Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Мария Владимировна непонимающе взирала то на мужчину, то на трупик змеи, то на неразбериху вокруг себя. Словно заблудшая душа посреди катастрофы, она не могла собраться с мыслями и предпринять верное — хоть какое-нибудь — решение. Её огорошило утверждение: «Это гадюка, госпожа».              Что значило это, произнесённое тоном, каким сообщают безутешную весть?              Разве эта тварь ядовита?              Разве укус опасен?              Женщина укачивала в своих руках разрывающуюся в крике девочку и не знала, что ей делать, как ей быть. Голова шла кругом.              Зал спешно покидали зрители, но ученицы спутались и не могли сообразить, куда им деться. Старшие воспитанницы понеслись следом за толпой, младшие попрятались за декорациями или портьерами, залезли в музыкальные инструменты или под сиденья. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то обливался слезами, а кто-то выглядывал дико, как маленький шуганный зверёк. К счастью, о них позаботилась Есения, которая собирала воспитанниц в группку, вытаскивая их, иногда брыкающихся, из своих укрытий. На помощь ей пришли несколько лакеев, что пробились через толпу.              Безуспешно оглядываясь на хаос вокруг неё: на толкотню в дверях, на Есению, лакеев и кричащих детей, Мария Владимировна растерялась и смотрела умоляюще, шепча бедной испуганной крохе на своих руках ласковые слова в безуспешной попытке её успокоить. Та сильно схватила её и уткнулась в шею. Женщина чувствовала, как сопли-слёзы стекают по её груди в тоненьком ручейке.              Ей пришла мысль осмотреть укус: вдруг там ничего серьёзного, а девочка лишь сильно напугана?              Мария Владимировна осела прямо на пол в своём прелестном кремовом платье, спиною загородив вид на умерщвлённую тварь; сначала подтянула малютке штанину бриджей до колена, затем сняла ботиночек и после чулок. Девочка завизжала. На щиколотке виднелись точечки-ранки от змеиных зубов и небольшой кровоподтёк.              Мария Владимировна не знала, что это значит. На первый взгляд выглядит не так страшно — чуть заметно покраснение, пятнистое, распространившееся вниз, к стопе. Однако малютка в её руках не унималась: и плакала, и дёргала ножкой, и выкручивалась. Мария Владимировна не знала, что предпринять. Сердце заволокло от ужаса, в мыслях беспорядочно мелькало лишь рассеянное: «Боже мой! Помогите! Она холодеет и исходит судорогами! Помогите мне! Боже мой! Боже мой!»              Одной рукой она удерживала ребёнка за пяточку, чтобы не брыкалась, а другой — прижимала за плечи к себе, укачивала и что-то шептала; она оторопела и молила о помощи.              — Покажите, — прозвучало у ней за спиной так неожиданно, что Третьякова шарахнулась. — Дайте посмотреть! — Тот неожиданный спаситель принёс свечу и нагнулся над ранкой, тщательно её рассматривая.              — Что? Что вы видите? — причитала Мария Владимировна дрожащим голосом, не в силах взять себя в руки.              — Держите её крепче! — приказал мужчина. — Аккуратнее со огнём, тюль легко вспыхивает. — И чуть отодвинул свечу от юбок платья, чтобы ненароком не загорелись. — Дайте её чулок! — Он вырвал чулок и промокнул место укуса от крови, чтобы точнее разглядеть.              Мария Владимировна целовала девочку в лоб тысячей поцелуев и молилась, молилась, молилась, мало разумея, какие манипуляции проводит неожиданный их спаситель. Важно одно: лишь бы они были действенными.              — Что вы видите, не томите, умоляю вас?..              Мужчина не отвечал на её вопрос, только промокал ранку от крови и всматривался в место укуса.              Девочка плакала не переставая, но уже не так громко — силы иссякли.              — Не могу утверждать, ничего не видно... — пробормотал мужчина. — Дайте её мне, нужно перенести в постель. Прикажите подать кипячёной воды, чистой.              Он подхватил ребёнка на руки и понёс к выходу из залы; в коридоре было столпотворение, однако мужчина пробирался быстро и решительно. Мария Владимировна с трудом за ним поспевала. Кто-то схватил её за предплечье, что крутанулась и чуть не упала. Перед глазами возник г-н Сухарев.              — Куда вы?              — Пустите! — попыталась вырваться Третьякова, но хватка была стальной — ни за что не разжать. Вечером она обнаружит на этом месте синяки. — Ученицу укусила змея! Дайте же мне уйти!              Чиновник кивнул, но не отпустил, проследовал вместе с ней, по-прежнему больно сжимая руку. Его шаги были размашистыми, что Мария Владимировна тащилась за ним следом, как привязанная консервная банка за телегой. На них оглядывались; позади слышалось: «Прошу поосторожней!» — когда кто-то из них задевал локтем или отпихивал. Мария Владимировна извинялась скомкано, себя не слыша.              — Направо! — подсказала Мария Владимировна, когда мужчина с ребёнком на руках заблудился, в какою сторону дальше. — В пятую по счёту дверь.              В спальне, специально выделенной для учениц школы, уже была Есения со своими питомицами. Завидев её, девушке сразу дали чёткие указания принести воды, а также чаю или морса, или лимонада. Она метнулась за порог исполнять порученье. Тем временем мужчина уложил малышку в её кроватку, пощупал пульс, приложил ладонь ко лбу. Мария Владимировна ожидала его вердикта с затаённым страхом. Забравшиеся в свои постельки воспитанницы притихли и шокировано взирали на разворачивающуюся сцену.              — Тебе больно, моя маленькая? — тихо-тихо спросила Мария Владимировна, отодвигая растрёпанные волосики с потного лба. — Сильно больно?.. Потерпи немножко, скоро пройдёт, поболит и перестанет. Да?.. Ты мне веришь?..              — Жжётся...              — Я знаю, знаю... но скоро всё пройдёт...              Мария Владимировна метнула вопросительный взгляд на их спасителя, тот мрачно покачал головой. Однако она не поняла, что это значило. Она боялась расценить этот жест.              — Мария, оставьте, это неприлично, — нагнулся к женщине г-н Сухарев с требовательной тирадой и намерением её увести. — Дайте разобраться в вопросе воспитательницам, ведь девочка — простая крепостная. Что о вас подумают? Что вы привязались к черни?..              Это Третьякову возмутило; она бросила гневный взгляд через плечо: «Идите вон, если я вас смущаю», — однако не произнесла ни слова в ответ, обозначила своё отношение выражением лица. Сухарев отстал.              В комнату ворвалась Есения с медным тазом воды (чтобы не обжечься, она держалась за края через полотенца) и губернаторша, нёсшая графин малинового морса.              — Господи Боже мой, Маша, что случилось? — вопросила Лаура Альбертовна прямо с порога. — Змея ужалила её?.. Вадим Петрович, как хорошо, что вы здесь! Каково ваше заключение?..              — Ещё неясно. Дайте мне платок, пожалуйста, — протянул мужчина раскрытую ладонь и тут же получил требуемое. Он смочил ткань в горячей воде, просил Марию Владимировну держать свечу близко к месту укуса, чтобы лучше разглядеть ранки. Тонкая щиколотка малютки покрылась шафраново-красноватыми пятнами и припухла. Вадим Петрович нагнулся и вновь стёр капельки крови, силясь рассмотреть, в каких местах они снова соберутся: просто полукругом или две, расположенные чуть в отдалении от общего ряда точечки тоже проявятся.              — Не дрыгай ножкой, моя сладкая. Потерпи ещё чуть-чуть, молю тебя. Дай нам посмотреть? — попросила Мария Владимировна малютку. В изголовье, на колени возле кроватки присела Лаура Альбертовна и зашептала ей что-то, стараясь успокоить и отвлечь.              Все ждали вердикта без движения и молча, лишь девочка скулила и г-н Сухарев ходил по комнате, мучимый абсурдностью ситуации. Он не разумел, с чего губернаторша, его будущая жена и исправник носятся над холопкой? Это же просто смешно!              «Отдайте её слугам! Не пристало господам корпеть над чернью!» — хотел он высказаться.              Вадим Петрович не торопился давать однозначного ответа. Через несколько минут, показавшихся вечностью, он выпрямился, дал указание Есении напоить больную и следить, чтобы она не дрыгала ногой. «Пуская жжётся, а ты терпи!» — строго-ласково сказал он малютке, а после указал женщинам на дверь.              — Не при детях будет сказано... — заметил он, и Мария Владимирова с губернаторшей вышли вслед за ним в коридор. Г-н Сухарев тоже.              — Не томите, — тонко попросила Третьякова, в естественном жесте схватив Лауру Альбертовну за руку и переплетя их пальцы.              — Гадюки, как вы знаете, ядовиты, однако их укусы не представляют серьёзной опасности для взрослого мужчины или женщины, — бесстрастно заметил исправник, будто читал лекцию перед дамами. — Однако с ребёнком всё иначе...              Г-н Сухарев на его речь поджал губы презрительно. В самом деле, несчастье с крепостной девчонкой его мало интересовало, а вся возня вокруг неё претила.              — Я тщательно осмотрел рану, — продолжил Вадим Петрович, — но не могу сказать однозначно. Один клык впился точно, иначе не было бы припухлости и гематомы. Однако сколько именно яда успела впрыснуть змея — неясно.              — Но что всё это значит?.. — вопросила Мария Владимировна слёзно. Право, она почти ничего не разумела, словно забыла родной язык и все русские слова ей стали чужды, превратились в пустые звуки без смысла. Ей было тяжело поверить, что в злосчастном букете оказалась ядовитая змея. Разве возможно такое? Букетик был так мил... Как он мог скрывать такую опасную ловушку?              — Если в организм девочки попало слишком много яда или она слаба здоровьем, то может не выжить, — произнёс исправник твёрдо. — Всё решится в ближайшие часы.              — Но как... как такое возможно?.. — заплакала женщина.              — В том-то и дело, Мария Владимировна, — как? Признаться, меня волнует тот же вопрос. Могла ли гадюка случайно попасть в букет? Или некто намеренно заложил её туда и удерживал до нужного момента? Тут уж открывается поле для моих профессиональных суждений, — заметил исправник. — Лаура Альбертовна, вы знаете, кто заказывал эти цветы?..              — Нет, нет, конечно... Я удивилась, что их вообще принесли... — схватилась за лоб губернаторша, почувствовав сильную головную боль. Мария Владимировна встревоженно на неё посмотрела. — Постойте, вы говорите, что змея не могла оказаться в букете случайно?..              — Я почти исключаю этот случай, хотя не могу ручаться полностью... Змеи не прячутся в букетах. Наверное. В этом я не эксперт, лишь любитель и рассуждаю логически...              — Вадим Петрович, то есть если кто-то намеренно вложил змею в букет, значит ли это, что подразумевал убить одну из воспитанниц?.. Они всего лишь дети, они не сделали никому зла!              — Немыслимо... Зачем это могло кому-то понадобиться?..              — При всё уважении, Вадим Петрович и дамы, но считаю: вы фантазируете, — вклинился г-н Сухарев. — Кому в голову может прийти желать смерти ученицам, безродным холопкам? Да ещё и в такой момент — сразу после спектакля при набитом зале высокопоставленных гостей. Это безумие! Я решительно отказываюсь в это верить.              — Возможно, ученица была лишь средством?.. — пробормотал исправник. — Впрочем, не станем забегать вперёд, иначе действительно — одно мыслетворчество. Лаура Альбертовна, советую вам не распространяться о том, что случилось. Умолчим, пожалуй, что змея ядовита и девочка укушена; притворимся, будто всё обошлось.              — Для какой цели?.. — робко спросила Мария Владимировна.              — Для многих, мне думается. Страшное происшествие, если умолчим, покажется лишь конфузом — все посмеются, напряжение спадёт. Вы ведь затеяли спектакль не потому, что вам нечем заняться? Не прав ли? Вот то-то и оно. Важно сохранить весёлость гостей. А если всё-таки тот, кто сложил гадюку в букет, узнает, что злодеяние не получилось, авось себя выдаст? Уж это предоставьте мне.              — Поддерживаю идею, распространяться не станем, — сказал г-н Сухарев. — Однако не тратьте своё время попусту на глупые выдумки, Вадим Петрович. Кому взбредёт в голову вредить безродной сироте таким страшным способом? Тем более школе? Нонсенс!              — Нонсенс, соглашусь, однако в несчастное совпадение поверить тоже непросто. Ладно, оставим пока, — твёрдо сказал исправник. — Я зайду проверить девочку через два или три часа. Скажите, чтобы давали ей много пить и не позволяли шевелиться.              Поклонившись дамам, он решительным шагом отправился прочь к гостям в залу доложить первые новости — уж ему-то наверняка без задней мысли поверят. Уездный исправник имел безупречную репутацию.       

❰ ... ❱

      Лаура Альбертовна приоткрыла дверь в спальню, чтобы подозвать Есению и передать ей указания. Девушка была взволнована, но собрана и готова выполнить в точности всё так, как её обяжут. Привязанная к воспитанницам столь сильно, Есения не мыслила иного пути, чтобы сделать для них всё и много больше возможного, потому сохраняла здравый холодный рассудок. Даже настояла на том, чтобы губернаторша своею рукой вывела записку доктору и отправили послание немедля, несмотря на то, что Вадим Петрович уверил в ненадобности. После спросила, может ли взять Палашку в помощницы, и, получив согласие, побежала вниз послать за лекарем, привести служанку и взять ещё питья для больной.              Мария Владимировна тем временем прошла в девичью спальню и пробежалась взглядом по всем ученицам: как маленькие обезьянки, они расселись каждая в своей постельке, ни хныкая, ни капризничая. Она обещала им, что после спектакля разрешит куролесить хоть всю ночь напролёт, не снимать костюмов и съесть столько сладостей, сколько в них влезет. Сейчас об этом не могло идти и речи. Напуганные слезами укушенной ученицы, хлопотами и мрачными взглядами взрослых, воспитанницы не смели и пискнуть. Лишь исполнительница роли Пака забралась полностью под одеяло и тихонько вздрагивала, плакала и талдычила, что это в её букете была змея и её должны были укусить. Мария Владимировна подошла успокоить. Обняла сжавшийся в рыданиях комок и тихо что-то шептала, пока другие ученицы не сподобились переползти на её кроватку и тоже прижаться своими тёплыми пухленькими телами — бок о бок всегда покойней.              Возвратилась Есения вместе с Палашкой и старшими ученицами. Мария Владимировна оглянулась на то, как губернаторша поцеловала в горячий потный лоб больную девочку. В своей манере вновь раздавала какие-то указания, переняла у Есении какую-то склянку.              С Марией Владимировной вышла в коридор.              — Милая, тебе нужно успокоиться, на тебе лица нет, — наклонившись, шепнула Лаура Альбертовна поражённая бледностью женщины; а после, громче и любезно, обратилась к чиновнику: — Алексей, будьте добры, принесите нам вина или что найдёте.              Тот кивнул и удалился. Губернаторша завела женщину за угол и протолкнула в распахнутую дверь. В хорошо освещённых коридорах бродили гости; никому не следовало видеть Марию Владимировну в её состоянии, если они намерены вывернуть историю в смешной конфуз и сделать пустяком.              За дверью оказался тесный хламовник со стеллажами и расставленным по ним ненужным старьём: картинами, подсвечниками, посудой, вазами, креслами, оружием и прочем. Лунный свет из маленького пыльного оконца пробивался еле-еле, почти не освещая предметы и фигуры женщин.              Мария Владимировна прислонилась к двери и стала тихо по ней съезжать, будто у ней закружилась голова и ослабли ноги. Предусмотрев подобный исход, губернаторша наскоро раскрыла крышечку склянки и подсунула бутылёк Марии Владимировне под нос. Та резко отстранилась, ударившись макушкой о дверь.              — Ну что ты, что... — спросила Лаура Альбертовна, усадив женщину на сундук и поглаживая её по спине. — Всё образуется, ничего не случилось фатального, но сейчас нам нужно собраться и выйти к гостям всё объяснить.              — Не заставляй... — отвернулась Третьякова, голос её дрогнул. — Я не могу пойти и улыбаться, и шутить, и беседовать, как ни в чём ни бывало. Лаура, я не могу... не могу... не настаивай, я прошу тебя...              Губернаторша могла лишь догадываться, какой ужас и внутреннюю борьбу женщина испытала за пережитый час. Потеряв трёхгодовалую дочь при схожих обстоятельствах — из-за пустякового несчастного случая и обострившейся впоследствии болезни, Мария Владимировна будто вновь окунулась в роковые воспоминания. Однако теперь сердце её не то онемело, не то вовсе вырвано; женщина его совсем не чувствовала. Она замерла, оцепенела, словно набитое паклей чучело.              Подумала, что всё внутри прекратилось. Внутри — пустота.              Однако тут же тяжкие судорожные рыдания с болезненной силой исторглись у неё из груди... Отвернулась от губернаторши, стыдливо стараясь заглушить их. Всё её тело вздрагивало и поднималось, как только что пойманная птичка... Корсет давил, она не могла вздохнуть, как желала. Всё плыло перед глазами.              — Маша... ради бога... — твердила над ней г-жа Лукина. Нагнувшись, она попыталась прижаться и обнять, но та не давалась. Опасалась, что вновь подставит ей нюхательную соль. — Пожалуйста, иди ко мне, у тебя потрясение...              Не имея возможности укрыться, Мария Владимировна прильнула к губернаторше. Ей сделалось неловко — привыкшая справляться с горем в одиночку, не могла принять иной души с собою рядом, хотя всё-таки поддалась. Уткнувшись носом ей в шею, чувствовала, как хрустит жемчуг, как руки Лауры гладят ей бок и спину, а губы приложились к волосам.              — Всё образуется, она сильный ребёнок и справится с простым укусом гадюки, — уверяла Лукина. — Маша, вот как поступим. Сейчас подымешься к себе, полежишь часок-другой. Если не станет лучше, не принуждай себя. С Татьяной Алексеевной сумеем объяснить твоё отсутствие — делов! повздыхают и не заметят. — Губернаторша помолчала, ожидая: вдруг что скажет? Но после продолжила уже про другое: — Какое ведь крушение надежд, правда? Мы с тобой так полагались на успех...              Мария Владимировна закивала. Ей следовало взять себя в руки. Усилием воли она заставила себя высвободиться из объятий, отлипнуть от шеи, чтобы сесть прямо и более не выказывать слабости. Стёрла слёзы. В самом деле намеревалась поступить благоразумно, но вместо — совсем оплошно. Прильнула губами к её губам в спасительном, скорбном и извинительном поцелуе. Робко и неуверенно она будто молила не отсылать её, не отходить от неё ни на шаг — она так долго была одна, что более не выдержит. Ей так недоставало тепла и близости. Всеми крючками схватилась за неё, чтобы удержать как можно дольше, пока леска не порвётся — и одна от другой не откажется. Мария Владимировна просила её: «Останься, останься, останься» — но первой же вывернулась, когда дверь коморки распахнулась, ослепив их светом коридорных ламп.              — Вы здесь, а я с ног сбился, — недовольно произнёс г-н Сухарев. — Вас все потеряли, Лаура Альбертовна, Мария Владимировна. Идёмте?              Женщины исподтишка переглянулись: «Видел ли он их?»              Третьякова поправила складки юбки, лёгкий тюль пришёл в нужную форму. Заметила маленькое коричневое пятнышко у подола: запёкшаяся кровь с щиколотки ученицы, и понадеялась, что кроме неё никто не приметит, тем более, что сделать с ним ничего сейчас нельзя. Она вышла из хломовника первой и лёгкой поступью, готовая притворяться и принужденно улыбаться гостям, если от неё требуется задурить им голову. Школа по-прежнему нуждалась в финансировании, а слезами — если, поджав хвост, сбежит плакать к себе в спальню, — делу не поможешь.              Она подала руку Лауре Альбертовне, когда та переступала через порог, чтобы с ней же и остаться. Однако губернаторша предложенную ладонь проигнорировала, притворившись, что не заметила.              — Поднимайся к себе, — мягко отозвалась она. — Если что-то потребуется, пошли мне через слуг.              — Нет, пойду к гостям всё же. Мне много лучше. — Она хотела взяться за локоток губернаторши — вроде бы это прилично? Однако г-н Сухарев ухитрился вклиниться раньше. Отказываться от его любезности Марии Владимировне было некрасиво.       

❰ ... ❱

      Перед тем как войти в залу, Мария Владимировна осмотрела себя в зеркале. Несмотря на внутреннюю борьбу, внешне она была по-прежнему изумительно хороша — кремовое платье с перламутровым отливом и тонкими складками струилось к полу, словно сказочный водопад, талия узка из-за корсета. Грудь полная и плечи точёные, как если бы были вылеплены искусным ваятелем. В молочных волосах, собранных в сложную причёску, вставлены мелкие белые цветочки, лишь завитая пружинкой прядь свисала от затылка к шее. Её прелесть была в естественности и нежности, которые остались неизменны. О терзаниях говорил лишь нервический блеск в глазах.              Вошли к гостям почти одновременно. Лаура Альбертовна чуть вреди, потому первой была втянута в круговорот обсуждений. Её увели тут же расспросами. К Марии Владимировне с г-ном Сухаревым подскочила встревоженная графиня Розенберг:              — Милочка, вы были совсем близко, скажите правду — как всё случилось? Я совсем растерялась и даже не сразу разобрала происходящее. Крики, визги, грохот! Повсюду! А говорят, ученицу укусила змея!.. Откройте мне правду, я вас заклинаю! Нас не выпускают из поместья, Татьяна Алексеевна удерживает нас, но как же... если здесь змея, мы в опасности. А мои племянницы, пощадите хотя бы их!              Сначала Мария Владимировна даже не представляла, как сумеет открыть рот и что-либо вымолвить — как возможно щебетать, когда за дверью в конце коридора мучается безвинная душа? Глубоко вздохнув, женщина себя обязала, и вот успокоительная улыбка засияла на её розовых губах:              — Ах, дорогая Любовь Алексеевна, вам не стоит, абсолютно не стоит тревожиться! Змею сразу же убил Вадим Петрович, наш уездный исправник, и на этом опасность исчерпана. Право слово, давайте я предложу вам лимонаду, — она обратилась к своему спутнику: — Алексей, принесите, пожалуйста, дамам по бокалу. — А затем вернулась к графине: — Вы себе накрутили невесть что. На деле это был лишь ужасный, ужасный конфуз! Ничего серьёзного!              — Такого мы предусмотреть не могли! — хохотнула графиня Розенберг, будто бы державший в напряжении кулак выпустил её и она наконец расслабилась. Графиня легко доверилась обаянию собеседнице, подумав, что столь прелестная женщина обманывать не станет. — А что ученица? Её правда укусили?              — Да, но ничего опасного, поверьте. Малютка просто сильно испугалась — не каждый день кусают змеи, но теперь всё хорошо. Есения утихомирила. Девочки в спальнях уже празднуют успех спектакля.              Графиня продолжила что-то живо кудахтать, разнося вести до слуха остальных гостей. Мария Владимировна улыбалась мило и живо, когда внутренне не могла поверить, сколь просто ложь скользнула с её языка. Она оглянулась на г-на Сухарева, что принёс им напитки, а после — на толпу. В настроениях гостей ощущалась нервозность, но, не имевшая подпитки, превращалась в дёрганную весёлость. Гости говорили громче и развязней, без меры налегали на шампанское.              — Каков финал! Дико, но чудо! Когда ещё нам теребили так нервы, скажите, господа? Просто восторг! — распалялся господин Перевозчиков, крутя перстень на своём мизинце. — А, вот что значит — вмешательство судьбы. Расскажешь приятелям: помрут со смеху!              Компания господина Перевозчикова поддержала, все нервно посмеялись. Мария Владимировна отошла, чтобы не слышать.              «Как они могут! В поместье умирает ребёнок, а они гогочут! — запальчиво подумала Третьякова. — Если бы это была чья-то здесь дочь, никто бы не осмелился даже улыбнуться, но это лишь крепостная... до неё нет дела...»              Со спины к ней подскочила Татьяна Алексеевна и тут же ухватилась за талию, уводя за собой.              — Прошу прощения, Алексей, я ненадолго у вас её похищу, — со сладкой улыбкой пролепетала хозяйка поместья, всучив мужчине обратно бокал лимонаду, который он подал.              Скороговоркой Полякова обратилась к своей спутнице:              — Я всё знаю, мне доложили, но, как видишь, пытаюсь всё уладить — паника гостей исчерпала себя, слава богу! И вроде бы всё возвращается в прежний лад. Люди испытали событие, такое надолго останется в памяти, но нужно гнуть свою линию — случился пустяк, не более.              — Вы верите в случайность со змеёй? — шёпотом спросила Третьякова.              — Нет. Я почти ничего не мыслю в змеях, кроме того, что они гадкие, но могу утверждать хоть в суде, что тварь не будет прятаться в букете столько часов подряд. Её вложили специально... — с беспечной улыбкой заявила Татьяна Алексеевна, чтобы никто вокруг не догадался о предмете их беседы. Однако Третьякова чувствовала её волнение... чуть ли не бешенство. — Да ещё укус гадюки почти безопасен для взрослых, но зачастую смертелен для ребёнка. Маша, я не верю, что говорю об этом, но похоже так и есть — кто-то задумал сорвать спектакль, убив ученицу.              — Это безумие...              — Согласна. Средство что ни на есть ужасное, вероломное, кто мог пойти на такое?.. — вопросила она дрогнувшим голосом. Полякова отвернулась к окну и смахнула слезу, чтобы — не дай боже! — кто-нибудь заметил.              — Татьяна Алексеевна?..              — Да?              — Зачем вы пригласили на спектакль Аглаю Павловну Крещенскую?              Хозяйка поместья обернулась к женщине резко, со сведёнными бровями и требованием объясниться.              — Я видела её, когда мы входили в залу перед началом спектакля. Не могла ошибиться, я легко её узнала, а ещё помню поимённо список гостей — проверяла ведь пригласительные карточки. Там она не значилась.              — Ты уверена, что видела её и не перепутала ни с кем? — схватила Татьяна Алексеевна спутницу за запястье, но та не обратила внимания на болезненную хватку.              — Уверена.              Татьяна Алексеевна привыкла отдавать предпочтение фактам, но не пространственным рассуждениям. Выстраивание логической цепочки в данном случае давалось с трудом, однако всё, что им на данный момент было известно о помещице Крещенской, а точнее — какие подозрения они имели, а также ужасающий случай со змеёй, который понаблюдали воочию, выливалось лишь в сомнительное убеждение. Убить ребёнка прилюдно — ради чего? — могла лишь настоящая и с развращённым воображением психопатка.              Весь ужас ситуации, если бы змея свершила первоначальное намерение и впилась девочке в шею, не укладывался в голове.              Как возможно такое спланировать?.. Как возможно такое желать?..              Татьяна Алексеевна наскоро в уме пробежалась от общей идеи к тонкостям исполнения, но пришла к загвоздке: чтобы положить в букет змею, нужно иметь доступ к её прислуге, ведь они подготавливали цветы перед тем, как представить их публике и вручить юным актрисам. Однако её люди сколько ей служат? Все проверенные. Или нашёлся иной способ? Какой?              «Какая сумятица всюду: в зале, в мыслях! Нельзя собраться...» — досадовала Полякова, пока Мария Владимировна тревожно оглядывала толпу, силясь разглядеть в ней незваную гостью. Крещенской в зале не было.              Дали звоночек к ужину. Собравшиеся на празднество затолпились по направлению к столовой, намереваясь обсудить испытанное за кушаньем, предоставить свои впечатления вкупе с измышлениями и послушать чужие.       

❰ ... ❱

      Гости легко проглотили успокоительную ложь, распространённую самыми уважаемыми людьми губернии. Никто не смел спорить, согласились, успокоились, стали почивать. Благо, Татьяна Алексеевна крайне разборчива в питании и всегда изобретает неожиданные блюда. Интерес сместился на поданные кушанья, а спектакль и недоразумение со змеёй, внутренние перипетии отошли на второй план. Впрочем, ненадолго. Разговоры вновь вернулись к испытанным событиям. Однако сдобренные ужином и порцией вина с шампанским, гости расслабились окончательно и уже считали, что вечер успешен во всех отношениях. А случившийся конфуз — это только-то конфуз, о нём можно будет поведать в красках приятелям или отправить письмецо подруге. Для расстройства причин нет.              Во главе стола, по обыкновению, была хозяйка поместья, рядом с нею уселся генерал Йозефавичус, за которым следовало беспрестанно следить, чтобы он не перебрал спиртного; тут же губернаторская чета — как всегда неразлучные; напротив них — создательница сегодняшнего вечера Мария Владимировна со своим спутником, г-ном Сухаревым, имеющим серьёзные на неё виды. Поодаль усадили уездного исправника Вадима Пётровича — изменили рассадку в последний момент, во-первых, потому что для всех присутствующих он слыл избавителем от напасти — змеи, следовало уважить, а во-вторых, потому что тоже был в курсе дела.              Беседа была оживлённой благодаря красноречивости генерала и губернатора. Будто два конкурирующих антрепренёра, они не замолкали, считая за долг развлекать присутствующих дам смешными историями, а то больно они кислые.              Мария Владимировна могла, не скрываясь, наблюдать за сидящим напротив г-ном Лукиным и его женой и дивиться, и даже завидовать лаконичности их отношений. Супруги за столько лет брака хорошо изучили повадки друг друга, привычки и предпочтения; им не нужно было заканчивать предложения, чтобы просить другого подать краюшку хлеба или графин с вином — понимали с полуслова; со стороны посмотреть, их чета — это благонравный пример союза любви и уважения. Лаура Альбертовна иногда что-то тихо говорила губернатору, в ответ Александр Семёнович либо улыбался, либо картинно хмурился и даже поцеловал её пару раз в щёку, ближе к мочке уха. Супруга игриво оттолкнула его плечом, чтобы отлип; что-то сказала. Третьякова прочитала по губам: «Перестань на людях, щекотно...»              Помертвев, Мария Владимировна опустила взгляд в свою тарелку. Она смутилась, запуталась.              «Как может отвечать на мои касания, а потом ворковать с мужем, будто всё творимое было сделано не ею, а какой-то иной, чуждой запретных отношений, женщиной?»              С трудом понимала, как Лаура Альбертовна могла переносить положение обмана пред мужем и легко принимать его ласки.              Низость, по мнению Третьяковой, даже была не в том, чтобы в тёмном хламовнике воровски срывать с её губ поцелуи, а в том, чтобы продолжать вести свою жизнь на прежний лад.              «Я ей забава, ручная зверушка, которой тешутся...»              Вдруг почувствовала себя страшно одинокой, а всё вокруг — лоск их одежд, складные речи, улыбки, благосклонные взгляды — приторным. Ей захотелось уйти, но мешали обязательства вкупе с рамками приличия.              Среди оживлённых гостей Мария Владимировна была отверженной. Очень, очень одинокой. Ощущала себя посаженной в витрину фарфоровой куколкой; кричит, но ни один мускул не дёргается. Её даже не слышат, лишь любуются внешностью.              Вновь случайно скользнула взглядом по чете Лукиных, и подлое чувство заегозило где-то в глубинах души.              «Обида?»              «Нет, хуже...»              С самого начала Мария Владимировна воспретила себе ревновать, попросту не имела на это никаких прав. Долго отнекивалась, если то вдруг возникало. Для себя уверилась, что ревность — это бесовское, чернит сердце и заставляет всю любовь свою возненавидеть люто, скверно, по капле. Их отношения с Лаурой Альбертовной порицаемы и церковью, и обществом, и людом; потому она ничего от неё не требовала — не смела. О какой верности могла идти речь в их положении? Это опрометчиво изначально, лживо с корней. Для себя прочно решив, что не опустится до этой душевной скверны и станет доверять безусловно, Мария Владимировна сейчас утратила всякую опору в убеждениях. Она боялась признать, боролась отчаянно, но, опять взглянув исподлобья на их милости друг другу, сдалась. Ревновала. Пошло, ядовито и низко.              Как бы хотела бросить из себя и любовь, и ревность, и всё их связывающее, хоть бы отодрав кусок? Пускай утратит способность чувствовать! Пускай! Однако не могла избавиться... мучилась, но не могла.              Совершенно дурная идея пришла ей в голову в естественном порыве сделать отчаянно-спасительную вещь: тут же, при губернаторше и иных свидетелях, дать согласие на брак господину Сухареву, чтобы они стали, наконец, в равных положениях.              В исковерканном умозаключении существовала исковерканная здравость: если самовольно заключит себя в оковы брака, не посмеет их нарушить. Помучается. Перетерпит. Низменное влечение к женщине пройдёт. Вскоре избавится от внутренней гнусности, исповедается и опять обретёт душевное спасение. Путь прост, нужно лишь решиться следовать ему.              Обернулась к г-ну Сухареву с вопросом:              — Как ваши карьерные сдвиги, Алексей? Вас уже можно поздравить с повышением?              Чиновник не ожидал, что Мария Владимировна вдруг проявит к нему благосклонность, когда нос воротила весь вечер. С испугу и радости чуть ли не подавился. Пока быстро-быстро пережёвывал еду, губернатор, услышавший вопрос, ответил за него:              — Всё так, Мария Владимировна. Буквально сегодня утром с прочей корреспонденцией получили депешу, — огласил Александр Семёнович новость довольно. — Ну, всей конторой уже отпраздновали бокальчиком. — Зашептал театрально жене: — Ларушка, не серчай, ведь повод значительный. Ну?              — Благодарю, что подтвердил, а то сомневалась, — сурово ответила Лукина. В отношении к пьянству она была с мужем строга.              — Лаура Альбертовна, перестаньте вы это бабское... — начал генерал Йозефавичус, подливая себе и своей даме вина из графина. Быстро сообразил, что опростоволосился и ляпнул лишнего, ойкнул и утих.              — Я прошу прощения? — тут же подхватила Татьяна Алексеевна, сложив руки на груди — ей-богу школьная учительница. — Что вы хотели сказать под «перестаньте вы это бабское»?              — Не намеревался оскорбить, право слово... Лаура Альбертовна, вы ведь поняли, что я имел в виду?              — Увы, нет, не поняла. Разъясните, пожалуйста.              Генерал раскрыл рот и вновь захлопнул, понадеявшись, что Лукина пойдёт на поводу и прикроет; однако женщина со своей истинно женской натурой встала на сторону подруги, выставив его в ужасное положение.              Завязалась баталия: то ли шуточная, то ли нет. Татьяна Алексеевна наседала, генерал неумело оправдывался. Ей-богу, дрессировщица и старый ленивый тигр. Со стороны наблюдать очень смешно, и сидящие рядом увлеклись их перепалкой, подбрасывая те или иные аргументы то хозяйке поместья, то генералу.              — Мария Владимировна, — наклонился к женщине чиновник, — наверное, я не вправе требовать вашего ответа прямо сейчас — всё-таки нынешний день суматошный. Возможно, вы до сих пор шокированы. Однако вскоре всё уляжется, ваши обязанности при школе выполнены — и выполнены превосходно, не считая, конечно, последнего инцидента. Хотя за него не виню ни в коей мере, никто не мог предусмотреть такой несчастный случай... Совпадение один на миллион... — говорил Сухарев, вдруг поняв, что запутался и отклонился от главной мысли. — Я хочу вам сказать, что мои намерения в отношении вас по-прежнему тверды. Я готов добиваться вас, сколько потребуется, и отсрочил свой отъезд, насколько было возможно.              «Сказать ему? — нерешительно рассудила Третьякова. — С места в карьер, чтобы махом пресечь искушение?»              Наверняка Мария Владимировна дала бы согласие прямо сейчас, с дерзостной ухмылкой вручила бы свою жизнь чиновнику, без сожаленья бросилась бы грудью на этот шип, если бы... если бы Лаура на неё в то мгновение смотрела. Однако губернаторша была занята перепалкой генерала и Татьяной Алексеевны и не обращала на неё никакого внимания.              «Погублю себя, а ей не будет и дела...»              Собралась с мыслями.              — Не выпускаю из памяти ваших слов, Алексей, но вы правы, не могу дать ответа сейчас — голова идёт кругом, сколько произошло за вечер, — произнесла Мария Владимировна с грустной благосклонной улыбкой. — Поздравляю вас с повышением по службе, уверена, вы этого заслуживаете.              — Благодарю.              Он хотел что-то ещё сказать, но к Марии Владимировне подошла Есения, встревоженная и мрачная. Татьяна Алексеевна с Лаурой Альбертовной въедливо на неё уставились: вдруг какая-то новость о состоянии ученицы. Есения шёпотом начала со слов: «Простите, что отвлекаю вас от празднества, Мария Владимировна, но имею подозрения насчёт вашей горничной...» — но не кончила, её прервал генерал.              — Присядьте, присядьте, барышня, — стуча по бокалу вилкой, проголосил генерал Йозефавичус. — Вон, поодаль, на скамейку, туда, у стены. Не мешайте мне.              Куда деваться? Есения послушалась.              Генерал важно выпрямился, поправил мундир и прочистил горло. Все присутствующие в зале на него уставились в ожидании: его считали, конечно, за чудака, однако уважали за редкие мудрые мысли, щедрость, крепкое словцо и прошлые заслуги перед отечеством. Теперь умолкли, готовые слушать.              Что же, генерал решился.              Чересчур долго выбирал момент, рассчитывал годами, как опытный стратег, однако в данную минуту наплевал на всё — должен сознаться непременно.              Начал торжественно:              — Татьяна Алексевна, вы есть хозяйка этого прекрасного вечера, его главное украшение, и я поклоняюсь перед вашим умением собрать нас здесь всех, и накормить сдобно, и развлечь. Господа и дамы, согласитесь, пьеса вышла фееричной, а концовка — вовсе глубоко впечатляющей! Впала и в память, и в душу, как говорится!              Он сверкнул глазами публике, и те закивали одобрительно, посмеялись.              Татьяна Алексеевна не находила себе места. Она заранее поняла главную линию этой речи. Конечно, она поняла — женщины всегда такое предчувствуют. Однако не могла прервать, паровоз уже нёсся со всей скоростью по недостроенным рельсам.              — Мы с вами знакомы давно. Ещё юнцом я поразился вашей красотой, но не решился... тогда, я всем скажу историю, слушайте! мы были не ровня. Татьяна Алексевна — состоятельная и с приданым, а я ещё служил в гвардии без чина и отличий. Помню, меня отправили в Ташкент с опасной миссией, где я определил про себя: если выживу, женюсь! — Генерал обернулся на Полякову посмотреть реакцию, ведь впервые заговорил пред ней об этом. — Я выжил. Вернулся невредимым. Устремился исполнить данную себе клятву и с надеждой построить своё дворянское гнездо. Но вы, моя голубка, уже были отданы другому! Я маялся, был несчастен, но что поделать?.. Законы Божьи непреложны. Вы приняли мою дружбу — единственное, на что мог рассчитывать, и прошёл с вашей дружбой всю жизнь, тая́ совсем иное чувство внутри. Теперь я готов сознаться, час пробил. — Генерал набрал воздуха побольше и выдал: — Татьяна Алексевна, я люблю вас всей душой и протащил эту любовь через долгую свою жизнь. Примете ли вы мою любовь? Примете ли вы меня? Татьяна Алексевна, станьте моей женой.              Все затаили дыхание.              С лица Татьяны Алексеевны ушла вся краска. Женщина потерялась вконец перед генералом и толпой зевак, что смотрели на них любопытно и с точно такими же выражениями ленной заинтересованности, как сегодня следили за спектаклем.              Она медлила и мялась.              — Я... я должна дать ответ прямо сейчас? — осторожно поинтересовалась Татьяна Алексеевна, глядя на свои сжатые в замок под столом руки.              — Не долго ли я ждал, не долго ли мучился? Уважьте, Татьяна Алексевна, ответьте сейчас.              Полякова осмотрела всех гостей с принуждённой улыбкой: странные выражения увидела в лицах бесчисленных незнакомцев, лишь в близких подругах она разглядела ошеломление и... сочувствие?              Татьяна Алексеевна не могла вынести, прошла взглядом вскользь...              Не решалась, но осмелилась.              Взглянула в лицо Есении.              Девушка сидела с ровной спиной, будто натянутая струна. Губы сжаты в тонкую линию, глаза — честные, полные всепринятия. Она покорно ожидала от женщины разрешения своей судьбы.              — Куда же ты смотришь, Таня? — оборвал генерал. — Я весь перед тобой, во мне ищи ответа.              Татьяна Алексеевна подняла взгляд и посмотрела в знакомые глаза генерала. Чуть-чуть пьяные и, несомненно, пёсьи. На душе — сумятица страшная. Она вымолвила ответ, сама его не расслышав. Между тем для всех близсидящих он был отчётливым. Губернатор первым завопил: «Горько! Горько!» — со всех сторон его поддержали. Татьяна Алексеевна запричитала: «Перестаньте, умоляю! Это же варварство!» — но кто её слушал? Генерал слишком долго ждал этого момента.       

❰ ... ❱

      Для всех присутствующих это был и шок, и радость, и дикость! Молодёжь посмеивалась сконфуженно: ишь чего на старости лет удумали! Старшее поколение не находило в браке генерала с хозяйкой поместья ничего предосудительного. Напротив, давно пора было! Ошеломительная новость подпитала положительный настрой за столом, гости вовсе расслабились, шутки стали более колкими, остроты прямо на злобу дня, смех громче и развязнее.              Мария Владимировна обернулась на скамейку, где ранее притаилась Есения, но девушки там уже не было. Увидев шлейф её платья в дверях, Третьякова рванулась за ней. Извинившись скомкано, покинула чуждую ей компанию и была даже рада этому освобождению. Однако не смогла распознать, куда Есения умчалась. В поместье было столько комнат, где спрятаться, что для бывшей крепостной, изучившей его вдоль и поперёк, найти укрытие не стало непосильной задачкой. След простыл. Мария Владимировна оглянулась рассеянно, даже спросила лакеев, но никто не видел, куда убежала.              Возвращаться в залу к гостям ей не хотелось отнюдь. Направилась в спальню к ученицам проверить больную и какой настрой у остальных.              Девочки были предоставлены сами себе: ни Есении, ни Палашки, ни m-lle Буше, которая, очевидно, ожидала скрыть свою причастность к школе, выдав себя за особу привилегированного положения для своих тщеславных надежд на замужество. Всё-таки стоит вновь заговорить с Поляковой об увольнении французской музыкантши: попустительское отношение к обязанностям расхолаживает и всех остальных. В итоге что? В трудную минуту за младшими воспитанницами приглядывают старшие, — и никто иной.              На уставших лицах учениц тут же воссияли скромные улыбки, когда Мария Владимировна заглянула к ним в спальню. Они слушали историю — в руках старшей девочки была книга, которую она закрыла, подложив пальчик между страницами, чтобы не потерять, где остановилась.              — Вы одни здесь? — спросила женщина приглушенно, когда оглядела всех и каждую по отдельности. — А где Палашка?              — Ушла.              Мария Владимировна внутренне подосадовала: дрянной служанке же приказали быть при ученицах, вот куда запропастилась? Поджав губы, Третьякова прошла внутрь спальни, конечно, сразу к постельке больной. Зацепившись взглядом за щиколотку, внутренне ужаснулась: ножка опухла, покрылась синюшными пятнами и, должно быть, по-прежнему жгла огнём или ныла. Смотреть страшно. Мария Владимировна проверила, есть ли жар — он был, сильный. Села в изголовье, приглаживая девочке волосы.              — Ну как ты, моя сладкая?              — Тошнит... — вяло ответила воспитанница. — Злая змейка укусила меня.              — Злая, очень злая... но ты потерпи немножко, скоро всё пройдёт... — успокоительно говорила Мария Владимировна, хотя внутренности ей заволокло страхом — в её объятиях малютка была горячей, как уголёк, вся вспотела и с трудом держала веки открытыми. — Ты у меня ведь храбрая девочка и справишься с этой болячкой, согласна? Ты ещё всем покажешь...              — Я выучу стих.              — Конечно, выучишь, прочтёшь мне и Лауре Альбертовне. Мы с радостью тебя послушаем...              Девочка закивала настойчиво, затем протянула ручку посмотреть складки платья Третьяковой. Осторожно мяла и тёрла ткань в пальчиках, исследуя, как прихотливо переливается в свете свечи тюль. Затем подняла воспалённые уставшие глаза на свою благодетельницу, робко сказала:              — Вы очень красивая, как из сказки, как царевна. Вы были на балу?              — Можно сказать и так. Я бы назвала это званым вечером. — Марии Владимировне почему-то стало неудобно поминать спектакль, боясь вызвать болезненные воспоминания.              — И танцевали?..              — Сегодня никто не танцует... — улыбнулась она расспросам.              Девочка расстроилась, ей непременно хотелось, чтобы танцевали. Посмотрела строго с желанием задать какой-то новый вопрос, однако не дали — в спальню зашли губернаторша, Вадим Петрович и только-только приехавший уездный лекарь. Тот самый, что несколько месяцев назад выписал Марии Владимировне рекомендации на целый листок, а всем остальным — генералу, графине и Поляковой — поручил ежедневно совершать моцион на свежем воздухе и следить за питанием. Однако при первом взгляде на Марию Владимировну он её не признал — до того изменилась; лишь когда женщина с ним поздоровалась, недавний студент сконфузился и удивился её преображению. И ещё сильнее упрочился в своих знаниях дела.              — Что же, давайте я осмотрю пациентку, — начал доктор без лишних прелюдий. Поднёс свечу к щиколотке, осмотрел тщательно, затем померил пульс, заглянул в зрачки, горло, оценил навскидку температуру тела. Спросил: — Яду не отсасывали?..              — Нет, этой меры предпринято не было...              — Зазря, зазря... Могло облегчить выздоровление...              Вадим Петрович взглянул на доктора, как на шарлатана. «Выделывается, а хоть чего смыслит?» — подумал он с недовольством.              — Могу заверить, что серьёзной опасности для жизни не представляет, отёк спадёт через несколько дней. Жар, вероятно, продержится ночь, но к утру будет легче, — докладывал доктор губернаторше свою профессиональную позицию. — Смачивайте виски уксусом раз в полчаса. Настаиваю на обильном питье, можно воду с сахаром или морс, как теперь.              — Я не хочу, тошнит... — захныкала малютка.              — Тише-тише, нужно потерпеть... — уняла её плачь Мария Владимировна, чтобы не пропустить, что говорит доктор.              — Укусы ядовитых змей проходят даже у детей, если организм не ослаблен. Однако смертельные случае тоже известны науке. Ваша девочка должна справиться. Могу обнадёжить выздоровлением при соблюдении постельного режима и моих рекомендаций. Если состояние станет хуже, пошлёте записку, я приеду.              — Я бы просила вас остаться, но в поместье ни одной свободной комнаты...              — Ничего, ничего, Лаура Альбертовна, я прибуду по первому зову. Таков врачебный долг.              — Я вас благодарю сердечно, что сорвались посреди ночи и явились без промедлений...              — Не стоит, право. Провожать не нужно, дорогу найду.              Когда уездный лекарь скрылся за дверью, г-жа Лукина обратилась к Вадиму Пётровичу. Их было еле слышно.              — Вы с ним согласны?..              — Я не врач, извольте... И не могу брать на себя ответственность за жизнь ребёнка...              — Перестаньте. Что бы мы делали, не подоспей вы вовремя?..              — Врачеванием пусть занимается обученный на это, а я только исправник, — настоял Вадим Петрович. — Моё дело иное.              — А что касается вашего дела, раз о нём заговорили?.. Есть подвижки или вы полагаете, что лишь несчастное стечение обстоятельств?              Мужчина помедлил. По привычке потянулся к портсигару достать самокрутку, но вовремя опомнился — всё ж таки не стоит дымить в детской. Не справился с неловким жестом, заговорил:              — Лаура Альбертовна, вы знаете, скольким я вам обязан, однако придерживаюсь принципов конфиденциальности вне зависимости от обстоятельств. Преждевременное изложение фактов часто вредит ходу дела, потому предпочту умолчать. Прошу вас положиться на моё честное слово и профессиональную репутацию — если это не злосчастный конфуз, а умышленно, я выясню содержание преступления, вычислю виновного.              — Что же, в таком случае я на вас полагаюсь...              Чинно дёрнув подбородком, исправник удалился. Покумекать-покурить в одиночестве требовалось непременно: чутьё твердило, что дело запутанное и скверное. Ещё ему было жаль малютку, — и что, если крепостная? Не человек она разве? Ушёл на крыльцо, где никто бы ему не мешал.              Тем временем губернаторша подсела к больной ученице на постельку; одной рукой оперлась на матрац, другую положила Марии Владимировне на бедро в простом и естественном жесте. Третьяковой стало неприятно. Эта белая изящная рука с серебряными кольцами и аккуратно подстриженными ноготками на её бедре показалась рукою трупа, захотела скинуть, но терпела — при ученицах это стало бы заметно и неприлично.              Лаура Альбертовна мило беседовала со своей маленькой воспитанницей, и несмотря на болезнь и слабость, кроха улыбалась, что ей оказывают столько внимания. Губернаторшу вдруг ужаснула мысль, столько времени она занималась совсем не тем: корреспонденцией, визитами, налаживанием выгодных для школы связей, счетами расходов и приходов, конторскими книгами и иной бумажной волокитой, когда как должна была проявлять к своим питомицам внимание и чуткость. Никакое образование не сделает их достойными барышнями, если будут совсем лишены любви.              Ведь она имела в себе эту любовь и была готова безвозмездно отдавать её.              Поцеловала воспитанницу в раскрытую ладошку, затем встала уйти, потянув за собой и Марию Владимировну — всё-таки удалиться от гостей раньше времени не имели права, у них были обязанности.              — Читать ещё будете? — спросила у старших учениц. — Ладно, только недолго... ночь на дворе, укладываться пора. Если голодные, спуститесь в кухню сами и возьмите, что приглянётся. Спите при свече и сиделку сами выберите. Чуть что — зовите.              — Да, госпожа.              — Может быть, зайдём ещё к вам проведать.              — Мы присмотрим, будьте покойны, пожалуйста.              Лаура Альбертовна пропустила Третьякову перед собой, но прежде чем покинуть учениц, сказала:              — Вы уже совсем не те девочки, которых я выкупила когда-то. Вы так выросли и сегодня поставили чудесный спектакль; передавали лишь похвалу и восхищение. Искренне горда вами. Доброй ночи.              Воспитанницы скупо улыбнулись ей. Остались предоставленными сами себе.       

❰ ... ❱

      — Девочка поправится, я молю об этом, — тихо отозвалась г-жа Лукина, когда они шли по коридору по направлению к столовой. — Иного исхода быть и не может. Сильная, выкарабкается.              — Да... — отозвалась её спутница без рвения поддерживать разговор. Марии Владимировне не хотелось возвращаться к гостям, но предлога увильнуть не могла выдумать. Оттого смиренно шла рядом.              Женщины какое-то время молчали, каждая задумалась о своём. Чуть погодя губернаторша вновь вопросила:              — Маша, скажи, ты уверена, что видела Крещенскую на спектакле? Я проглядела всех гостей по несколько раз, но не заметила её.              — Может быть, я перепутала, уже не могу ни в чём быть уверенной...              Губернаторша смерила женщину оценивающим взглядом. Ей показалось странным, что отвечает на вопросы вяло и уклончиво. В итоге решила, что та просто расстроена из-за срыва спектакля и худого состояния ученицы. «К тому же чиновник вокруг неё вьётся, наверняка донимает своими настырными знаками внимания», — думала она. Лукина не могла и предположить, что помимо названного Третьякова угнетена их шаткими отношениями недолюбовниц, своей ревностью и ядовитыми подозрениями в издевательском, гнусном обмане. Мучима своею безответной любовью.              Лукина даже не мыслила, в чём её обвиняют. Захотела пожать Марии Владимировне руку в жесте поддержки, однако та вывернулась.              — Если ухаживания господина Сухарева тебе досаждают, я могу попросить Александра Семёновича переговорить с ним. Всё-таки не ожидала, когда начинала эту заварушку, во что выльется. Поверь, мне теперь сильно неловко... Тогда ошиблась, посчитав, что опора в виде мужского плеча тебе необходима для исцеления.              — Исцеления?.. — свирепо усмехнулась Третьякова. — Нет, не нужно ничего говорить Александру Семеновичу. Ухаживания Алексея мне приятны.              Губернаторша опешила. Заговорила совсем миролюбиво, как с дитятею:              — Милая, я просто хочу тебе напомнить, что недостойно играться с благородными намерениями человека, используя их для потехи честолюбия...              — Об этом напоминаете мне вы́?.. — задохнулась женщина её нахальству, развернувшись всем корпусом. Прошипела: — Извольте, в наставлениях не нуждаюсь, Лаура Альбертовна.              Третьякова ускорила шаг, обогнав губернаторшу, первой вошла в столовую и смешалась с гостями. Она знала, что не имела никаких прав требовать от неё что-либо, и неумением привязать её к себе злилась на себя самоё. Их истошное доверие друг другу истязало внутренне, всепроникающие ложь и жёлчь тоже.              Сконфуженная их мелкой размолвкой без понимания первопричины, оттого несильно сим озаботясь, г-жа Лукина вошла к гостям следом.       

❰ ... ❱

      Ужин проходил в весёлой атмосфере. Блюда сменялись одно другим, так что гости не успевали доесть предыдущее, а уже несли новое, необычное, которое провинциальным помещикам тоже хотелось попробовать. Много злословили, шутили и обсуждали весь свет. После полуночи молодёжь настояла на танцах, их быстро устроили. Так что часть гостей — преимущественно женщины всех сортов и молодые мужчины, — перешли в танцевальную залу, а губернатор с генералом, утянув за собой компанию, принялись курить, играть в карты и бильярд. Гогот то и дело раздавался из их накуренных комнат.              Мария Владимировна обосновалась вместе с графиней Розенберг на скамейке и вполуха слушала её причитания о нынешней моде предоставлять барышням самостоятельно устраивать их судьбу, а вмешательство родителей, по новому обычаю, считается уже моветоном. Третьякова время от времени поддакивала графине, чтобы та не замолкала. Это было выгодным, так при взгляде на их оживлённую беседу никто не лез, и Мария Владимировна могла поддаваться своим собственным рассуждениям, что по итогу скатывались в укоры и самоосуждение. Неотрывно она следила за губернаторшей, издалека изучала её повадки. Смотрела, как напряжённо г-жа Лукина беседовала с Татьяной Алексеевной (хозяйка поместья стала совсем суетливой и, видимо, уже заработала мигрень); как маленькими глотками Лаура Альбертовна пила шампанское, складывала руки перед собой, когда выслушивала кого-то, поднимала юбки платья при ходьбе, что можно было заметить носки туфель; как обращалась к почтенным матронам и покровительствовала юным барышням; как сдержанно улыбалась, оглядывала толпу и время от времени встречалась с Машей взглядом. Один раз губернаторша подошла к ней сказать, что если устала, то может идти ложиться — дальше с Поляковой справятся без неё.              — Твоя комната в мансарде. Спроси у Палашки, она проводит, если не знаешь, где это. Я присоединюсь к тебе позже, — сказала она. Третьякова хотела переспросить: что означает «Я присоединюсь к тебе позже»? — но г-жу Лукину уже увлекли каким-то пустячным происшествием.              Мария Владимировна осталась теряться в догадках. Спать, конечно, не пошла, хотя тягостно ожидала окончания вечера.              Гости, с зимы лишённые развлечений и ненасытные весельем, не спешили расходиться, а из поместья, по понятным причинам, их никто не гнал. Пары кружились в танцах, генерал проиграл губернатору десять тысяч в вист и сильно с ним рассорился из-за шулерства, хотя вскоре помирился; музыканты облизывали одеревеневшие кончики пальцев.              Г-н Сухарев раз пригласил её на тур вальса, но она учтиво отказалась.              Наконец, в третьем часу ночи кто-то решил ехать домой, а за ним потянулись и следующие. Некоторые гости разъезжались, Татьяна Алексеевна с Марией Владимировной провожали их с наилучшими пожеланиями и приклеенными, померкшими от усталости улыбками, принимали восхищения вечером и спектаклем; другие поднимались в выделенные комнаты, желая друг другу доброй ночи, а потом спохватывались: «Скорее, доброго утра!» — хотя с чего? На улице ещё было темно.              Попрощавшись с последними гостями, Мария Владимировна обернулась к хозяйке поместья:              — Наконец, этот день кончился. Я валюсь с ног от усталости.              — Ступай тогда. Вон, твоя Палашка ждёт в дверях, как шкодливый щенок, — указала Полякова на служанку. — Прости, что переселила тебя к чёрту на кулички, но там комфортно, скоро убедишься. Спокойных снов.              — Спокойных снов, — ответила ей Третьякова, а потом опомнилась: — Татьяна Алексеевна? Я ведь забыла вас поздравить, вы скоро перейдёте под крыло генерала. Вы, должно быть, счастливы?              — Ох, Маша, я пока не могу сообразить. Не пытай меня, всё это как кость в горле. Давай пойдём спать.              Они расстались. Прежде чем удалиться в свои покои, Мария Владимировна сначала решила заглянуть к ученицам, проверить, улеглись ли. К счастью, девочки уже крепко спали, лишь старшая воспитанница при блёклом свете свечи сидела над больной с книжкой в руках.              — Ну как она? — шёпотом вопросила Третьякова, посматривая на мерное сопение малышки. Она показалась вылепленной из воска — кожа в поту блестела жёлтым отливом, но веки чуть-чуть трепыхались.              — Много лучше, спит беспробудно уже второй час...              — Коли так, ты тоже ложись, не мучь себя.              Девушка засомневалась, сказала:              — Лаура Альбертовна просила посидеть до утра, я её послушаюсь.              — Она была здесь?..              — Да, вы разминулись ненамного.              Мария Владимировна вдруг вспомнила слова губернаторши о том, что она присоединится к ней позже. «Что имела в виду?» — спросила саму себя, хотя отчего-то прочно уверилась, что в своей спальне сейчас её застанет. Очевидно, Третьякова не жаждала их свидания из-за предчувствия, что, не поняв друг друга, вновь разругаются. Много лучше, если молча разойдутся, без претензий и взаимных обвинений, как в море корабли, но такого исхода, она знала, ждать не приходилось.              Третьякова пожелала ученице доброй ночи и вышла из девичьей спальни. Палашка всё это время покорно ждала её в коридоре, даже не подымая глаз из-за горечи стыда за своё поведение. А после повела в выделенные хозяйские комнаты.              — Барыня... я вам должна сознаться... — жалобно произнесла горничная.              — Не сейчас, Пелагея. Я распоряжусь по тебе завтра, это решение прочно. А что это у тебя здесь, на руке? — Третьякова заметила распространившиеся красноватые и синие пятна на запястье и тыльной стороне ладони служанки; пятна показались ей странно-знакомыми, но в свете тусклой лампы не разглядеть.              — Обожглась на кухне, — объяснила Палашка, спрятав руку в складках платья.              — Нужно чем-нибудь помазать... Скажи домоуправительнице, у неё наверняка есть средство.              Служанка кротко закивала и хотела зайти первой в покои Марии Владимировны, но женщина её остановила. Ни к чему горничной вновь встречаться с Лаурой Альбертовной в столь компрометирующих обстоятельствах.              — Дальше не нужно.              — Но ваше платье самой вам не снять, барыня? Позвольте я помогу?              — Не перечь. Ты слышала, что я сказала.              — Простите покорно... — насупилась девчонка. Догадалась, отчего хозяйка воспретила заглядывать в спальню — попросту там кто-то уже есть. А ей секреты больше не доверяют, а назавтра вообще отошлют. Это вводило в её дикое отчаянье, хоть волосы рви на голове. Хотя Палашка не посмела высказаться. Она через силу пожелала хозяйке добрых снов и растворилась во мраке коридора.       

❰ ... ❱

      Служанка влетела в подвал вихрем, там среди прочих склянок пыталась отыскать, чем бы намазать запястье. Засучила рукав, шипя от боли. Жжение мучило её страшно: рука покрылась крупными уродливыми пятнами до самого плеча; ногти в тусклом свете казались чёрными и безжизненными. Если кто увидит её рану — сразу обо всём догадается.              Это она! Она! Дурочка окаянная! Поддалась на вкрадчивые речи и совершила чудовищную ошибку... преступление!              Под уговорами доверилась призрачным общениям, гнусным надеждам и подложила в букет змею! Даже это оплошно! — змея оставила в её запястье ядовитый след, клеймо.              Проклятая искусительница! Кто она? Где она теперь?.. Исчезла?..              От укуса под кожей сразу растеклась лава, что хотелось растеребить до костей, мышц и сухожилий, чтобы промыть проточной водой и избавиться от боли.              Палашка заплакала от жалости к себе. От стыда за себя.              Чего же она натворила!              «Если барыня об этом узнает... если узнает...» — зарыдала горничная, не смогши собрать в слова весь ужас и презрение, которое настигнет её, когда Мария Владимировна всё поймёт.              Левой рукой она шарила среди склянок, но как ей понять, какое средство нужно — ведь неграмотная! На этикетках — каракули, не более. Она упала на колени от отчаянья.              Как больно! Как стыдно!              Она держала свою безжизненную руку как доказательство своего злодеяния, и корила, корила себя! Её, слабую, заворожили. Ей обещали, и Палашка выполнила всё, как было велено!              В своём ли была уме?.. Как могла?!              Девчонка ударилась лбом о промёрзший сырой пол подвала. Горючие слёзы окропили его. Искавши отчаянно, она не могла найти иного исхода.              Что с ней станется, когда Мария Владимировна поймёт?              Нет!              Нет-нет, нет... нет... Палашка не выдержит её взгляда, лучше сразу удушиться...              Осознание всех её грехов заволокло мутным туманом неизбежности публичной казни.              А барыня... её добрая барыня... на ней тоже аукнётся?              Палашка вздохнула столь судорожно и не могла выдохнуть, будто яд с руки охватил и лёгкие тоже. Тело стянуто в тисках мук.              Не сумеет выдержать. Лучше отдаться в милость Господнюю прежде, чем прознают её поступки.              Палашка взмолилась.              Как больно! Как жалко себя... но исход предрешён. Лучше самой, всё самой, осуждений она не вынесет...              Поднялась, как сомнамбула, с пола взять верёвку. Левой рукой плохо получалось скрутить узел, а правая не слушалась совсем; девочка дрожала, будто продрогла на морозе, но прочно убедилась в последнем своём решении.              Не умела закрепить узел, но просто затянула потуже. И такой сойдёт... Закинула верёвку через брусок, подставила табурет, вдела петельку на шею.              Разве так просто оборвать свою жизнь? Пальцами ног уцепилась за край табуретки.              Как страшно!              Что ждёт её там?..              Будет ли барыня плакать? Простит ли её?..              Она скользнула вниз. Табуретка с грохотом повалилась на бок, ноги лишились опоры. Шею утянуло прочно: ни вздохнуть, ни выдохнуть. Испугавшись, Палашка пыталась разжать верёвку, ухватилась пальцами обеих рук... но куда уж там?              Тело билось в агонии. Жёлтые струйки мочи потекли по ногам.              Мгновения ужаса.              Что она натворила! Глупая, бедовая девочка...              Зажмурила глаза. Секунды растянулись в вечность, она боролась, отчаянно и бессмысленно.              Ведь решилась?..              Пошла на попятную...              Почувствовала вдруг, как сильные руки обхватили её, приподняв, чтобы сумела вздохнуть. Мало соображая, больше поддаваясь инстинктам, служанка пальцами разжала петельку и вытащилась из неё. Повалилась на пол в мучительных попытках отдышаться.              — Ты чего это удумала?.. Ты чего удумала, я тебя спрашиваю! — завопили над ней. Палашка узнала голос, зарыдала судорожно.              Снова — в капкане.              Крещенская вытащила её из петли. Теперь стояла над нею в жестоком жесте требуя несносную девчонку объясниться.              — Богу душу задумала отдать?!              — Не надо, не надо было вмешиваться... Зачем вы не позволили мне?.. Зачем?.. — стенала горничная, сжавшись в комок на полу от стыда и страха.              Аглая Павловна схватила её за шею, в том же месте, где свой след оставила верёвка. С испуга девочка враз онемела, глаза округлились от ужаса и вперились в странное, змеиное лицо своей мучительницы. Тут же Палашка поняла отчётливо, что пропала.       

❰ ... ❱

      Выделенная Марии Владимировне спальня оказалась причудливо обставленной мансардой со всеми удобствами, интересным интерьером и большим круглым окном. Здесь останавливались заезжие к Татьяне Алексеевне литераторы, чтобы трудиться долгими часами в спокойствии и тишине. В их отсутствие комната обычно пустовала. Мансарда не сносилась с другими помещениями поместья, не считая узкой неприглядной лестницы, потому считалась превосходным убежищем от сутолоки повседневности и любопытных глаз. Никому бы и в голову не пришло пробираться к самой крыше особняка, поскольку обычно там скидывают всякий хлам. Не стоило опасаться нежданных посетителей.              У самого входа была зажжена масляная лампа, а на прикроватной тумбочке оставили короткую свечку, уже догорающую. Стоял приятный глазу полумрак, но разглядеть обстановку было возможно. Помимо кровати с балдахином в комнате был массивный книжный шкаф, хотя полупустой, овальное зеркало в пол, стол с малахитовым бюваром, письменными принадлежностями, крючком для пуговиц и оставленным ожерельем из пяти ниток белого жемчуга и агата в бриллиантах; у двери — массивные кресло с удобными подлокотниками, куда обычно бросают сюртук и шляпу и куда в усталости осела Мария Владимировна. За ширмой она разглядела возню теней и голые стопы. Лаура исполнила обещание и пришла к ней. То, что она зашла за ширму, чтобы раздеться, показалось Третьяковой немного нелепым — ведь о причине визита им обеим не приходилось сомневаться.              Не обозначив своего присутствия, Третьякова удобнее устроилась в кресле, сбросила ненавистные туфли и размяла пальцы ног. Все члены её вмиг расслабились, голову запрокинула на спинку; единственное желание — доползти до постели и забыться. Она очень устала.              На ширму Лаура Альбертовна повесила сначала своё шёлковое платье и почти сразу корсет. Вышла не в ночнушке, а в запахнутом Машином халате, который без спросу позаимствовала.              — Ты уже здесь? — удивилась она, разглядев женщину в кресле.              Мария Владимировна не ответила, просто продолжила разглядывать её силуэт: осанку, округлости груди и бёдер, более не скрываемыми платьями и корсетами, щиколотки, голые стопы на ковре, что пружинили на полупальцах — Лаура тоже устала от туфель и поднимаясь на цыпочки, пытаясь таким образом массировать и убрать зажатость. Руки она подняла к голове и разбирала причёску, складывая заколки к ожерелью, пока волосы каштановой волной не опали на спину и плечи. Кончиками пальцев Лаура растёрла затылок в естественном, но в глазах Маши по-особенному обворожительном жесте. Почти раздетая, с распущенными волосами и лишённая украшений, она казалась ещё более неразрешимой загадкой, чем если бы была облачена в маскарадное платье или настоящие доспехи.              «Сколько в ней слоёв лжи?» — грустно подумала Третьякова.              Никак не могла понять, как губернаторша со своею сильною натурой могла выносить их преступное положение и даже стремиться к нему. Вся деятельность, которую г-жа Лукина вела в губернии и школе, была бескорыстной и благонравной — ни к чему не придраться, однако неясно, зачем она ставит на кон свою репутацию и заслуги, чтобы видеться вот так вот с ней?              «К чему эти игры, так ей несвойственные?»              Не мысля о страшных подозрениях в свой адрес, Лаура подошла к масляной лампе и затушила источник света. После чего на лакейский манер подала ладонь Марии Владимировне, чтобы та встала с кресла и поравнялась с ней. Женщина послушалась. Лаура сразу запустила руки ей за спину, прижалась и стала покрывать подбородок и шею поцелуями, неторопливыми и тягучими. К счастью, здесь им никто не мог помешать, целая ночь впереди.              Мария Владимировна почти не отзывалась на её касания, дыхание было ровным, без дрожи или нервозности. Покорно принимала все ласки, но не отвечала тем же. Запутавшаяся, чуть ли не умерщвлённая изнутри, она с собой боролась, чтобы разорвать их лживую связь, оттолкнуть, пресечь окончательное падение. Чем дольше она терпела сладкие пытки, тем глубже уходила в себя и презирала их обман.              Неожиданно Лаура почувствовала растопыренные пальцы на своей грудной клетке и отстранилась. Помялась и растерянно заглянула в уставшие глаза напротив в поисках объяснений.              — Мы не станем... — мягко прошептала Мария Владимировна, замешкавшись под изучающим взглядом. Она осознавала более чем всю низость их сцены, их отношений, но пока не поздно, нужно удушить. — Лаура Альбертовна, мы поступаем дурно... Думаю, вам лучше уйти в выделенную вам спальню... — «к мужу», хотела добавить она, однако побоялась — обронит ненароком, завяжется ссора. Только ссоры им обеим сейчас не хватало. — Оставьте меня, пожалуйста, одну.              — Прогоняешь?.. — сказала она неуверенно.              Воистину редкое явление — проступившая неуверенность в лице и во всех движениях губернаторши. Поражённая осознанием ошибки, Лаура Альбертовна застыдилась своих действий. Думала, что они обе хотели этой нежности, но, видится, только одна она.              — Есть причина?..              Мария Владимировна не могла вымолвить ответ, но смотрела покорно, исподлобья и чуть склонив голову, из-под длинных ресниц. Ей казалось, что произнести бессмысленно — они знают причину, к чему попусту сотрясать воздух?              — Маша, я не понимаю твоего взгляда. Скажи мне, ради Бога, если есть что.              — Я сделала, как вы хотели — поставила школе спектакль, уж не знаю, не мне судить, насколько успешно. Вы получили желаемое и более нет смысла притворяться. Я знаю, вы смотрите на наши отношения, как на игрушку. Это рвёт мне душу... и мне кажется, вам, Лаура Альбертовна, где-то внутренне тоже нехорошо от этого обмана. Пора наконец кончить ту ложь, в которой живём.              — Кто внушил тебе это?.. — взъярилась она, а после вывернула отчаянно и резко, отойдя на середину комнаты и спрятав лицо в ладонях: — Откуда ты знаешь, что у меня на душе?.. И решаешь нашу судьбу сама! Ломаешь топорно!              Мария Владимировна задохнулась. Никогда прежде не видела Лауру столь неуверенной и беззащитной, раненой злыми словами. Маша хотела что-то сказать, протянуть к ней руку, однако поломала себе пальцы молчанием — увы, друг друга им не излечить, каждая забудет о себе, пожертвовав в пользу другой.              Губернаторша сделала несколько глубоких вздохов-выдохов в заранее проигрышной борьбе с собой. Крупная дрожь пробивала её тело и не прекратилась, даже когда она достала платье и корсет с ширмы, чтобы покинуть спальню и более не чувствовать такого унижения, какое теперь обуяло её.              — Постойте... — преградила ей путь Третьякова. Она растерялась: ведь сама гнала её, а теперь удерживает. — Лаура, прости меня, прости... Я руководствуюсь добром... но... разве ты не жена своего мужа? Более всего я не хочу склонять тебя к преступленью... и не хочу стать причиной твоего позора. Всё можно вернуть, как прежде, мы благонравны... мы не перешли черты.              — Причина позора — не в похотливых стремлениях, Маша, — произнесла Лукина с издевательской усмешкой. — Причина позора в том, что я люблю тебя.              Мария Владимировна опешила: неужели так сообщают о любви? С сардонической болезненной улыбкой на кривых губах в злом порыве ужалить больнее. Однако именно такому женщина поверила. Ласковые слова на ушко посчитала бы лестным обманом и попыткой замаслить, поскольку вся любовь их с минуты рождения зиждилась на грехе.              Испугалась своему роковому заблуждению.              Мария Владимировна схватила губернаторшу за лацканы халата, чтобы та не уходила, не оставляла её одну в подвешенном положении. Вдруг осознала, насколько запуталась, опять придумала подвох на пустом месте. Как глупо! Как оплошно! Она покрывала лицо губернаторши крошечными поцелуями вперемешку с бормотанием: «Прости. Прости меня. Прости».              — К чему, Мария Владимировна, когда вы уже сами всё решили? Зачем мне извинения, когда назавтра или хотя бы через час вы снова мне не поверите?              — Нет, я верю и буду верить. Пожалуйста, Лаура...              — Позвольте мне уйти. — Вырывалась из судорожных хваток Лукина. Корила себя, что зазря она всё это затеяла. Они не готовы вверить друг другу души, уж слишком боятся боли. — Решим всё завтра, утро вечера мудренее.              Мария Владимировна отступила: теперь ей не сломить холодность, уж сколько раз пробовала. Г-жа Лукина вспомнила, что забыла заколки, перчатки, ожерелье, туфли. Каково положение! Стыдоба! Всё-таки придётся идти совсем босиком по поместью, тем более с одеждой в руках — что только про неё подумают? Хотя облачаться вновь в корсет, а потом в платье показалось ей совершенно дурной идеей; подумала, что как-нибудь тихонечко прошмыгнёт. А если повезёт, никого не встретит.              Мария Владимировна отчаянно пыталась найти причину её удержать.              «Как унять её гнев?» — кричало всё её существо в мольбе.              Лукина уже собиралась выйти, когда Маша с надеждой и робко её окликнула.              — Мне неловко просить тебя, но, пожалуйста, помоги мне снять платье. — Обернулась спиной показать ряд пуговиц. — Здесь очень туго, я сама не дотянусь.              Лукина хотела отказаться: спустится до людской и пошлёт любую служанку раздеть её. Однако под кротким умоляющим взглядом женщины сдалась. Эта невинность отчего-то всегда её подкупала. Губернаторша бросила свою одежду на кресле мятым комком, после чего взяла со стола крючок для пуговиц, чтобы вызволить Марию Владимировну из её тугого прелестного облачения.              Женщина встала перед зеркалом, чтобы видеть себя и изредка мелькающую хмурую Лауру, корпящую над мелкими пуговицами и петельками. Они молчали. Лишь губернаторша иногда чертыхалась страшно неудобному изобретению моды. Подобная филигранная и утомительная работа, так же как и вышивание или бисероплетение, быстро выводила её из себя. Мария Владимировна же, напротив, выровняла пульс и успокоилась совершенно. Разглядывая своё отражение в зеркале, примирилась со своими многочисленными желаниями и телом, на них отзывающимся.              Уверилась окончательно: им нечему стыдиться.              Преодолев мучительный путь в пятьдесят две пуговицы, Лукина бросила крючок на стол и наконец стала стягивать с неё ненавистное платье. Она держалась исключительно за ткань, не допуская касаний кожи. Однако Мария Владимировна развернулась к ней и пустяково бросила:              — Сначала перчатки.              — С этим вроде бы можешь справиться сама? — недовольно пробубнила губернаторша.              Та улыбнулась одними уголками губ, как бы сообщая: «Хочу, чтобы это сделала ты». Лукина поддалась на манипуляцию. Однако чтобы стянуть перчатки, нужно сначала с запястий расстегнуть браслеты. Очередная мелкая подлость, но, к счастью, браслета только два, а не полсотни. Те легко поддались, несмотря на тугие застёжки.              Отложив украшения на столе, вернулась к перчаткам. Мария Владимировна смотрела на неё в упор и пытливо, лёгкая улыбка сияла на её губах. Лукина смутилась, взглядом спросила: «Что ты делаешь?» — и тут же получила такой же безмолвный ответ: «Пытаюсь соблазнить тебя, чтобы ты осталась».              Губернаторша приподняла брови в ухмылке. Ущипнула за кончики пальцев сначала левой руки, затем правой; медленно и аккуратно стянула длинные перчатки. Лукина в очередной раз не могла не залюбоваться красотой её узких запястий с синеватыми венками с внутренней стороны и мраморной бледностью с тыла; и пальцами, длинными, скульптурными, тонкими, с аккуратными белесыми ноготками. Перехватила их, играясь или переплетая, но после неохотно выпустила. Её оставили помочь избавиться от платья, а не для любований изгибами. Неторопливо Лукина зашла за спину, раскрыла платье и потянула его вниз; чуть застряв в бёдрах, всё-таки одежда легко снялась. Маша перешагнула, чтобы не валялось на полу. Губернаторша подняла платье и повесила на ширму, там, где ранее висело её собственное.              Возвратилась разобраться с корсетом. Лента была затянута туго-туго, пришлось сначала повозиться, так как бантик распался, после себя оставив лишь путанный узелок.              — Что там? — оглянулась через плечо Мария Владимировна в нетерпении: что-то долго возится.              — Стой смирно, а то придётся резать.              Женщина хихикнула её приказному тону и вновь вернулась к разглядыванию себя в зеркале. Заметила, что всё-таки пополнела, но эта полнота была ей к лицу.              Наконец, узелок поддался. Невесомо и быстро поддевая ленты, губернаторша распустила плотно стягивающий талию и грудь корсет. Посмеялась над Машиным: «Боже мой, наконец-то могу вздохнуть глубоко!» — и сняла предмет одежды через верх. Повесила его тоже на ширму, рядом с платьем.              Обернулась к женщине: та заворожённо, бесстыдно рассматривала своё отражение и не думала прекратить, хотя чувствовала на себе её взгляд. Боялась посмотреть открыто. На ней не было панталон, только чулки и молочного цвета сорочка, почти прозрачная, через которую просвечивались формы тела даже в сумраке комнаты.              — Ты в моём подарке?.. Очень рада, что подошёл по размеру, — заметила Лаура Альбертовна как о пустяке, хотя голос предательски дрогнул. Полураздетой Мария Владимировна была невыразимо притягательной, не отвести глаз. По неосторожности Лукина громко сглотнула и тут же смутилась, поняв, что женщина заметила её реакцию.              Всё-таки Лаура слукавила: сорочка не могла не подойти, ведь у модистки сохранились все замеры. Нужно было выбрать лишь ткань и фасон, а в этом у ней вкус имелся.              «Что же, выполнила просьбу и надо честь знать», — подумала губернаторша. Опустила взгляд в пол, чтобы более Машу не смущать — в прошлый раз её наглые разглядывания кончились катастрофой. Тот урок она усвоила. Хотела пройти мимо, однако Третьякова перехватила её запястье и мягко подтянула к себе, не позволяя вот так вот, слишком просто от неё удалиться.              — Ты не закончила, — объяснила она, на что губернаторша смутилась, бросив взгляд на их отражение.              На Маше остались сорочка и чулки.              Что из этого она предлагала ей снять?              Удержав улыбку из-за растерянности и догадок о скользких мыслях, которые губернаторшу наверняка посетили, Маша подсказала: «Причёска, Лаура. Помоги с ней тоже?»              Женщина выдохнула облегчённо: «Чёрт возьми, невесть что уже решила...» — и завозилась с причёской. Не в своей манере она нервничала, пальцы дрожали, что не очень-то способствовало её занятию.              — Кто её тебе делал? Страшная путаница... и нитки, и шпильки, и заколки — чего только не затолкали? — возмутилась губернаторша.              — Татьяна Алексеевна пригласила мастера, — пожала плечами Маша. — Что, всё так плохо?              — Ну, знаешь, с пятьюдесятью пуговицами было хуже. Этот круг ада хотя бы короче.              Пока губернаторша сопела над мудрёными сплетениями волос, Мария Владимировна кусала щёку изнутри и боялась, что задуманная ею хитрость не удастся. Она не торопила. Напротив, считала мгновения близости — точнее, время до их окончания. На ней практически не осталось одежды — более нечем удерживать, никак не растянуть времени... Лукина вынула последнюю заколку, провела пальцами по молочным волосам, проверяя, ничего ненароком не пропустила? Сложила все металлические безделушки на стол и уже прочно задумала покинуть спальню, когда Маша сняла с себя серёжки и передала ей.              Однако движение — уловка.              Круглые бриллианты в серебре покатились по полу, потому что Мария Владимировна схватила Лукину и отчаянно притянула к себе, чтобы, застав врасплох, женщина уже не посмела вырваться. Их губы остановились в дюйме друг от друга, обмениваясь сбившимся и частым дыханием. Без сопротивлений, без тщетной попытки удержать Мария Владимировна не могла отпустить её: до того страстно её желала, что всякое благоразумие или их недавняя размолвка — детский лепет по сравнению с испытываемым вожделением.              Бесстрашно подтянула сорочку сначала до колен, затем до бёдер, живота, лопаток и наконец совсем сняла с себя её. Осталась в одних чулках. Лаура нерешительно завозилась, но Мария Владимировна заставила посмотреть на них в зеркале — мол, увидь сначала, прежде чем отказываться. Маша прислонилась к женщине спиной, чтобы раскрыться её взгляду полностью. Сама нежным указывающим движением провела ладонью Лауры по своему животу полукруг. Лукина без дальнейших наставлений продолжила — пальцами прочертила дорожку между полных грудей к ямочке между ключицами, но не рассчитала и запястьем задела сосок. Маша дёрнулась в нетерпении, оборвала вздох.              Это стало последней каплей. Лукина сдалась.              — Пообещай мне кое-что важное, прежде чем мы продолжим, — манящим шёпотом обожгла мочку уха Маше губернаторша. — Пообещаешь?              — Скажи...              — Пожалуйста, не притворяйся. Этим ты меня сильно обидишь.              Конечно, она пообещала. В данную минуту Третьякова пообещала бы ей что угодно, лишь та не останавливалась.              Лукина захватила её губы в голодном, требовательном поцелуе; женщина поддавалась всякому её порыву, будто вода — сосуду. С нахальством сильные женские руки исследовали её спину: позвонки, тугие мышцы и ямочки на пояснице; чуть сжали ягодицы, заставив Машу шагнуть ближе, хотя куда уж?              Третьякова вдруг опомнилась и на мгновение отстранилась высказаться:              — У меня тоже просьба.              — Говори, — ответила Лукина, хотя сама вновь накрыла её рот дразнящей лаской и не позволила проявиться ненужной сейчас болтливости.              — Не сбегай. Останься со мной что бы ни случилось.              Губернаторша не восприняла всерьёз мучившей женщину просьбы, что-то промычала в забаве, вроде: «Глупенькая... ну куда я денусь...» — и вновь отдалась дотошному изучению её тела.              С большим трудом преодолели путь до постели. Им не терпелось. Они жадно покусывали и ласкали друг друга, раскрепощая свои души до неприличия. Маша еле как успела стянуть с губернаторши свой собственный халат, прежде чем они повалились в матрас. До сорочки и чулок, страшно раздражавших, так дело и не дошло. Маша кряхтела и выгибалась, напрягала и расслабляла мышцы. Губернаторша истязала её злорадной лаской, наскоро находя всё новые и новые места, но так и не приближаясь к тому, к которому податливая в её руках женщина желала более всего.              Мария Владимировна никогда бы не подумала, что умеет так безотчётно и откровенно отдаваться чужим касаниям и без стыда жаждать их. Её нисколько не смущало ни своя нагота, ни свои стоны; то робкие, то свирепые губернаторские ласки принимала с голодной благосклонностью и молила, заклинала: ещё, ещё, пожалуйста, ещё...              Когда рука Лауры наконец добралась до бедра, Маша застонала и ухватилась за её плечи. Женщина заметила, что с каждым разом, выводя пространственные фигуры на нежной коже от бёдер до живота, Маша стала смелее толкаться навстречу, её дыхание замирало и выдыхала чуть разочарованно, когда Лаура уходила на новый круг.              — Я должна тебе признаться...              Губернаторша промычала, подбадривая сделать признание скорее, пока ещё может говорить. Однако Маша пыталась прочно собраться с мыслями: по её мнению, это было важным.              — Лаура, — еле слышно, со стоном, проговорила Третьякова, — я тогда притворилась, потому что не знаю, каково это...              — Каково — что?              — Чувствовать наслаждение, — робко обозначила она. — И я боюсь... я боюсь, что вновь ничего не испытаю... хотя поверь мне, я отчаянно этого хочу... здесь... с тобой...              Губернаторша оставила терзать её соски и подняла голову заглянуть в глаза: не шутит ли?              Третьякова прикусила губу. Ей были страшны и её реакция, и минутка затишья.              — А разве с мужем ты не...              Третьякова покраснела, и эта детская краска, покрывшая её прекрасные лицо и шею, показалась губернаторше совершенно обворожительной.              — Ты осуждаешь?.. — трусливо вопросила Мария Владимировна, совсем запутавшись в выразительном взгляде женщины.              — Как я могу? Нет, милая, конечно, нет... — принялась уверять её Лукина. — Но почему ты не сказала раньше?              Третьякова нахмурилась театрально, убрала щекочущий волос с лица.              — Знаете, Лаура Альбертовна, о таком как-то не принято говорить за чашкой чаю...              — Зазря, я считаю. Мы бы исправили это недоразумение много раньше. — Лукина нагнулась оставить успокоительный поцелуй, так как видела, что Маша разволновалась. Та приняла его с признательностью, заёрзала и даже почувствовала облегчение, что созналась. Меж ними спала и эта стена непонимания — оставалось ещё много, конечно, этих стен; но в данную минуту они были близки, чтобы разрушить все.              Губернаторша захватила её ладонь и направила к её лону; не ожидавши, Маша упёрлась.              — Если ты действительно этого хочешь, тебе придётся дойти до пика самой... а потом, уже после, покажешь мне, как тебе нравится? — утешительно объяснила Лукина свои намерения.              — Лаура, это...              — Совершенно естественно, моя милая, — прошептала она. — Пробуй без стеснений. Хоть всю ночь. Нам некуда торопиться.              Мария Владимировна посмотрела умоляюще: отчего-то ей было страшно неловко делать это с собой при свидетельнице, тем более что ранее она никогда себе такого не позволяла — считала грязным занятием. Однако Лаура терпеливо ждала, и Третьякова догадалась, что они не продолжат, если этот медовый наказ не будет исполнен.              Свеча наконец догорела, потухла.              Они остались в кромешной темноте, ориентироваться можно только на звуки: сбившееся дыхание, приглушённые стоны, шелест постельного белья, скрип кровати и половиц.              Возможно, темнота стала Машиным подспорьем.              Поёрзав, она опустила пальцы к своему лону, почувствовала влагу и медленно растекающееся, тягучее удовольствие. Сама не знавши своего возбуждения, она застонала и напряглась всем телом. Осознала в полной мере, насколько жгуче изнывает получить разрядку. Лаура следила за каждым её движением, ловила каждый вздох. Подушечкой большого пальца она поглаживала ей шею, оставив все остальные ласки на потом, лишь бы не мешали самоисследованиям.              Первое касание — всегда блаженство, от которого пробежала крупная дрожь. Маша сильнее ухватилась за плечо женщины, чтобы та ни на миг не оставляла её, не сводила глаз, не разочаровалась. Робко протолкнув пальчики глубже, она делала простые движения в попытке понять, что ей делать с собой, чтобы насытить неугомонное тело. Она чувствовала, как внутри неё сжата тугая пружина, и до безумной, головокружительной дрожи требовалось, чтобы это внутреннее, сладкое и мучительное напряжение наконец схлынуло. Она застонала громче и рвано, без всякого стеснения, из-за истязаний самой себя и невозможности воспринять, как ей же освободиться.              Она раздвинула бёдра шире, потеснив Лауру, но женщина была вовсе не против. Она не меньше самой Маши наслаждалась её стонами и вздохами, всхлипами, мольбами, запахом, мельтешением, порывистыми движениями.              — Я тебе подскажу: отпусти и попробуй заново, будет приятнее... — поддразнила Лукина, и у женщины не было причин ей не верить. Лёгким движениями — с сожалением, с дурманом — она вытащила пальцы, чтобы заскользить в нетерпеливых ласках опять.              — Ох! — вздохнула она, когда поняла, что именно Лаура имела в виду. Начать заново определённо было приятнее. Её лицо запылало, тело покрылось испариной и стало липким. Завозилась с собой активнее. — Поцелуй меня, умоляю, поцелуй прямо сейчас! О, Боже! — твердила она, вряд ли действительно разумея смысла своих слов из-за гула в ушах — будто ушла под воду и просила Лауру передать ей чуть-чуть кислорода. Маша стала двигаться ритмичней, упёрлась стопами в постель, пока с губ не сорвался жалобный полувскрик и не возникла глупая мысль:              «Это — оно! Боже!»              Довела себя до пика, на нём задержалась — замерла со вздохом! со всхлипом! — и после разом расслабила всё тело.              Лукина её поцеловала, прикусив и пососав нижнюю губу.              Маша пыталась отдышаться. Пульс зашкаливал.              В одеяле, в касаниях была как в неге.              «До чего хорошо...»              Ленно убрала любовнице волосы за ухо, чтобы можно было заглянуть в лицо. Глаза привыкли к темноте, и Третьякова увидела смешинки в блеске взгляда насупротив.              — Лаура? — хрипло и тихо вопросила женщина. — Скажи, это всегда так?..              Губернаторша ей не ответила, вместо этого загадочно повела бровью и подняла её руку, ту самую. Облизала влажные липкие пальцы под изумленным взором Третьяковой, затем откинулась на подушку рядом. Маша ничего не поняла в её ответе, хотя принялась рассуждать, анатомировать свои ощущения и новую степень доверия в их отношениях. Более не смущаясь своей наготы, женщина водила стопами и с трудом прятала довольную кошачью улыбку.              — Можно я зажгу свечу?.. — вдруг вопросила она. Г-жа Лукина удивилась, но дала положительный ответ.              Пока Маша копалась в ящике стола, поддела её: «Намерена законспектировать впечатления в дневник?» Третьякова цокнула и бросила в неё мятой бумажкой, удачно попавшейся под руку. Конечно, комок не долетел до цели.              Она просто хотела её видеть.              Когда маленькое пламя свечи осветило их, Маша опять улеглась в постель, прижавшись ближе, чем было раньше. Стала водить кончиками пальцев от шеи и до плеча. Лаура сразу поняла, что женщина хочет продолжения, но делала вид, что не догадывается. А когда той стало уж совсем невтерпёж, она пододвинулась и вплела стопы Лауры в свои игрища, а ладонь опустила ей на талию, стала медленно подтягивать ткань сорочки выше, к животу. После подтянулась к губам, чтобы оставлять невесомые поцелуи и после каждого откланяться, смотреть реакцию: поняла или нет?              Лаура сразу уловила, чего та желает и скромно пытается ей донести, но мучила специально.              А когда касания Третьяковой стали всё более и более смелыми, она переложила её руку себе на бедро, г-жа Лукина, не скрывая своего озорства, поинтересовалась:              — Настолько понравилось, что хочешь ещё?              Маша, как немой ребёнок, что не знал, как сказать, что хочет конфету, закивала и снова отдалась в нежные, и требовательные, и дразнящие касания губернаторши. Настояла, чтобы Лукина избавилась наконец от бесполезной сорочки, а с неё стянула чулки.              А когда Лаура нагнулась над ней в поцелуе, Маша поддела:              — Не волнуйся, пожалуйста. Я покажу тебе, как мне нравится.              Женщина рассмеялась её дерзости и без оглядки утянула в свои тягучие сладкие пытки.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Из сонма сотворённых Душ       Я выбрала одну.       И если воспаряет Дух,       А Плоть идёт ко дну —       И то, что было, и что есть,       Разделено навек —       И наша драма во плоти       С названием «Человек»       Кончается, и мой венец       Валяется в пыли —       Вот Атом, что я предпочла       Любым сортам Земли.