Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Лучи затопили горячим лимонно-жёлтым свечением мансарду. Виднелось, как в воздухе возится золотистая пыль, а блики-отражения прогуливаются свободно по предметам интерьера. Обстановка с ночи осталась в прежней небрежности, но в дневном свете чудилась заколдованной полуденным солнцем — словно время песчинками утекало медленно-медленно, а то и вовсе благосклонно остановилось. Когда Мария Владимировна проснулась, первым её ощущением был радостный испуг — она вспомнила все приятные мелочи их соединения, но вместе с тем боязнь, что Лаура уже выскользнула из спальни, кольнула ей сердце. Однако женщина расслабилась, сообразив, что макушкой упирается в обнажённое плечо своей любовницы, а коленкой — в её коленку. Вовсе нет, Лаура не покинула её во время сна на вороватый манер. Она осталась и теперь размеренно сопела, отвернувшись к окну и заложив обе руки под подушку. Марию Владимировну обуяла нежность. Чуть приподнявшись, она поцеловала губернаторшу в уголок плеча и вдохнула душистый запах её кожи, к которому почти привыкла и чувствовала еле-еле. «Неужели? неужели?» — вопрошала она порывисто, а потом замирала от упоения своим новообретенным счастьем. Воспоминания прошедшей ночи, их томные ласки и тихие признания друг другу наполнили её пленительным одушевлением, но и тревогой... Их связь показалась ей непрочной, какая может кончится хотя бы в будущую минуту. Её сердце было полно, однако она боялась утратить хотя бы частицу любви Лауры, углядеть её разочарование в ней или сытость, и когда женщина завозилась в постели, Мария Владимировна вся окаменела — ей вмиг стало страшно увидеть её реакцию.              Губернаторша по привычке посмотрела сначала на прикроватную тумбу, на которой в её домашней комнате всегда стоят часы; тут же часов не было, и первой мыслью её стало: «Куда их унесли?» — а затем, сразу: «Который сейчас час?» Хотя г-жа Лукина быстро опомнилась — получив ещё один невесомой нежности поцелуй в плечо, обернулась на его дарительницу.              Их взгляды встретились, недоверчивые и изучающие, как у двух завязанных в одном деле преступников, что боятся, как бы один другого по трусости не предал. Их губы не изогнулись в улыбках, а остались сомкнутыми, сдержанно-сжатыми. Выражения лиц — совсем нечитаемые, напряжённые.              Женщины смотрели друг в друга минуту, две...              Лауре Альбертовне показалось, что разглядела в глазах напротив сожаление об их оплошности, хуже — осознание свершённой чудовищной ошибки, горечь от которой враз отравила её умиление. Губернаторша первой разорвала их безмолвное неловкое объяснение. Проклинала себя: это она допустила, это она виновата во всём. Чуть от Маши отодвинулась и осмотрелась в поисках одежды — где-то же вчера сбросила с себя сорочку, но та увязла в одеялах, что не найти. Губернаторша остро ощущала потребность что-нибудь сказать и хотя бы попытаться сгладить несуразность их положения. Как назло, никакой даже глупости не шло на ум. Нагота прочно удерживала её под одеялом. Она не могла просто подняться и уйти, избавив их обеих от неловкости; но из привычки действовать вне зависимости от пагубности ситуации продолжала шарить рукой в поисках сорочки.              Мария Владимировна догадалась о её намерениях и, заробев, не стерпев, вопросила:              — Ты жалеешь?..              Её голос прозвучал чуть слышно, хрипло и умоляюще, словно женщина боялась и самого вопроса, и — много сильнее! — ответа. Третьякова не сводила взгляда губернаторши и не могла не заметить, как та дёрнулась от её слов, будто её взяли на мушку и вот-вот выстрелят. Лаура Альбертовна без спешки и очень осторожно проговорила: «Нет, ни секунды...» — и принужденно улыбнулась, признаваясь в своей слабости и в своём счастье. Сразу спросила то же:              — А ты́ жалеешь?.. — и точно так же боялась узнать ответ, ожидая, скорее, крушения всего, нежели мига чуда. Внутренне она вся напряглась, как тетива.              Однако Мария Владимировна мягко качнула головой.              «Разве могу жалеть? Как я могу?» — «Нет, это нисколько невозможно ...»              Третьякова более не старалась загнать своё чувство вовнутрь, чтобы уменьшить его силу, а, напротив, полностью отдалась ему. Вновь поцеловала её в уголочек плеча, кончиком языка оставив влажный след. Отнюдь не велением плоти, а с намерением упрочить их тонкую связь Мария Владимировна потянулась к её губам за новым поцелуем. Женщина замирала по-прежнему, боясь отказа.              Всё-таки ей хотелось счастья, счастья до пресыщения.              Нежными, томными касаниями Лаура дарила ей это душевное блаженство, после стольких лет пробудившееся и нестерпимое для дальнейших ожиданий. Будто объятия губернаторши для неё стали огоньком костра, разведённого на снегу прихорканным путешественником в далёкой русской степи. Мария Владимировна тянулась к спасительному пламени всем своим существом, чтобы скорее отогреться, пока не потухло, и бросала в огонь всё без разбору — обличье богобоязненной женщины, репутацию в обществе, страх быть осуждённой — лишь бы любовь их горела дольше.              Как она истомилась!              Целовать женщину до умопомрачительного, уязвимого изнеможения стало её главной необходимостью.              Мария Владимировна вся трепетала, когда губернаторша игралась с её языком, кусала и посасывала ей губы, водила ладонью по соскам и вместе с тем подтрунивала: какая, оказывается, Третьякова ненасытная и... вместе с тем соблазнительно-аппетитная. Маша краснела каждый раз и иногда даже пыталась дерзить в ответ, но остроумная мысль распадалась на лоскуты прежде, чем была озвучена. Потому совершенно бесстыдно на каверзные поддразнивания губернаторши Маша отвечала лучшим своим оружием — стонами. Глубокими, томными и гортанными. Порывистыми, частыми и умоляющими. Лаура смаковала каждый.              Женщины погрузились в неутолимые чаянья от исследований друг друга, и не могли оторваться одаривать наслаждением. В касаниях, поначалу осторожных, но от нетерпения приобретавших знойность, они легко узнавали простое признание. Одна другой говорила: я люблю, люблю, так сильно люблю тебя.              Какой далёкой и несущественной им показалась первая неловкая минута пробуждения, теперь же они прочно переплелись липкими от пота телами и пытались прижаться ближе в возне за доминирование.              Ночью Мария Владимировна, лёжа ничком после третьей по счёту волны оргазма, неожиданно осознала, что губернаторша предпочитает её удовольствие своему... или просто мнётся попросить? Не без настойчивости Маша склонила Лукину наконец поддаться её неумелым касаниям и про себя изумилась, по крайней мере, двум вещам.              Во-первых, довести до исступления Лауру, уже бывшую на пределе от их сладострастных пыток, оказалось проще, чем думалось по первости. Она легко отзывалась на её ласки и подсказывала, как сделать, чтобы стало совсем хорошо.              А во-вторых, на пике своего удовольствия Лаура невообразимо, головокружительно прекрасна. Загляденье!              Потому без лишних раздумий, Мария Владимировна не позволила взять вверх над собой. Прижала губернаторшу и улыбнулась победоносно, показав ровный ряд верхних зубов. Убрала ей волосы со лба, а после переплела их пальцы, сим жестом в игривой насмешке как бы сообщая:              «Я знаю, любимая, чего ты хочешь, но помучу тебя специально. Уж больно приятно мне видеть твоё нетерпенье».              Лукина пыхтела, так как женщина специально её изводила медлительностью: Третьякова слишком быстро поняла, что получить всё и сразу, и в заказываемом объёме — это слабое место губернаторши, и беззастенчиво этим открытием пользовалась. Плутовка! намеренно делала всё врастяжку, пытая её до изнеможения и в конце концов заставляя откровенно умолять.              Теперь же, Лукина догадалась, женщина выбрала ту же бесовскую стратегию, и попыталась совершить манёвр, поменяв их местами и соблазнив получением наслаждения, а не дарением его. Однако напрасно. Маша предусмотрела, что женщина захочет вырваться, потому ловко упёрлась коленками в постель и уселась на неё верхом. Их сцепленные руки завела к спинке кровати так, чтобы нельзя было сбежать. Шутливо зацокала:              — Ц-ц-ц, — чмокнула с озорством в кончик носа. — Терпение не твой конёк, Лаура Альбертовна, но тебе придётся смириться...              В плотном кольце чужого тела губернаторша заёрзала: будучи уже мучительно возбуждённой и готовой к любым касаниям, она изводилась промедлением и духотой комнаты. Ногами стянула с них одеяла и скомкала в изножье кровати — жарко было без них.              Женщина приступила к неторопливому изучению чужих пристрастий.              Сначала — за ухом.              Влажная дорожка по шее от подбородка...              — Маша, я тебя прошу... — промычала Лукина сдавленно. Если уж Маше так нравится, когда её умоляют — что же, она легко пойдёт на это. После вчерашних стенаний ей более не совестно.              Однако уловка не удалась, Маша и не думала поторапливаться.               Выгнулась и, спустившись к её груди, взяла в рот сосок. Сначала провела кончиком языка по ареоле, а после то покусывала, то оттягивала, то посасывала затвердевшую плоть. В такие минуты Мария Владимировна чувствовала бурлящее ощущение своего всевластия над нею: вот она такая сильная и независимая, и непреклонная, а исходит мольбами от её сладких пыток.              Это будоражило.              Опьяняло лучше крепкой малиновой настойки.              Своими тягучими движениями Маша помогала ей возбудиться больше, ещё больше, до предела — и сама наслаждалась этим, и дарила наслаждение любимой. Чуть съехав вниз, чтобы иметь удобный доступ к её лону, тем не менее не спешила ввязываться в эту баталию, а продолжила изучать тело Лауры губами, кончиками пальцев, потными ладонями и, всенепременно, глазами. Под нею она была совершенно, до пылкого исступления зацелованной. Хотя Маше всегда — мало.              — Ты истязаешь меня бессовестно...              — Ш-ш-ш... — деланно нахмурившись, оторвалась от касаний Третьякова, словно в наказание за нетерпеливость. Тут же была притянута обратно.              — Не останавливайся, я тебя заклинаю... — с блаженным стоном проговорила Лаура, взяв её пальчики к себе в рот и сладко пососав, намекая, что ей сделать следующим. — Пожалуйста, просто закончи, что затеяла...              Маша выгнула бровь, медлила и пытала этой своей медлительностью. Конечно, она даже не рассматривала варианта оставить её неудовлетворённой. Ей просто нравилось дразнить губернаторшу, каждый раз испытывая её терпение и ожидая, как скоро она сдастся окончательно под её ласками. С каждой новой попыткой их соития оттягивала момент всё дальше.              — Ты хочешь сейчас?..              Лаура уставилась на неё, как на чудо, свалившееся вдруг с небес. Какова пакостница, а?!              — Я твержу об этом который час... — рыкнула на вздохе Лукина и поддалась её касаниям к низу живота, отчаянно ей необходимыми.              — Ой, дорогая, перестань льстить себе. Час? Мы ведь только начали... В тебе нет и унции терпения...              Женщина закрыла глаза, и во мраке сомкнутых век замелькали блики, солнечные зайчики, искры и переливы...              — Ты несносна... ах... — прошептала она одними губами, успев на последних секундах озвучить свою претензию, прежде чем Маша коснулась её возбуждённого лона. Лаура рвано втянула носом воздух, вжалась своим тело в её со жгучим желанием чувствовать их прикосновение. Это было болезненно-чудесно, и Маша дала ей испытать первое сильное наслаждение во всех красках, а затем продолжила водить указательным и средними пальцами то невесомо, то требовательно в простых движениях. Надавливала чуть сильнее, когда спускалась вниз, и совсем нежно — поднимаясь наверх. Лаура задышала с усилием, привыкая к темпу — и каждый раз подаваясь к ней навстречу, чтобы углубить их контакт.              В этот раз Маша решила попробовать немного иначе, чем делала ночью. Не просто водить рукою и таким образом довести её до неизбежного исступления, но задействовать всё своё тело. Нагнувшись так, чтобы почти лежать на ней, касаться своею грудью — её, а ртом выдыхать ей в шею, Маша стала совершать благословлённые древностью движения... естественные... первобытные... и сама позабыла обо всём...              Удачно рассчитав, Лаура касалась своим бедром между её ног, и от напора, давления и трений, женщина тоже получала приливы удовольствия.              — Боже милосердный... — просипела Мария Владимировна, сама от себя не ожидавши. Ведь подразумевалось, что это Лаура будет выкручиваться и страдать под ней в жажде бесстыдных касаний, но никак не наоборот. Она прикусила женщине шею в голодном поцелуе, от которого наверняка останется след.              «Как сладко... как чудесно... Боже!»              Лукина всё глубже и глубже вбирала её пальцы в себя, поддерживая движения, ухватившись ей за спину, как поскользнувшийся над бездной хватается за край скалы. Из-под полуопущенных ресниц она самодовольно наблюдала, как Маша мучается своим контактом с её бедром — приятным, несомненно, но недостаточным.              Лукина не могла не улыбнуться её страдальческому виду.              Никогда прежде она не видела её столь же красивой, как в эту отчаянную для неё минуту. Красота была в каждой её черте: в сведённых к переносице бровях, убранных за уши волосах, зажмуренных веках и раскрытом рте, выдыхающим поверхностно, часто, через стоны.              Соблазнительно прекрасна, и целиком — её...              Их движения стали быстрее и порывистее, дикими из-за безудержной гонки до мгновения удовольствия.              Губернаторше чудилось, что вот-вот в разуме прорвётся тонкая пленочка, отделяющая её от блаженства.              — Как ты так скоро научилась... — между вздохами поддела губернаторша. Даже в подобных терпких обстоятельствах она не могла прикусить язык, чтобы не кольнуть её. Маша плохо соображала, чтобы в такую минуту парировать ей в разговоре, потому пробормотала: «Ах, ты не знала? я очень прилежная...» — и для верности накрыла её рот мокрым, бесстыжим поцелуем, чтобы более не вздумала болтать.              Доселе Третьякова не чувствовала себя в такой степени настоящей, счастливой женщиной, как теперь — жаждущая липких касаний Лауры, объятая какофонией их несдерживаемых стонов, рыков, всхлипов и вздохов.              В самом деле, это было выше её сил.              — Пожалуйста, помоги мне... — взмолилась Мария, когда почувствовала, что Лукина вот-вот достигнет разрядки, а ей одних трений о бедро, увы, недостаточно. Она вся измучилась. Бурлящая внутри её лона страсть концентрировалась плотным сгустком, но никак не могла излиться по телу горячим потоком.              «Как сладко-нестерпимо...»              Губернаторша ехидно улыбнулась: наконец, пришло время отыграться за развязанную с ней пытку медлительности. Прикусила женщине мочку уха, а руки спустила с лопаток к ямочкам на пояснице, потом чуть ниже — к ягодицам. Маша забормотала, что этого — мало, не догадываясь, в какую жестокую игру отмщения с ней решили сыграть.              Их тела опускались, приподнимались на постели, извивались от наслаждения. Ножки кровати громко скрипели о половицы, но в действительности их мало волновало, какие проклятия им успели послать этажом ниже. Всё в них — от слияния душ до контакта тел — было таким правильным и прекрасным. Обе прозревали искрящиеся вершины чувств, а жизнь обыденная в эти минуты им казалась где-то внизу, мелкой и не стоящей внимания.              Маша заметила по ставшим совсем безудержным движениям, что Лаура была в шаге от пика блаженства. Ей нужно ещё чуть-чуть... чуть-чуть... чтобы достигнуть его...              Лукина вздохнула глубоко.              Последний сильный рваный толчок, и женщина мысленно унеслась в небытие.              Третьякова впилась в её лицо любовным взглядом. В это мгновение ей всегда открывалось гремучее смешение из страсти, восторга и нежности. Именно сейчас она была готова зацеловать её до смерти, отчаянно, пылко. Как убивица втыкает нож в жертву, ей хотелось в такой же манере целовать, целовать, опять целовать её. Из радостной жадности дикарки, что Лаура — с ней, она — её.              Заворожённо глядя, как женщина восстанавливает дыхание, Маша не спешила сползать. Рассматривая знакомые черты её лица, видела, как Лаура постепенно становится всё более и более хитрой своей маленькой шалостью. Конечно, Третьякова лишь раздразнила свою похоть, но вовсе не достигла желаемого состояния в их порыве страсти, а теперь в безмолвной мольбе ожидала, что с нею станется.              Ведь не может Лаура оставить её так на целый день?              Или может?..              Маша вытащила мокрую, липкую руку из-под тесноты их тел, чтобы лечь удобнее. Завозилась, расставила локти, оперлась на них и приподнялась, дабы лучше видеть её лицо и полюбоваться впрок. Лаура была пленительна той неподдающейся загадкой гармонии из пытливого ума, острого языка, обжигающей в запредельные минуты гневливой любви и особого темперамента. Лазоревый взгляд отражал смешинки, а уголки губ то и дело оттягивались кверху. Лукавство губернаторши невольно передалось и Маше. Она отражала её улыбку, хотя в действительности плохо разумела, что эта улыбка значит. Ей сталось так по-глупому хорошо только потому, что Лаура была довольной. Прямо как с юродивым: улыбаешься ему, а он, ничегошеньки не поняв, улыбается в ответ.              — Какая же ты прелесть! — умилительно произнесла Лукина, засмеявшись Машиной сконфуженной улыбчивости. Третьякова раскраснелась как маков цвет — право, она не разумела, чем так насмешила её. Неужели выглядит забавной, что не получила своей доли удовольствия, а теперь клянчит?              Маша надула губки: «Совестно о таком смеяться, госпожа Лукина!»              Не успела попрекнуть, как получила новую оплеуху. Надо же так! Ни с того ни с сего! Услышала:              — Милая, мне очень приятно, когда ты вот так вот лежишь... но сознаюсь, ещё немного, и ты меня задавишь... — пропыхтела губернаторша с нотками весёлого конфетти в голосе. От её заявления Третьякова потеряла дар речи!              — Ах ты! — взбунтовалась она, — вот и удавлю тебя! Сначала изведёт, а потом насмехается!.. — начала картинную тираду Третьякова, однако гибкие пальцы Лауры пробежались по её рёбрам, как по клавишам, и та изогнулась в щекотке. — Ай, ай, ай! — завизжала Маша. — Отстань! Отстань! Ай! Гадкая женщина! — заливисто засмеялась, выкручиваясь и изворачиваясь кошечкой, чтобы спрятаться от её шалостей.              — Я — гадкая, по-твоему?.. — поразилась губернаторша, обхватив её ноги в кольцо своими, чтобы никуда не делась. Маша смеялась и пыхтела, тоже хотела защекотать её, но куда уж там — надо было спасаться самой! Отомстит чуть позже! — Подобрала же словцо! Гадкая, м?!              — Нет, — выдавила она под пыткой. — Нет, Лаура, нет-нет-нет! Я сказала не так!              — А какая тогда, скажи?              Губернаторша остановилась и в любопытстве уставилась на неё. Маша догадалась: если назовёт неправильно, точно защекочет до смерти! Третьякова поёрзала, приосанилась. Приняла церемониальный вид, если такое, конечно, возможно в их позе и обстановке. Счастливая улыбка золотым свечением озарила её лицо, хотя в изгибе бровей почудилось нечто ехидное. Маша наклонилась, чтобы выдохнуть свой ответ ей прямо в губы. Однако не сразу: сначала помучила медлительностью, в лисьей повадке провела язычком по верхним зубам, пригладила Лауре каштановую прядку волос.              А потом выдала. Тихо-тихо, низким заискивающим голосом произнесла:              «Моя. Ты — моя».              Губернаторша ожидала чего угодно, но этого... нет, этого она не ожидала совсем. Столько смысла женщина вложила в это коротенькое определение из трёх букв, что Лаура едва могла втянуть в себя. Вряд ли замечая, губернаторша отрицательно покачала головой, отнекиваясь, силясь улыбнуться, обернуть в шутку. Не сумела. Разумеется, Маша, с замиранием сердца ожидавшая ответа, не могла не приметить угнетённого её настроения. Ей стало совестно за свой промах.              «Несмотря ни на что... ах, нет, я не имею права...»              Нужно было сгладить оплошность, и Маша нагнулась поцеловать. Нетребовательно, с упоением, будто бальзамировала их взаимную привязанность, пока та совсем не иссякла. Их утомительная нежность, как и разгорячённая страсть, представлялась женщине источником блаженного хмеля, испив который хотя бы по капле, она легко забывалась. Это у неё, кроме сына и имения, ничего не было; а у Лауры было много иных привязанностей, обязательств и условностей, которые прочным частоколом ограждали каждый её шаг. Она не могла так запросто вверить себя другому; вряд ли она вообще себе принадлежала, чтобы распоряжаться. Маша это поняла.              Она разорвала поцелуй и встретилась с нею взглядом. Щёки в краске, горящие острия в зрачках сообщали о всепринятии их положения. Мечты о несбыточном, как раненые ласточки, упали в грязь.              Женщины осознали: их время вышло.              Нужно было выбираться из постели, прихорашиваться, спускаться к гостям и вести свою жизнь на прежний лад, будто вкушение запретного плода не перевернуло их внутренности сверху доверху. Души их, преисполненные обожания, рвались друг к другу, однако более не могли соприкоснуться. Их разделяла толстая стеклянная стена со свинцовым отливом: вроде виднеется образ, но нет, не то... лишь собственное отражение...              Мария Владимировна сползла с женщины и сразу отошла к окну открыть форточку. В спальне из-за солнца было невыносимо жарко. На лужайке перед поместьем играли ученицы под присмотром Есении: бегали с белыми лентами, создавали ручеёк и новые-новые пары, хохотали, пританцовывали и, уж конечно, беспощадно обзывались. Пострадавшую ученицу тоже вынесли, усадили в кресло. Девочка рисовала в альбоме карандашом и, несмотря на то, что была бледной, всё-таки поддерживала озорство подруг.              Губернаторша перевернула всю постель, но всё же обнаружила на Машиной стороне в изголовье свою сорочку, а рядом — её халат, который вновь решила позаимствовать без спросу. Оделась наскоро, затем обернулась на женщину.              Солнце Третьякову, обнажённую, утомлённую нежностями, целовало беззастенчиво. Персиковая с золотистым пушком кожа блестела в полуденных лучах. Липкий пот, проступивший от духоты и утех, казался сладким мёдом, а молочные волосы подрагивали от тёплого сквозняка. Маша нагнулась, чтобы поднять с пола серёжки, чувствуя, что каждое её движенье внимательно рассматривают, но сим нисколько не смущаясь. Действительно, Лаура взирала на раздетую любовницу издали и безмолвно, совершенно заворожённая её плавными изгибами тела. Как красива! До слепоты, до потери дыхания... Горечь стыда за свои поступки отравила губернаторше душу: посмела посягнуть, ухищрениями заполучить её, а затем прочно привязать к себе нитями позора.              Ни о чём не подогревавшая Мария Владимировна тем временем подобрала свою сорочку, натянула. Она пребывала в лучшем расположении духа: что-то напевала себе под нос и улыбалась всему свету. Взяла со стола гребешок, чтобы расчесать волосы, но замерла, услышав от Лауры хриплое:              «Прости меня».              Третьякова метнула на неё встревоженный, непонимающий взгляд. Извиняется... за что?..              Предположение упало перед ней со звенящим грохотом, как металлический шарик — на серебряный поднос. Машу вмиг уволок страх. Она всмотрелась в губернаторшу пристальнее, желая уличить её в баловстве; но подивилась, что видит её, до каждой чёрточки знакомую и такую любимую, опять чужой. Весь облик губернаторши показался ей жалостливым и скорбящим, какой бывает на похоронах. Маша ничего не поняла: почему? что она сделала не так?              Лаура после молчания задумала объясниться; но женщина не дала.              — Не смей, — храбрясь, произнесла Третьякова. — Не смей говорить, что сожалеешь о случившимся. Лучше умолчи, я предпочту не знать. Потому что... Лаура... невзирая на всё, я счастлива теперь. Очень счастлива! Не отбирай у меня моего счастья хотя бы здесь, сейчас... — Её голос дал слабину, она нервно стиснула пальцы перед собой. — Даже если завтра мы всё уничтожим, ты забудешь и отвернёшься, не смей в данную минуту извиняться. Не раздирай мне сердце, я прошу; мне больно.              Лаура увидела по её правдивому любящему лицу, что нельзя было сказать теперь, что скопилось на языке. Любое слово — ранение с кровопотерей; Маша вынесет два, три... но всё целиком её погубит. Лаура подошла и обняла её, простодушную пред любым обманом, но беспокойную. Поцеловала несколько раз в висок, заверила, что не сожалеет ни мгновения об их связи, ни за что не отвернётся. Она шептала спасительную ложь, обе это знали. Маша доверилась, успокоилась.              — Который час, как считаешь?.. Таня поди с ног сбилась, нас разыскивая... — заметила губернаторша, по-прежнему держа женщину в объятиях. — Если обнаружит тут, устроит скандал, Бога не убоится...              Мария Владимировна согласно промычала: это было смешной правдой, хотя проверить, как будет в действительности, страшно.              — Не против, если позаимствую твой халат?.. Всё-таки неприлично разгуливать в одной сорочке перед всей губернией, когда ты её управительница.              Мария Владимировна и на это согласилась. Покорно, как монастырская послушница.              — Я пойду, моя милая. Ты знаешь, что нельзя иначе. — Лукина поддела её подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Честно и открыто. — Пойду, — повторила она и отпустила их касания.              Сгребла все вещи с кресла, куда всё наспех побросала вчера; забрала ожерелье со стола и, босая, обернулась что-нибудь сказать. На Машу внезапно напала судорожная весёлость. Она резко рассмеялась её виду: какой кошмар! уважаемая помещица, а сбегает при свете дня от любовницы! Босиком. Через наводнённое гостями поместье. Стыда не оберётся!              — Чему ты смеёшься?..              — Убирайся уже, любезная! А то впрямь кто-нибудь нас застанет.              Губернаторша громко цокнула, бросила любовный взгляд напоследок и выскользнула за дверь.              Комната опустела, приступ весёлости иссяк. Повисла тишина.              Мария Владимировна подумала с гирей на сердце: «За что же ты извинялась?» — и обернулась зачем-то на своё отражение в зеркале.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Цветок следит за солнцем взглядом,       И к вечеру, заметив рядом       С собой глаза цветка,       Оно ворчит, склонившись низко:       «Зачем ко мне садишься близко?»       «Затем, что жизнь сладка!»              Мы все — цветы, а Ты — светило!       Прости нас, если не хватило       Нам дня тебя любить, —       Мы влюблены в твои закаты,       В твои полёты и агаты,       И в полночь впереди!