Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      В самом деле Лаура Альбертовна давно не чувствовала подобного детского унижения, но и азарта преступницы, пока пробиралась по коридору с мансарды, где провела ночь в объятиях любовницы, в спальню к мужу. Голые ступни неслышно ступали по половицам. Губернаторша спешила, но сохраняла прямую осанку — будто её полураздетый вид в полдень не есть нечто предосудительное.               Сновали слуги, но помещики после ночного празднества только-только поднимались из своих постелей. Неумытые, непричесанные, носу не казали из отведённых им комнат, потому не могли заметить управительницу их губернии в столь шатком для её репутации положении. Хотя Лауре Альбертовне нужно было пройти поместье почти целиком, по счастью, добрую половину пути она никого не встретила и уже даже расслабилась пустующему коридору, когда дверь одной спальни неожиданно распахнулась и она столкнулась нос к носу с отправившимся покурить на балконе чиновником.               Сухарев смерил её пристальным, с острым прищуром взглядом. Не успевши опомниться, он прошёлся по её компрометирующему внешнему виду. Более всего чиновник поразился густо-фиолетовым гематомам и красным россыпям на шее — без труда узнал в них отметки чьей-то неосторожной бурной страсти. Изогнул губы в презрительной усмешке.               Если ранее к губернаторше нельзя было и подобраться, сейчас в её безупречной репутации зияла откровенная брешь. Сухарев взял на заметку.               — Доброе утро! — поприветствовал он нахально-добродушно. Кивнул и прошагал мимо.               Лукина чертыхнулась. Наскоро распахнула двери отведённой ей спальни, заскочила внутрь и захлопнула с силой. От грохота в постели завозился губернатор, однако — удивительно! — не проснулся. Только хрюкнул носом и поворотился на другой бок.               Лаура Альбертовна скинула вещи на софу и тут же осела рядом, спрятав лицо в ладонях. Унижение растравливало ей душу. Измена и осознание своего зависимого положения вонзились колом в разум, разбив вдребезги все недавние светлые воспоминания. Она вконец растерялась. После ночи, проведённой в нежных Машиных объятиях, чувствовала себя подобно измаявшему путнику, что жаждал напиться, но когда добрался до источника, вдруг обнаружил, что вода отравлена находящейся там тушей овцы, или лисицы, или собаки. Тлетворную воду пить нельзя — отравишься, но Лаура всё равно глотнула.               О чём ведь только думала?!               Стало горько внутри. Очень, очень дурно.               Зная всю мучительность своей любви и страшные последствия, если её вдруг обнаружат, а это случится — рано или поздно? — всё же опрометчиво им поддалась. С минуты, отделившей её от себя прошлой, губернаторша поняла, что придётся много лгать и изворачиваться, оттягивая неизбежное дальше. Как бы обман ни был противен всей её натуре, она не видела иного исхода. Нельзя иначе.               «Отказаться?»               «Бросить её и всё кончить?..»               Не сумеет.               Сломают все кости, вывернут слабости на изнанку, но отказаться — нет, не сумеет.               Всё случившееся — её вина, тяжкое бремя, какое с трудом вынести. Г-же Лукиной стало мучительно страшно; она неожиданно заметила за собой, что дышит рвано и часто, а сердце бьётся и колется, будто в грудной клетке засела игла для шитья. Постаралась взять себя в руки, успокоиться и вновь приобрести благоразумие. Но заместо — громко всхлипнула. Тут же зажала рот ладонью — нельзя, чтобы муж проснулся. Губернатор спросит обязательно: «В чём дело?» — а она что? Беззаветно солжёт.               Дрожа всем телом, женщина поднялась на негнущихся ногах с софы, подобрала шаль и закуталась. Вознамерилась спуститься в ванные комнаты, чтобы отмыться от следов своего преступленья и вновь обрести хладнокровность.               Бросила болезненный взгляд на мирно спящего супруга. Ушла.        

❰ ... ❱

      Свежая и прямо цветущая Мария Владимировна показалась на крыльце. Майский день выдался погожим. Солнце ослепляло своим тёплым свечением, что многие дамы, опасаясь, как бы не попортить оттенок кожи, раскрыли зонтики, а их мужья в строгих мундирах или полотняных сюртуках то и дело протирали лоб от пота платком. Ученицам тоже разрешили присоединиться, и нянечки, дав наказ никого из гостей не тревожить и вообще вести себя смирненько, по итогу растеряли детей в первые же минуты; те сновали в своих играх между высокопоставленными гостями как мышки, хотя никому не вредили, никто и не замечал их. Толпа, румяная и сытая, топталась по мягкому травяному покрову в ожидании предстоящих развлечений. Вчерашний инцидент со змеёй был позабыл напрочь, даже не осталось неприятного осадка, и гости, как истинные представители дворянского сословия, были беззаботны и веселы.               Главной забавой дневного времяпрепровождения была выбрана псовая охота. Предлагалось раззадорить азарт, предоставив случай заключать меж собой пари и делать ставки, чья собака — губернатора, Татьяны Алексеевны или генерала Йозефавичуса — принесёт в пасти лису. А все вырученные средства направят на нужды школы, так что везде выигрыш: дворянам потеха, а польза — школе. Перед тем как выдвинуться всей толпой на поляну гости в радостном возбуждении, рассматривали своры породистых собак, угадывая и споря, кто же будет той счастливицей; подходили к клетке с зашуганной лисицею, что фыркала и кидалась на всякое движенье, улюлюкали ей; сдавали на конторский столик монеты и ассигнации, смотрели, как ровным почерком их ставку записывают в тетрадь, а после получали листок-расписку. Гости были всем довольны и в предвкушении. Кто-то уже расселся по коляскам и просил поторапливаться, кто-то примкнул к группкам давнишних знакомых и вёл оживлённые беседы.               Присоединившаяся к толпе Мария Владимировна была чудо как хороша, хотя одета скандально: вместо амазонки модистка соблазнила её пошить новомодный костюм для верховой езды, состоящий из жакета, белой накрахмаленной рубашки, бриджей глубокого малинового цвета и высоких сапог. Юбки поверх не предусматривалось. Волосы женщина заплела в тугую косу и калачиком уложила на затылке. Образ дополняли маленькая шляпка, перчатки и хлыстик с коралловой ручкой.               Почтенные матроны вытаращили на Третьякову глаза, когда она, проходя мимо, с прелестной улыбкой пожелала им доброго дня. Мужчины же держались чинно и упрямо не опускали взгляда на обтянутые бриджами бёдра, коленки и голени, но всё-таки были более снисходительными к модным веяниям: прилично-неприлично, а Мария Владимировна была прямо загляденье!               — Ma chère! Как вы одеты! Восторг настоящий, утончённые нотки Франции! — зацепилась за локоток женщины m-lle Буше, право, как пиявка. — Вы посмотрите, с вас не могут свести глаз, а старухи прямо жёлчью изошлись: до того вы корёжите их сухое мировосприятие.               — Merci Marie, — ответила Третьякова. — Иногда ведь нужно своевольничать. Образ sainte nitouche мне уже наскучил.               Музыкантша рассмеялась её дерзости и, по-хорошему, уже должна была отлипнуть после их обмена любезностями, однако по-прежнему шла шаг в шаг. Третьякова догадалась, что таким образом m-lle Буше хочет войти в кружок уважаемых людей губернии, куда просто так, без знакомства, не попасть. Что же, она введёт её, если неймётся.               Обогнув добрый десяток гостей, женщины присоединились к компании Татьяны Алексеевны, губернаторши и графини Розенберг с её племянницами. Все единодушно и беззастенчиво выразили восхищение смелости наряда Марии Владимировны, кроме г-жи Лукиной. Та лишь скользнула взглядом по её обтянутым в бриджи бёдрам, повела бровью и попыталась спрятать улыбку — впрочем, безуспешно. Маша более всего ждала её оценки и то, как губернаторша замешкалась в обращённом к ней вопросе и покраснела, поняла, что наряд ей нравится ужасно, но стыдиться выразить при всех.               Третьякова хотела встать с Лаурой Альбертовной рядом, может быть, сказать что-то, какую-нибудь несусветную глупость, чтобы увидеть её улыбку, однако ей стало боязно вызвать её неудовольствие. Без стеснений она за нею наблюдала. Казалось, что Лаура Альбертовна иногда впадает в некие размышления, но, вдруг выныривая, опять натягивает улыбку и кивает на всё одобрительно и покойно, в своей властой манере невмешательства, а лишь созерцания издалека.               Заговорили об удачной майской погоде для охоты, как быстро под горячим солнцем распустились цветы, зазеленела трава, хотя чуть дует ветерок и совсем хорошо. После стали расспрашивать друг друга, кто на кого поставил: чья собака принесёт дичь первой? Графиня Розенберг, уж конечно, стала уверять компанию, что непременной победительницей станет сучка Татьяны Алексеевны.               «Всё ж таки сучки всегда проворнее бегают за добычей, и вон она какая неугомонная, прямо искорка!» — уверяла она своих слушательниц, указывая на собаку Поляковой. Впрочем, графиня мало разбиралась в псовой охоте, но в своих аргументах была прочна и желала склонить на свою сторону всех остальных. Сделанная ею ставка была не маленькой.               — А вы на кого поставили, Мария Владимировна? — робко обратилась девица Розенберг, поклонявшаяся смелости женщины в выборе костюма, оттого желавшая выслушать всякое её суждение.               — На свору губернатора, — с милой улыбкой ответила Третьякова. — Как настоящий баловень судьбы, он во всякой схватке выходит победителем.               Лаура Альбертовна обожгла женщину взглядом: ей вовсе не прельстило это вольное заявление в адрес супруга.               «О чём это ты толкуешь?» — недовольно помыслила она, угадав в её словах насмешку.               — Маша, притворюсь, что не расслышала аргумента, — поддела Полякова. — Однако учти: если выиграет моя Берта со своими отпрысками, ты останешься в поместье ещё на неделю и будешь развлекать меня своими поэтическими изысками в извинении за причинённую мне обиду.               — По рукам, Татьяна Алексеевна! — рассмеялась женщина. — Но если сбудется всё-таки моё предположение и лисицу притащит собака Александра Семёновича, вы навсегда прикусите язык по тому вопросу, в котором мы с Лаурой Альбертовной с вами не согласны и более не будете высказывать свои рассуждения ни мне, ни ей.               — По какому вопросу, скажи яснее? — притворилась не разумеющей Полякова. — Я ведь могу не понять, а потом опять устроишь разборки, что нарушила уговор.               — Да-да, Мария Владимировна, нам тоже хочется знать ваши внутренние дела, — поддакнула графиня. — Уж очень вы таинственно изъясняетесь!               — Тут ничего таинственного. Просто мы не сходимся в плане воспитания учениц. Мы с Марией Владимировной считаем, что нужно больше времени уделять языкам и математики, а Татьяна Алексеевна утверждает, что эти познания ни к чему, более им пригодится литература с чистописанием, — пришла на выручку губернаторша.               Хозяйка поместья вовсю улыбнулась её лжи: «Ишь, какова хитрунья! А брешет складно!»                — Если вам интересно моё мнение, то я убеждена в правоте Татьяны Алексеевны, — вклинилась m-lle Буше, что все женщины смерили её растерянными взглядами. — Будущее девиц именно за литературой и чистописанием, ещё танцами, может быть. А не как сейчас модно говорить: за швейными машинками. Девушкам не пристало трудиться, это пошло и недостойно. Им нужно учиться быть полезной мужу.               — Вы поддались философии генерала, Мари? Фи! Откуда в вас эти мысли? — подивилась Полякова, даже чуть раздражившись, что музыкантша влезла в их разговор, да так неумело. — В одном труде счастье, а сибаритки по обыкновению плохо кончают. Девочкам нужно это объяснить хорошенько, чтобы не имели фантазий о своей беспечной будущности. Вот, опять ушли в дебри. Дайте-ка я лучше вас спрошу, как вам спалось? Удобно?               Сбившиеся в кружок женщины замялись, — и каждая по своей причине. Марии Владимировне лоб залила краска, но она всё-таки подняла глаза на губернаторшу в том же немом вопросе: «Как спалось тебе, любовь моя?» — на что г-жа Лукина поджала губы и сделалась каменной, чтобы ничем не выдать своей растерянности простым вопросом.               В свою очередь, племянницы Розенберг решили отлучиться от компании, будто бы увидев какую-то чудесную шляпку в толпе.               — Таня, спалось ужасно, ужасно! — нагнулась графиня к собеседницам, чтобы её причитания не долетели до лишних ушей. — Представляете, какие-то голубки всю ночь развлекались! Да и утром тоже! Просто какое-то издевательство!               Мария Владимировна прижала ладонь ко рту и захлопала ресницами в попытке сактёрствовать, изобразив возмущение. Тема была выбрана щекотливой, что женщина едва ли могла позволить себе забавляться откровенно, но хохочущий хитрый взгляд её выдавал.               — Неужели? — вопросила Полякова. Уж конечно, она знала и расположение комнат в своём родовом поместье, и знала, кому какая выделена. Поражённым взглядом, догадываясь, скользнула сначала по Маше, а потом по губернаторше: «Уж не причастны ли вы, голубушки, к сим неудобствам графини?»                — Ах, вот вообразите нахальство! Хорошо хоть, мои девочки спали в соседней комнате крепко, а то какого бы разврата наслушались! Как бы я им объясняла? Напрочь было бы перечёркнуто всё воспитание!               По тому, как племянницы графини покраснели, женщины безошибочно угадали, что те спали вовсе не беспробудно и, дабы не расстраивать тётушку, уверили её, что никак не подслушивали всю ночь чужую любовную возню. А теперь, уж конечно, они совсем не гадали меж собой, оглядывая гостей, кто бы мог стать причиной их бессонницы.               — Видать, бедные, совсем измаялись, но всё ж таки совесть надо бы иметь! — продолжила болтать Любовь Алексеевна, и в её речах чувствовалось дурное влияние Поляковой к откровенности и отсутствию запретных тем. Иначе бы стала так беззастенчиво жаловаться на подобное неудобство в приличной компании?               Еле сдерживаясь, красная от смущения, Мария Владимировна бросила короткий взгляд на Татьяну Алексеевну. Поняла: смех сдавил узлом горло и ей. Г-жа Лукина, в свою очередь, была строга и даже не улыбалась.               — Нет, Таня, ты хоть скажи, кто это был? — не унималась графиня. — Интересно посмотреть на бесстыдников.               Все болванчиками обернулись к хозяйке поместья, которая по памяти знала, кто в какой комнате почивал, какие привычки и наклонности имел. Будучи кладезем чужих секретов, Полякова обвила всех довольным взглядом, будто намеренно удерживала драматическую паузу. Но когда собралась поделиться своими размышлениями, Розенберг не дала:               — Ах, нет, не говори! Не говори! Мы тут все в одном круге, все перезнакомлены. Как я потом буду смотреть им в глаза, а ещё, не дай Бог, не сдержусь и сделаю выговор. Такими вещами нужно заниматься под крышей своего дома, а никак не над головой старушки.               — Я не пойму, Любовь Алексеевна: то ли вы осуждаете влюблённых за их безудержность, то ли попросту завидуете? — не удержалась Третьякова.               — Одно другое не исключает, милочка.               Женщины изумлённо уставились на неё. Какова, а?! Это всё распущенность Поляковой на неё повлияла; как говорится, с кем поведёшься. Вдоволь насмеявшись, взялись мусолить иную тему. Хозяйка поместья теперь же не сводила пытливого взгляда с Третьяковой и не могла поразиться той поначалу скрытой, но теперь раскрывшейся во всю ширь переменой в её поведении и повадках. Не знавший волнений Марии Владимировна из-за связи с губернаторшей вовсе не приметил бы ничего особенного, однако Татьяна Алексеевна была осведомлена обо всех подоплёках и видела эти изменения отчётливо. Ей показалось очевидным, что между женщинами произошло важное событие, которому Мария Владимировна была счастлива безмерно, оттого передавала своё счастье окружающим, не в силах сносить его в одиночку. Как щедрый богач, раздающий деньги убогим, так же и она делилась со всеми своим внутренним счастьем. Светясь тою временною красотой, какая всегда проступает при впадении в омуты любви, Мария Владимировна стала ещё более привлекательной; и знала об этом, и радовалась сильнее.               Когда в их тесный кружок вклинились мужчины и старая дребезжащая княгиня, он быстро распался. Графиня с племянницами пошла рассаживаться в коляску, так как подошла их очередь ехать. Губернаторшу увела княгиня побеседовать по поводу строительства церквушки в её деревеньке, так как она вызвалась благодетельствовать, но требовался совет, как бы всё устроить лучше; m-lle Буше зацепилась взглядом за нового знакомого и отошла бросить ему пару любезностей. Не упустив момента, Полякова взяла подругу под руку и под охраной генерала Йозефавичуса, который по-пёсьи тащился следом, бросила ей коротко:               — Ну?..               Мария Владимировна прикусила нижнюю губу, чтобы не улыбаться слишком откровенно. Засмущалась. Бросила ещё один короткий взгляд на собеседницу, уверилась, что та обо всём догадалась и скрываться пред ней смысла нет, и заговорила порывисто:               — Я знаю, Татьяна Алексеевна, вам кажется: как же я могу? Как могу быть столь непростительно счастлива в шатком своём положении без прав, надежд и притязаний? — Смущённо улыбаясь, Третьякова пожала плечами: увы, она не имела ответа на свои же вопросы. — Признаюсь, мне стыдно за своё счастье и боязно. Вы видите, я краснею, будто виновата в чём-то? Хотя в чём вина моя?.. Мне думается, это было предрешено свыше, потому даже не допускаю мысли отказаться.               Полякова смотрела на женщину как на диковинную бабочку с пёстрыми лазоревыми крылышками, что только-только вылезла из кокона повидать свет. Татьяна Алексеевна, заразившись её воодушевлением, может быть, порадовалась цвету её духовной красоты и робела нарушить, будто своими наставлениями истончила бы ей крылья так, что нельзя было бы уже летать. Она сжала ей руку в знак поддержки и, не найдя слов, просто шла рядом. Покровительственная нежность сдавила ей сердце. И жалость тоже.               — С радости я говорю глупости, да? — засмеялась Мария Владимировна опять, как ребёнок, что ластится и ищет одобрения. — Ещё зимою я думала, что внутри меня вымерло всё, уж ничто не способно меня растревожить, и я помню, что ждала чего-то... без намерений, каторжно. Не этого ль?! Не знаю, ничего не знаю, но я так счастлива! Вся дрожу, вы чувствуете? И сердце колотится... Татьяна Алексеевна, вы не судите нас, если можете, пожалуйста...               — Полно тебе. Ты знаешь, я тебе друг и принимаю в тебе чуть ли не родственное участие, потому и не сужу, — сказала Полякова и встретилась с женщиной взглядом. Та вновь попыталась спрятала улыбку, что так беззаветно рвалась из неё, и вновь у ней ничего не вышло. Полякова заразилась её весёлостью, но не знала, что ещё сказать.               Они подошли к гравийной дорожке, где стояли экипажи, а дальше — к лошадям. Полякова обратилась к шедшему позади них генералу.               — Неужто этого конька предлагаешь?.. Не буйный ли?..               Третьякова настояла на том, что поедет непременно верхом, а не в коляске. Генерал вызвался предоставить ей конька, что был выигран им в карты, но так и не применён к делу — запрягать его жаль, увы, не той масти; а Татьяна Алексеевна, кому он мог подарить, была плохой наездницей. Потому генерал сразу предложил Марии Владимировне изъездить свой нежданный выигрыш, когда услышал об её намерениях прогулки верхом в день охоты.               — Маша, ты посмотри, какой норовистый. Не управишься... — засомневалась Полякова. — Оставь ты эту дерзость, езжай с нами... Целее будешь.               — Ни за что, — бросила она через плечо и подлетела к коньку погладить по шее и проверить подпругу. Животное возбужденно забило копытом, покосилось огненным глазом в недоверчивости к неизвестной наезднице. Изабелловый конёк, горячий как пламя, переступал на своих красивых эластичных ногах, как на пружинах, сильно выдыхал носом. Должно быть, хозяин рвал на себе волосы, когда расставался с ним — жеребец был необычайным красавцем.               Всё-таки Татьяне Алексеевне совершенно не пришлась по духу эта затея. Генерал тоже струхнул: он и позабыл, что конёк со нравом.               — Если уж решилась, даже на дурость, тебя не переубедить, — мрачно проговорила она, понимая, что затевать сейчас спор, ехать Маше в коляске или верхом, бесполезен, но не могла испробовать последнюю попытку. Заметила г-на Сухарева на его кавалерийской, несколько тяжёлой лошади, бронзово-рыжей, без отметин. Подозвала: — А, Алексей, вы её хотя бы образумьте!               Конечно, Третьякова не восприняла их причитания всерьёз. Она уже всё для себя решила. Отточенным быстрым движением вложила ногу в тонкое стальное стремя, с лёгкостью поднялась и села в скрипящее кожаное седло. Лакей передал ей поводья, так что Мария Владимировна схватилась привычно и для себя удобно; она легко разгадала уловку животного вытягивать поводья, чтобы высвободиться от указов наездника, и, нагнувшись чуть, похлопала по шее, предупреждая, что она знает эти повадки.               — Добрый день, Алексей!               — Вы разве не боитесь? — окликнул чиновник Марию Владимировну. Однако она пропустила вопрос мимо, сочтя ответ на него очевидным и одарив насмешливым взглядом.               Г-н Сухарев поравнялся. По-орлиному он осмотрел женщину с головы до пят: её скандальная посадка в мужском седле и костюм взамен привычной амазонки, уверенные и плавные движенья, отвечающие покачиваниям лошади, надменная ухмылка и свирепый взгляд разгорячили ему кровь, он покраснел и напыжился. Поначалу ему показался весь её образ неприличным. Положение безутешной вдовы и робкой благодетельницы школы никак не вязалось с тем, что чиновник теперича видел пред собой — сильную, свободолюбивую женщину. Однако такой она даже понравилась ему ещё больше. Г-н Сухарев даже не подозревал, что Мария Владимировна — превосходная наездница и может плевать на устрои; по её виду он понял, что ему бросили вызов.               Жеребец под женщиной нетерпеливо топтался на месте, грея в душе желание ускакать прочь, пока г-н Сухарев обменивался с Татьяной Алексеевной и генералом любезностями. Однако Мария Владимировна ждала, пока кончат, держась в седле естественно-грациозно; её гибкий стан в плотном лифе плавно покачивался, нельзя было не восхититься ею — глядящий чиновник пожирал её глазами. Генерал с Татьяной Алексеевной, щурясь от солнца, повторили опять быть осторожнее: «Зверюга буйная!»; однако женщина лишь хитро им улыбнулась, помыслив: «Я нынче такая же, оттого поладим».               Бросила с озорством: «Встретимся на месте!» — слегка ударила конька хлыстиком по плоской шее; он тут же почувствовал свободу и пустился галопом. Шаг его был лёгкий, порывистый, сильный; он шумно фыркал и кусал воздух, глотая с ним вожделенную волю.               Не ожидавши манёвра, чиновник пропустил момент, но тут же стеганул свою лошадь и помчался следом.               Полякова тихонько их перекрестила.               — Эх, русская душа... — одобрительно вздохнул генерал, глядя в облако пыли и удаляющихся всё быстрее и быстрее наездников.        

❰ ... ❱

      Полянка, на которую теперича все съезжались, находилась в окружении плотного ельника с трёх сторон, а с одной к ней прилегало изогнутое дугой озеро с синей-синей, ещё холодной водицей. Мария Владимировна обгоняла экипажи легко, даже не оглядываясь; из-за ушей и гривы конька она глядела вдаль — на рваные облачка, чрез которые просачивалось неумолимое солнце, на дымящуюся пылью дорогу, густые лапы елей и вострые их макушки. У ней не было причин спешить и гнать животное во всю прыть, но отчего-то вдруг возник такой душевный порыв, — и она ему поддалась без оглядки. Ей хотелось оторваться от чиновника как можно скорее, чтобы тот ни за что не догнал. Ветер тёплыми потоками струился им навстречу, и доселе отлично вычесанные хвост конька и грива растрепались. С Марии Владимировны слетела шляпка, но она даже не подумала за нею возвращаться. Она не придерживала поводья, а давала животине идти, как он хочет; по гравийной дорожке от поместья конёк сдерживался экипажами, но как только зашли в пустующий лес, он наддал и нёсся всё скорее и скорее. Мария Владимировна пригнулась к ближе к шее животного, чтобы не задевать ветки, и блаженная улыбка засияла на её лице без удержу. Ей было так хорошо: осознание своей сильной любви стремилось наружу, росло и подпитывалось всякой благодатью извне.               Она слышала грохот копыт позади, но ни разу не поворотила головы. Сухарев вовсе не ожидал подобной прыти и, как бы ни хлестал свою лошадь, она совсем не могла сравниться с тем буйством, скопившемся в жилах конька Третьяковой и придававшим ему сил. Чиновник не мог её догнать.               Выехали на полянку, где уже растянули несколько шатров — слабых укрытий от солнца, расставили столы, соломенные кресла и лавки, ящики с домашними винами; копошились слуги, подготавливая гостям закуски на разведённых костерках. Мария Владимировна объехала их кругом, сделав про себя заметку, что всё-таки хорошо и удобно они всё устроили — ровно так, как с Татьяной Алексеевной представляли, потому гости непременно должны остаться довольны. Помимо ведения бесед и псовой охоты будут предложены игры в бадминтон и крокет, что нынче модно; а также прогулки по озеру в лодках. Мария Владимировна прошла ещё один круг по полянке, заметив, что конёк шёл теперь смирненько, враз выпустив накатившее напряжение; по загривке, плечах и шее каплями выступал пот.               Мария Владимировна посмотрела на чиновника и подозвала его глазами, он приблизился. Всё-таки умудрился подобрать оброненную ею шляпку, отряс от пыли и протянул.               — Благодарю! — улыбнулась Третьякова и тут же надела потерянную вещицу, чуть наклонив её боком, чтобы выглядело красивее.                 Им трудно было что-то друг другу сказать; тем паче, что Мария Владимировна вовсе не желала иметь с ним беседы. Она натянула поводья, пуская конька по третьему кругу. Сухарев, конечно, увязался за ней.               — Слышал, вы намерены перебраться обратно в своё имение? — спросил чиновник, чтобы сказать хоть что-то. Хотя этот пустячно брошенный вопрос занимал всерьёз, так как к Татьяне Алексеевне он заезжал беспрепятственно и мог с Марией Владимировной видеться часто. Если же она переберётся в Игнашкино, то их коротким свиданиям может наступить конец. Вдруг не пожелает его принимать?                — Да, наверное, поеду вместе со всеми гостями прямо сегодня. Довольно испытывать доброту Татьяны Алексеевны, — ответила Третьякова, глядя вдаль, но никак не на мужчину, будто тот мешал ей чем-то.               Пустив конька рысцой, чтобы отвязаться от навязчивости чиновника, она подумала, что нужно в ближайшее время опять поднять тему о замужестве и дать, наконец, твёрдый отказ. Хотя ей льстили ухаживания, играться с чужими чувствами, как верно заметила Лаура, всё-таки недостойно. По-хорошему, нужно было это сделать прямо сейчас, но не хотелось портить им обоим настроение. Потому Мария Владимировна вновь отложила объяснения, зная, что чем дольше тянешь, тем хуже будет.               На дорожке показались первые экипажи с гостями. Третьякова с лёгкостью разглядела губернаторскую чету; Александр Семёнович с супругой развлекали без конца дребезжащую старую княгиню, что затесалась пассажиркой в их коляску. Мария Владимировна рассмеялась напряжённому виду Лауры: по их прошлой встрече со старушенцией она знала, что та не может её выносить и терпит через силу.               Тут же задумала губернаторшу оттуда выудить. Даже от такой простой шалости счастье разрывало ей душу.               Подъехав к груму, который тут же взял конька под узды, Третьякова без помощи соскочила; на весело, нараспев брошенный ей в спину вопрос: «Что, любо, барыня?» — засмеялась:               — Любо! — и побежала скорее к коляске губернатора.               В это время господин Лукин уже подавал княгине руку, чтобы та не расшиблась, слезая; однако старушенция всё не решалась поставить ногу, сетуя, что до земли высоко и что лошадь не стоит смирно. Губернатор пробовал и так, и сяк, но всё их предприятие встало в мёртвой точке.               — Попридержи почтенную за локоток, — попросил жену Лукин, страшась, что иначе ссаживать старушку он будет до вечера. Лаура сделала, как он сказал, и княгиня, охая и ахая, всё-таки ступила на землю. Губернатор замахал над нею веером.               — Машенька, батюшки-светы, ты почему так одета? По новой моде, что ли?! — заметила старушенция Марию Владимировну и выдала ей без стеснения. От упрёка во всеуслышание женщина растерялась, но дерзить старушке было совестно. Она ответила глупой любезностью невпопад и попросила её простить, так как г-жа Лукина требуется для срочного дела. Губернатор проводил женщин жалобным взглядом: бросили прикованного к старушенции, как со смертельной болячкой, и теперь довольные!               Мария Владимировна прочно ухватила женщину, а после переплела их пальцы в замок, уводя её вглубь шатров, где были пока одни слуги. Она не могла себе позволить ничего больше, кроме как глядеть на неё голодно и влюбленно или поглаживать подушечкой большого пальца тыльную сторону её ладони, но даже от таких простых мелочей ей становилось хорошо и радостно на душе.               — На тебя все засматриваются, — упрекнула её губернаторша, впрочем, со смешком, указав на её бриджи. — Зачинила вокруг себя скандал на пустом месте. Стоило ль того? Постой-ка, у тебя всё лицо в пыли.               Мария Владимировна растерялась и, стянув с себя перчатку, наскоро провела рукою по лбу — но никакой грязной полоски не осталось.               — Не три, совсем размажешь. — Губернаторша вынула из кармана платок, окунула кончик в стакан с водой и повернулась к женщине. Аккуратно взяла её за подбородок, хотела простым материнским жестом обтереть ей лицо, однако ненароком встретилась с нею взглядом. Смородиновые глаза Марии Владимировны взирали неизъяснимо глубоко и искренне, аж заволакивало дыханье. Вот она — вся перед ней. Робкая и преступно виноватая, безропотно вверяющая ей своё счастье и чуть ли не душу целиком; измученная, сглупившая, она продала губернаторше себя за копейки и теперь стала совсем пред ней нищей, но даже этим — не маялась.               Лукина неторопливо протёрла ей лоб, виски, скулы и подбородок. Затем свернула платок на другой манер, вновь смочила водой и аккуратно водила по чертам лица, словно ваятель, что изучает дотошно, дабы затем воссоздать из глины. Внутри всё зажималось в муке — до одури хотелось зацеловать, но на людях непозволительно. Мария Владимировна чувствовала её желание и делала над собой усилие, чтобы довольство не проявлялось на её розовых губах или в изгибе бровей слишком отчётливо — ей от этого становилось неловко, но, как бы ни хотела спрятать, её радость, что que la glace est rompue, неминуемо проступала.               Гости стали разбредаться по поляне, пробовать подобранные с особой тщательностью Татьяной Алексеевной сладкие пирожные, чаёвничать и вести беседы на разный лад: от покупки леса до выданья замуж. Их тут же включили в свои сутолочные разговоры о всяком, но прежде чем быть втянутыми бесповоротно, Мария Владимировна шепнула: «Я намерена украсть тебя сегодня...» — и повстречав растерянный взгляд, добавила: «Мы кое с чем не закончили утром». После чего, не дав ей опомниться, ввязала их в какой-то пустячный спор о полезных свойствах литературы для сна.        

❰ ... ❱

      Ученицам генерал выписал большого воздушного змея, которого они теперь, наловчившись, пускали и восклицали звонко, когда игрушка делала в воздухе реверанс, чудом избегая падения. Взрослые налегали на домашнее вино, паштет, нахваливали мясо, что только-только пожарили при них на костерках, и в обязательном порядке перемывали косточки отсутствующим в их кружке соседям. Генерал с губернатором обсуждали предстоящую охоту на бекасов, споря до брани, на чьё болото лучше езжать; оба выспросили разрешенья жён (и хотя генерал ещё пока был холост, вслед за приятелем всё-таки не мог не подластиться к Татьяне Алексеевне даже в этом вопросе) и прочно теперь призадумались о погоде: когда наконец зарядит дождь. Женщины параллельно вели свою беседу о школьном образовании и нанятых в дом гувернантках и гувернёрах; наибольшей авторитетности мнение было у графини Розенберг, так как у ней на попечении было две племянницы, об учёности которых она так сильно пеклась. Г-жа Лукина в своей манере почти не вмешивалась в разговор, лишь изредка вставляла свои замечания и то, только сидящей по правую руку Марии Владимировне. Третьякова тоже только слушала пространственные рассуждения графини, вероломные вставки m-lle Буше и остро-критический взгляд Поляковой, но ничего им не говорила, улыбалась и кивала. Под столом она гладила губернаторше коленку (хорошо, что из-за скатерти не видно) и рассчитывала, как бы выудить момент удачи, когда им удобнее всего будет удалиться.               — Пройдёмся около воды, пожалуйста?.. — спросила она шёпотом Лауру Альбертовну. — От шума и дыма у меня начинает болеть голова.               Г-жа Лукина, недолго сомневаясь, поднялась из-за стола. Объявили об их намерении и беспрепятственно покинули их тесный кружок.               От озера шла прохлада: в начале мая вода не успела как следует нагреться, потому после тесного застолья и домашних вин было блаженно прогуляться по песчаному берегу. Вода исходила мелкой рябью, а из-за глубокой синевы неба тоже приобретала синий оттенок с мелкими кусочками серебрящихся зеркал-бликов. Женщины шли вдоль бережка молча и не торопясь, сцепившись локтями, как звеньями цепочки. Какая-то парочка закончила прогулку, их лодка только что причалила к кривой деревянной пристани; Мария Владимировна углядела, что вёслами орудовал Федот и удивилась.               — Что же вы его сюда определили?.. — спросила она у губернаторши. Та пожала плечами: видимо, Полякова так распорядилась, раз людей не хватало.               Федот был в кафтане с чужого плеча, из-за чего смешно треугольниками плечи ползли вверх, а в локтях образовались заломы. Мужик пыхтел и уже соображал, к какой бабе дома подобраться, чтобы исправила сие недоразумение в костюме. Так-то выглядит непрезентабельно. Когда Федот увидел хозяйку с помещицей Третьяковой, низко им поклонился.               — Прокатимся, может?               — Потеряют...               — Мы недолго, — упросила Мария Владимировна, с нежной ласковостью склонив головку чуть вбок, что всегда губернаторшу подкупало. Она согласилась.               Сошли в лодку. Г-жа Лукина пустяково бросила мужику: «Гляди, не потопи нас», — и мокрые вёсла поднялись из воды, будто два куцых крыла, а после вновь погрузились в толщу. Голоса, смешки и возгласы с поляны удалялись всё дальше, пока совсем не стали ничего не значащими звуками; в камышах на противоположном берегу возились утки. Дабы не мёрзнуть, Лаура Альбертовна накрыла их ноги вязаным пледом, глядела на зеркальную поверхность озера и наслаждалась их уединением. В свою очередь, Мария Владимировна, нагнувшись, ловила пальчиками гребни волн, тихонько напевала старую русскую «Ой, полна, полна коробушка...» и иногда бросала скромные улыбки любовнице, отделяя своё покойное счастье ей по кусочку. Аниковское озеро ей было хорошо знакомо, потому как здесь сносились её угодья с угодьями Татьяны Алексеевны. Западный берег, что чуть скрыт изгибом и куда они теперича плыли, принадлежал ей. Ещё три года назад семьёй брали корзинку и шли на пикник; здесь же Олежка отцом был научен плавать, пока сама она занималась Настатьюшкой. Её малышка до коликов любила мочить ножки и пинать в маму брызги водички. Было много смеху. Может быть, отголоски их смешков прячутся в запрудах до сих пор?               — Маша, вернёмся?               — Ещё немного, только-то доплывём до того берега и сразу обратно.               Без спешки Федот двигал вёслами и правил лодкой; делал, как ему было указано — плыл до противоположного берега с деревянной пристанью. Когда поравнялись, мужик подал руку Марии Владимировне, чтобы та по неосторожности не свалилась в воду, а после — с той же неуклюжей церемонной услужливостью — своей барыне. Та изрядно сомневалась, поддаться ей на немые мольбы следовать ребячливости или поворотить лодку вспять к празднеству. Однако Мария Владимировна уже устремилась вглубь леса, дальше от берега, и г-же Лукиной просто пришлось идти за ей.               Вытоптанная дорожка, словно расчёской, разделила кудряшки кустов и высокой травы для прохода и была довольно широка. Третьякова схватила свою спутницу за запястье и вела следом за собой, невзирая на то, что Лаура порывалась её облагоразумить. «Не трусьте, госпожа губернаторша! шагайте смело, это мой лес, не потеряемся», — уверяла она с забавой, ускоряя шаг и вскоре свернув с дорожки на узенькую тропку. Взятый из лодки плед, наброшенный на плечи плащом, развевался позади и цеплялся за ветви. В лесу было влажно и тихо, в кронах только-то щебетали птицы; плотная тень ельника их прочно прятала от посторонних глаз.               Остановившись вмиг, как вкопанная, Мария Владимировна осмотрелась по сторонам.               — Не вздумай сообщить, что мы заблудились... — проворчала губернаторша, пытаясь отдышаться после той крысиной беготни, в которую была невольно втянута. Однако Третьякова взглянула на свою спутницу с хитрецой и без предупреждений прислонила к стволу дерева, чтобы впиться ей в губы голодным поцелуем. Губернаторша вовсе не ожидала такой прыти, совсем растерялась от категоричной требовательности и, не успевши окститься, легко уступила. Их слияние губ было грубым и ненасытным, подобно тому, как измождённый бродяга бросается на брошенную ему краюшку хлеба. Мария Владимировна властно водила языком по верхнему нёбу за рядом зубов и чуть дальше, отчего Лаура то и дело постанывала ей в рот от дикости нахлынувших ощущений. Где-то в груди образовывались зияющие пустоты, куда тотчас заливалось горючее вожделение. Третьякова не давала ни вздохнуть, ни одуматься. Отчаянно желала заполучить своё сполна, вырвать этот краткий миг счастья, пока не отобрали или он не затух сам по себе.               Маша знала: сиюминутно они маниакально-жадно влюблены, но долго ли продлится их сказка?               Насытившись хотя бы чуть-чуть, Третьякова разорвала их касания. Улыбнулась, звонко рассмеялась сконфуженности губернаторши — у той в душе всё окончательно перепуталось, но было радостно. Женщина переплела их пальцы и вновь потянула за собой дальше, уводя глубже и глубже в лес, по узкой тропинке, еле заметной для несведущего взгляда. Очевидно, она знала, куда держала путь, — и губернаторша поддалась без дальнейших сопротивлений, сбитая с толку и заворожённая.               Вскоре ели расступились, среди густых кустов дикой малины и шиповника показался угрюмый охотничий домик с покатой крышей и хлипкой, почти что соломенной дверью.               Третьякова покосилась на спутницу: что скажет? согласная? — и, выпростав ладонь, первой устремилась ко входу. Поманила за собой.        

❰ ... ❱

      В охотничий домик недавно кто-то заглядывал, внутри было прибрано: сметена после зимы грязь, убраны паутины, наколоты поленья и на постель принесено свежее сено. Внутри вкусно пахло хвоей и прелой травой, из крошечного окошечка с трудом пробивался свет. Мария Владимировна первым делом сбросила на постель украденный с лодки плед, после чего сняла шляпку с себя и со спутницы, повесив их на гвоздики. Она кружилась в захудалом пространстве избы как неугомонный волчок, откуда-то вытащила масляную лампу и взглядом спросила: «Зажечь?» — но Лаура лишь пожала плечами, ей в сущности было всё равно. Так и не поняв, нужен свет или нет, Третьякова протёрла краем платка оконное стекло, подивилась вслух, отчего оно такое замусоленное.               Прислонившаяся плечом к дверному косяку г-жа Лукина глядела на её мельтешения с ухмылкой: очевидно, у Маши запал смелости иссяк и она пыталась чем-то сгладить шаткость их положения.               До чего очаровательна!               Заманила управительницу их губернии, столбовую дворянку с празднества в эту дрянную охотничью избушку, чтобы заняться здесь с ней любовью. Боже мой! На что она уповала?..               — Маш?.. — окликнула её г-жа Лукина. Женщина дёрнулась и обратила к ней оробевшие смородиновые глаза. Запутавшись во мгновении, она всё-таки улыбнулась уголками губ и расстегнула первую пуговку жакета. Отчего-то при первых шагах у ней всегда замирало сердце: слишком боялась отказа, потому, невзирая на внутреннюю дрожь, каждое следующее движенье — пуговичку за пуговичкой — делала медленно и осторожно, чтобы можно было быстро сообразить, когда перешагнет предел. Губернаторша пыталась прятать улыбку от её вида пуганного зверька, но всё-таки сжалилась, произнесла: «Поди сюда» — и тут же заключила женщину в объятия.               Утянув её в жадный поцелуй, губернаторша ловко справилась с жакетом и верхними пуговицами рубашки. Осмотрела обстановку новым взглядом, понимая, что изведённая с самого утра Маша просто-напросто долго не выдержит её пыток, нужно скорее искать решение. Стоя совсем неудобно, приставленная к окну скамейка узка, стол хлипок, а на жёсткой постели одна солома и тонкий плед — там вполне может прятаться семейство мышат. Однако за неимением лучшего, губернаторша выбрала всё-таки постель.               Не разрывая поцелуя, они проделали каких-то три шага в избушке. По неосторожности Маша стукнулась затылком о брусок кровати: она не ожидала, что та окажется настолько узкой. «Ай!» — засмеялась она, потерев ушибленное место, а на Лаурино: «Сильно?..» — лишь запыхтела и притянула ближе, умоляя её не отвлекаться по пустякам. Без сожалений, без борьбы она отдалась в её умелые ласки. Постанывала, когда Лаура её дразнила. Пыжилась, когда щекотала и забавлялась её нетерпеливостью.               Неохотно губернаторша отодвинулась, встала коленями на пол, чтобы стянуть с женщины высокие сапоги: те доставали до самых коленей и прилегали плотно, что пришлось хорошенько напрячься. Маша беззастенчиво рассмеялась над её стараниями всё сделать красиво, но на деле же вышло совершенно неуклюже. Узкие в щиколотках сапоги застревали в пятках. Как только получилось стянуть, те полетели по разным углам. Стопы были обёрнуты в белые хлопковые портянки на простонародный манер, без чулок или носочков, чему Лукина искренне подивилась.               — Зато не натрёт, — надулась Третьякова и затрясла стопой, чтобы портянка спала со стопы на пол. То же самое сделала и на другой ноге.               — Право, чудо расчудесное, — обвинила её Лукина и вновь потянулась за поцелуем. Однако в этот раз не алчным, не жадным, а с тягучестью топлёной карамели. Ей хотелось передать ту любовь, что в ней скопилась. Хотелось прочно запомнить, с каким отчаяньем и самопожертвованием Маша поддаётся любому её прикосновению. Хотелось чувствовать, как она под ней дышит, полной грудью, со стонами и всхлипами. Лаура желала запечатать хотя бы каплю их любви в склянке, закупорить крышкой и затем — в худшие часы — запахом и вкусом пробуждать эти вязкие нежные воспоминания, когда ничего кроме у ней не останется.               — Лаура.               Третьякова оторвалась от поцелуев, чтобы просто произнести её имя. Она взглянула на любовницу кротко, с чуть приоткрытым ртом и приподнятыми в удивлении бровями. По её страдальческому лицу губернаторша поняла, что Маша извелась и уже с трудом терпела её осторожные ласки, умоляя ускориться и снять томное, пробудившееся ещё утром напряжение.               Боже, как она любила её!               Особенно в данную минуту: с пушистыми волосами и поломанной причёской, с заалевшими яблоневыми щеками, липким от пота лбом и искусанными губами. Что-то непреодолимое для понимания было в том, как Маша отдавалась их страсти — с некой смиренностью превратностям судьбы не смотрела ни в прошлое, ни в будущее. Всю себя она вручила единственному краткому мигу их счастья. Робко попросила:               — Пожалуйста, прекрати любоваться?.. Займёшься этим чуть позже...               Несмотря на ворочавшиеся на языке подколки, Лаура послушалась. Третькова помогла ей расправиться с пуговицами рубашки, выпростала ткань из бриджей, однако не стала стягивать с себя — лиф всё равно застёгивался на спине, увы, на него у Маши уже не осталось запаса прочности. Ей не терпелось. Лукина высвободила из петельки одну за одной пуговки на ширинке, схватила по бокам и лёгким движением стянула с женщины штаны. Мятым комком они остались валяться около постели.               Лукина приподнялась и поцеловала ложбинку между грудей, на что Маша издала откровенно-нетерпеливый стон. После чего губернаторша кончиком носа провела длинный путь вниз по лифу, жалея, что тот запечатал женщину столь прочно; влажными губами коснулась полоски нежной кожи живота прямо между, где оканчивается лиф и начинаются курчавые волоски. Лукина вновь встала на колени перед ней, развела её ноги чуть шире, чтобы было удобнее. Наклонилась и легонько коснулась языком внутренней стороны бедра.               Третьякова сконфузилась.               В ошеломлении распахнула глаза, вперилась недоуменным взглядом в потолок.               Чем ближе Лаура подбиралась к её лону, тем сильнее Маша начинала ужасаться истинности своей догадки.               «Разве это можно...»               «Неужели она задумала такое?..»               «Нет, всё-таки что же она делает?..»               В её сознании вопили неверие и неуверенность. Подобного женщина не ожидала.               Лукина подбиралась всё ближе, осталось всего-ничего.               Не утерпела.               Враз напрягла мышцы, дёрнулась, чтобы сжать ноги вместе. Приподнялась на локте.               — Подожди, Лаура... что ты?.. постой, так мы... я не... — запуталась она трусливо, будто школьница в строчках стихотворения. Начала задыхаться. — Пожалуйста, подожди...               — Ш-ш-ш... моя милая, всё хорошо... — успокоительно прошептала Лукина. Задумав свою маленькую игру, она подразумевала, что с женщиной в её руках никто ранее ничего подобного не делал — и, естественно, она даже не подозревает об этом прихотливом способе получения наслаждения. — Просто доверься мне? м-м-м?..               Третьякова взглянула на неё страдальчески: предлагаемое Лаурой поле было не исследовано, туда она боялась ступить.               — Если не хочешь, давай попробуем что-нибудь другое? — вкрадчиво произнесла Лукина. — Не молчи... подскажи, как мне быть?               Можно ли знать, какие силы ворочались в её душе, прежде чем она дала ответ?..               Несомненно, она боялась обидеть. Боялась показаться трусихой. А более всего боялась своего тела.               С ответом медлила, и чем дольше тянулись секунды — тем сильнее страдала от своей медлительности.               — Разве тебе будет от этого приятно?.. — наконец, шёпотом вопросила она.                 Лукина сдержала подколку на смешной вопрос, поняв, что сейчас совсем не время. Потому ответила серьёзно и убедительно:               — Я люблю тебя, и мне будет приятно доставить приятное тебе. — Она погладила Машу по острой коленке. — Доверишься?.. или вернёмся к чему-нибудь более привычному?..               Однако женщина молчала: слишком страшно отказать, непреодолимо страшно согласиться.               — Господи, моя милая, не мучься так... попробуем в другой раз, когда захочешь. Это ничего. Правда. — Губернаторша приподнялась, чтобы поцеловать её успокоительно, однако Маша прервала её порыв. С усилием и наскоро пыталась разобраться в себе и вдруг обнаружила убеждённость, что доверяет Лауре всецело. Тихо и неразборчивой скороговоркой произнесла: «Нет, сделай, пожалуйста, как задумала, я согласна», — а после, как бы до пущей убедительности, уже спокойнее добавила: «Сделай, сделай сейчас, я этого хочу».               Взглядом вопросив: «Точно?» — Лукина получила простой ответ.               — Да, прошу. Обещаю расслабиться.               — Славно, — кивнула женщина. — Чувствуй, моя милая. Не думай.               Откинувшись на солому, Мария Владимировна носом вдыхала её прелый запах. Закрыла глаза, чтобы полностью отдаться своим ощущениям: в груди сердце то колотилось молоточком, то замирало и пропускало удары; в разум пустили густой дым — трудно было соображать здраво; между ног горело, рвалось, пульсировало до изнеможения.               Что бы ни было, выбрала безусловное доверие.               Истошно хотела её касаний.               Однако губернаторша начала свой исследовательский путь заново, чуть ли не с коленки. Нежно кусала, посасывала новый и новый участок кожи, оставляя влажную дорожку от своего преступленья и приближаясь к её естеству всё ближе и неизбежно.               В свою очередь, Третьякова судорожно старалась вытрясти все глупые мысли из головы, как хозяйка вытряхивает из шкатулки вредных букашек. Старалась лежать смирненько, целиком отдаться ощущениям и расслабиться.               Её плоть налилась кровью, была горячей и исходила соком. Когда Лаура чуть коснулась её языком, Маша напряглась всем телом — ей было и страшно, и до ужаса хорошо!               Ах! Женщина совсем не ожидала таких ощущений, аж рыкнула в нетерпенье. Лаура улыбнулась в довольстве и вместо лёгкого прикосновения углубила поцелуй. Тут же услышала Машино жалобное стенание: «Боже милосердный...» — и совсем зарделась счастьем, ликованием. Она вбирала ртом, чуть оттягивала, посасывала и водила языком, чтобы неминуемо довести её до исступления. Маша кряхтела и пыталась выкручиваться как неудачно подстреленное животное; нисколько не сдерживалась в своих стонах, которые протяжными переливами сначала заполнили хлипкую избушку и изливались дальше, в чащу леса. Все мучившие её мысли обратились в пылинки и разлетелись.                 Она не могла думать.               Только чувствовать и откровенно, бесстыдно стонать.               Получить удовольствие таким образом оказалось настоящей тягучей пыткой. Без давления, трений или собственного вмешательства. Однако измаявшаяся с самого утра Маша не имела выбора и отдавалась нежным касаниям женщины безотчётно, лишь бы те не прерывались. Болезненно чувствовала, как сладкое, мучительное напряжение внутри неё возрастает и вот-вот изольётся по членам медовым экстазом.               Ей так хотелось...               — Боже!               Оттянуть этот миг дольше... но, бедная, и без того на пределе...               — Лаура!..               Выкликнула её имя, будто молитву.               Ей показалось, что тело её чуть ли не оторвалось от постели от силы её страсти; она выгнулась, приподнялась на цыпочках.               От волны наслаждения заволокло дыхание.               «Боже мой!»               Вобрала ртом воздух, насколько позволили лёгкие.               Обмякла.               И тут же расплылась в счастливой улыбке и больше не могла найти в себе иных чувств.               Пыталась насытиться.               Самодовольная губернаторша приподнялась полюбоваться на её блаженное лицо, которое так любила в подобные минуты. Сейчас, в данный конкретный миг, Маша ничем не могла себя сдерживать, и всё выраженье вмиг расправлялось, она становилась совсем освобождённой от условностей. Невозможно соблазнительна, прекрасна.               Лаура прочно запомнила её счастье. Про себя её благословила.               Чуть разлепив веки, Третьякова посмотрела на любовницу, чтобы сказать ей что-нибудь смешное и пакостное. Ей так хотелось губернаторшу тоже удивить, но ничто не шло на ум. Пока соображала, Лукина её опередила:               — Что, отвела душеньку?.. — засмеялась она.               Женщина обомлела от подобного нахальства.               В попытке мелочно отомстить бросила в неё горстью соломы и рассмеялась заливисто, когда пучок сухой травы запутался в волосах и повис сбоку и набекрень, всё-таки уцепившись.               — Ах ты какая! И это твоя благодарность?.. — картинно изумилась губернаторша и бросила соломой в ответ. Тот пролетел мимо цели. Третьякова захохотала во всю.               — Мазила! — и тут же подтянула женщину на себя, чтобы она никуда от неё не убежала. Чмокнула её лоб и прижалась крепче. Тихо, в самое ухо прошептала: — Отчаянно тебя люблю, ведь ты знаешь?.. да?               — Догадывалась... — съехидничала Лукина, хотя в душе её распалился огонёк. — Приятно услышать из уст. Скажи-ка ещё раз?..               Маша легко переборола весёлость и повернулась встретиться с губернаторшей взглядом, чтобы повторить честно, без дураков и подковырок.               — Люблю тебя.               Лаура посмотрела на неё нежным, продолжительным взглядом, будто бы впервые разглядела за оболочкой, несомненно, прекрасной, Машину не менее прекрасную душу. Обняла её крепче и прижалась, уперевшись скулой в её плечо.               Им обеим одновременно пришла глупая мысль остаться в этой хижине дольше. Чёрт с гостями!               Пропади оно всё пропадом!               Им было так хорошо и тепло вдвоём.               Лаура завозилась и легла удобнее, спрятала нос под Машиным подбородком, щекотно выдохнула ей в шею. Пробормотала: «Надень штаны, любезная, простудишься...» На что Третьякова закинула ногу на ногу и с тем же ехидством отозвалась: «А мы уже закончили, м? Так скоро?..» — и стала медленно, игриво подтягивать подол её платья выше.               Губернаторша перехватила шаловливые пальцы. Промычала неодобрительно.               — Лаура, а ты?..               Женщины обменялись взглядами. Маша, скорее, жалобным, а Лаура — до возмущения упрямым! И даже повела бровью, силясь не поддаться на искушение.               — Поди, Полякова уже собрала отряд на наши поиски, — заметила губернаторша. — Пожалуй, моя милая, оставим пока до другого раза.               — Какая же ты скучно-благоразумная, ни грамма ребячливости! — фыркнула женщина.               — Давай-ка подымайся, переставай нежиться.               Третьякова картинно надулась. До чего ей не хотелось возвращаться. Быть среди гостей и опять слушать их унылые рассуждения показалось сущей каторгой. Снова притворяться благонравной и порядочной. Не сметь ни прикоснуться, ни ласкового слова вымолвить. Несправедливо. Попросту жестоко.               Вслед за губернаторшей села по постели, взяла с пола бриджи. Заявила:               — Чтоб ты знала: от той штуки, которую ты со мной проделала, тебе тоже не отвертеться. Учти и трепещи в ожидании.               Освобождая причёску от соломы, губернаторша со смешком поразилась:               — Звучит как угроза.               Третьякова цокнула и сверкнула на её пламенным взглядом, коварно подумала: «Что же, забавляйся пока, потом посмотрим, как запоёшь... вот тогда смеху-то будет!» — и расплылась в довольной кошачьей улыбке.               — Нет, глядите! Уставилась на меня, как на привидение. Колитесь, любезная, что опять задумала?..               — Всё тебе расскажи! — нахмурила Третьякова нос. — Подай лучше сапог и портянки, вон как разлетелись.               Губернаторша покачала головой, мол, ну, растеряха! но просьбу исполнила. Глядела заворожённо, как Маша заматывает сначала правую ногу в портянку, суёт в сапог, затем проделывает те же действия с левой. После осмотрели друг друга на предмет грязи на одеждах, запутавшейся соломы в волосах, отряхнулись и оправились. Напоследок подарили друг другу ещё не один десяток поцелуев-смешинок. После чего с сожалением покинули их скромное убежище.               Возвращаться совсем не хотелось.        

❰ ... ❱

        Вечерело. Гости уже съели и выпили изрядно, чтобы подпитывать свою весёлость одной лишь открывшейся болтливостью. Стали подтягиваться к крайнему шатру, откуда будут пускать собак для охоты. По возвращении губернаторши с помещицей Третьяковой никто даже не заметил, что их не было какое-то время. Кому было нужно, знали, что женщины ушли кататься на лодке, потому как только те присоединились в торжеству, лишь порадовались, что успели к началу, даже не задали никаких посторонних вопросов.               Договорились изначально, что каждый участник охоты выделит по три собаки чистокровных борзых, но разных выводков. Чтобы публика не спутала, где — чья, на ошейники им повяжут разного цвета ленты. Чуть ли не опоздавшие на церемонию барыни как раз присоединись в этот торжественный момент.               Как единственной женщине, участвующей в пари, Татьяне Алексеевне предоставили повязать ленты первой. Она взяла с подушечки три красные атласные полоски и в несколько узлов затянула на ошейниках, чтобы не свалились и никак не мешались при охоте. Следующий был генерал: от выпитого чуть покачиваясь на ногах, он пыхтел и корпел над своими собаками чрезвычайно дотошно. Хорошо хоть, его псины были удивительно покладистыми и совсем не мельтешили. Зелёные ленточки были повязаны, генерал хлопнул каблуками сапог, вроде: «Исполнил! Принимайте работу!» — и публика аплодировала, засвистела. После генерала маркировать собак был черёд губернатора. Александр Семёнович был совсем пьян и плохо владел собой, на что животины, при его приближении, сразу взъярились: нервно, в предупреждении не приближаться залаяли, зарычали, угрожающе показывая вострые зубы над верхней губой. Тот пробовал по-всякому к ним подобраться, уже стал зол и бранился, но не удавалось. «Угомоните их!» — подсказал кто-то псарю из толпы, но как это было сделать? Мужик не виноват, что собаки на дух не переносили вусмерть пьяных. Губернатор протянул было пальцы, но собственные же твари чуть не цапнули за них.               — Лаура, не надо... — попыталась удержать Третьякова женщину, но та вырвалась заменить мужа. Подойдя, она что-то ему упрямо говорила, губернатор не соглашался, слышалось его громкие: «Отойди! Не лезь!» Наблюдающие во всех глаза за их семейной неурядицей дворяне беспокойно ждали разрешенья. Мария Владимировна ломала пальцы: ей стало так горько.               В итоге Александр Семёнович, красный и недовольный, отступил. Жена подвязала их борзым белые ленты, за что была зацелована их влажными и любвеобильными языками. Отчего-то зверьё всегда в ней души не чаяло.               Губернатор чмокнул не успевшую отклониться супругу мокрым поцелуем в губы. Лаура Альбертовна натянуто улыбнулась мужним нежностям. С шумом и свистом дворяне одобрительно им заулюлюкали.               После чего с показной церемонностью псари выставили собак по линейке; вдалеке, у самой опушки леса, у клетки лакей ждал первого выстрела, чтобы отпустить на свободу трофей — зашуганную вконец лисицу.               Кто-то скомандовал: «Пли!»                Генерал выстрелил в воздух из своего английского револьвера. Наживка была отпущена. Хотя никто не разглядел её: ни куда побежала, ни была ли вообще. Лишь собаки напряглись, вонзили когти в мягкую землю, готовые понестись сломя голову.               Требовалось обождать пятнадцать секунд, после чего — второй выстрел и спуск охотниц.               Публика считала вслух: «Пятнадцать... четырнадцать... тринадцать...»                Мария Владимировна подошла к губернаторше со спины, взяла за руку. Она совсем не жаловала подобных развлечений, всегда на месте лисицы отчего-то представляя себя. Ей легко было вообразить весь дикий звериный ужас, когда свора несётся по следу и никак не скрыться, ни оборвать мучений. Смертельный страх передался ей. Третьяковой стало дурно. Хотелось бежать. Только бежать.               «Три!»                Зачем только согласилась участвовать в этом? Самой себя противно...               «Два!»                Третьякова зажмурилась и в бессознательном порыве поцеловала губернаторше тыльную сторону ладони, когда дворяне воскликнули: «Один!» — затем громогласное: «Пли!» — и прозвучал выстрел. Собаки были спущены.               Гости аплодировали, улюлюкали и кричали охотницам вслед.               Псины неслись как бешеные, взрывая под собой землю, что та отлетала позади грязными клочками с травой. Вот-вот мгновение, они уже на опушке, а затем — попрятались в чаще. Слышался отдалённый лай, в остальном — тишина.               Публика в едином порыве затаила дыханье.               — Чего же вы жмётесь, Мария Владимировна? Аль боитесь крови?.. — пристал к женщине губернатор, глядя, как та совсем по-девичьи спрятала лицо у Лауры Альбертовны на плече.               Лукина обняла Машу за талию и подтолкнула увести. Супругу через плечо в раздражении бросила: «Уйди, пожалуйста, не влезай!» — и тот надул губы недовольно, вплеснул руками.               — Тьфу, бабы! Неженки!..               Они расслышали, уж конечно, однако не стали ввязываться в спор с хмелем — всё равно ни за что не выиграть. Отошли вглубь одного из шатров, где Мария Владимировна, не стесняясь, залпом выпила бокал вина.               — Не люблю охоту после... ну, ты знаешь... — объяснила она, и губернаторша догадалась, что она имела в виду смерть мужа.               Охота была во всём виной.               Если бы не это мальчишеское, дурацкое занятие!..               Лаура Альбертовна подала ей второй бокал, но женщина отказалась. Тогда выпила сама. После размолвки с пьяным супругом губернаторша вновь стала угрюмой, сама себе на уме. С трудом боролась с тревогой и унынием. Даже не сразу расслышала, что Маша ей сказала. Переспросила.               — Я говорю: поедем ко мне сегодня, в Игнашкино? Там заночуем, а по утру домой воротишься? А, поедем?..               В ответ опустила взгляд, покачала головой. Невозможно. Она мужнина жена, оттого под его кров, как бы тот ей ни опостылел, всё равно вернётся. Третьякова тяжело вздохнула, без слов разобрав её доводы. Увы, как бы старалась, Лауру к себе не привяжет. При любых обстоятельствах её не выберут, она — побочное. А связь их ничтожна по сравнению с узами брака, какими губернаторша себя опутала. Их ни разрезать, ни порвать.               — Понравилась вам прогулка? — вновь привязался Александр Семёнович, искавший и наконец нашедший их в толпе. — Долго же вас не было! Мы уж испугались: куда запропастились. Ждём не дождёмся, а вас всё нет и нет!               — Не уследили по времени, Александр Семёнович. Простите, что заставили волноваться. Мы плавали до другого берега.               — Вона как! А что? С нами скучно совсем?..               Мария Владимировна обезоруживающе улыбнулась, заверила, что вовсе не скучно, просто она непривычна к шуму и быстро от него устаёт. А Лаура Альбертовна радушно согласилась составить ей компанию.               Губернатор гордо чмокнул жену в ухо, прижав её к себе боком. Произнёс:               — Любо наблюдать, что вы сдружились! Какова была зимой — прямо при смерти, а сейчас как ни посмотреть на вас, Мария Владимировна, ну красавица! Краше и краше с каждым днём. А Алексей, между прочим, за вами так и волочится. Это вы бросьте! Кокетство ваше, тьфу! — Он сплюнул вязкий зеленоватый сгусток слюны жене под ноги. —  Одни дурости!               — Ну что ты пристал?.. Лезешь, куда не просят... — мягко осадила мужа Лаура Альбертовна. Ситуация была из ряда вон неудобной, ей было стыдно за развязное и во всех отношениях неприемлемое поведение супруга. — Оставь, пожалуйста, Машу в покое... Ты пьян. С тобой ей неприятно иметь разговор.               — Заладила: пьян да пьян! — взбесился губернатор. — Раскомандовалась! Не глава я тебе разве, будешь мне рот затыкать? Сядь да помалкивай!..               Мария Владимировна болезненно взирала на чету. С подспудным страхом видела, как Лаура покорно клонит голову и морщится от крика, а губернатор, напротив, распаляется во зле и ярости всё пуще, окончательно забывшись. Маша боялась вмешаться, робела и силилась отвлечь порыв губернатора хотя бы на себя, но не видела способа — что ни скажи, Лаура в круге первом под раздачу.               Со стороны леса послышались выстрелы, собачий визг и скулёж. Псины стенали столь жалобно и душераздирающе, аж сердце ушло в пятки. Стреляли часто и много. Пах! Пах!               — Что это?... — повис вопрос в воздухе, почти каждый его задал про себя либо вслух.               Третьякова встретилась взглядом с губернаторшей: они не понимали, откуда выстрелы? зачем? ведь все гости здесь?..               Вдруг всё стихло. Тишина повисла оглушительная.                — Это по задумке у вас?.. — грозно вопросил господин Лукин женщин, но их виду догадался — вовсе нет. — А что это тогда такое?..               — Не имею представления...               Тот резко отступил, подозвал лакея и передал ему какое-то порученье. Женщины догадались, что ему неймётся пойти проверить: кто стрелял и где, чёрт возьми, их собаки? Он засучил рукава кафтана, выпил рюмку водки, не закусывая. Наскоро сошёлся с генералом и другими своими приятелями. На уговоры жены не ходить безоружным, когда ничто непонятно, отмахнулся. И с недюжинной для пьяного силой! Если бы позади Лауры Альбертовны не оказалось прочного плеча исправника, она бы точно свалилась с ног. Никакие причитания жены не могли уговорить его оставить своё предприятие: наскоро собравшись, они пошли проверить, откуда выстрелы и почему псины к хозяевам не возвращаются.               Лаура Альбертовна обняла себя за плечи, провожая мужчин тревожным взглядом, пока те не добрались до опушки и не скрылись в чаще. Стоявшая рядом Маша не смела прикоснуться, но страдала за неё. Ей хотелось прижаться к ней тёплыми успокоительными объятиями, заверить, что всё это — такая сущая дурость, чья-то глупая шутка. Однако не промолвила ни слова.               Лаура не выносит обмана.               Через четверть часа, не больше, из леса показалась первая грузная фигура — генерала, он что-то волок за собой. А после вышли и другие: губернатор, чиновники, исправник и простые деревенские мужики, псари и конюхи. С собою они тащили девять расстрелянных собак. Твари, что ни говори, были их любимицами, лучшими в сворах и бросить вот так, в лесу, на съедение мухам не позволила совесть.               Веселье гостей враз оборвалось. При виде убиенных животных трудно было натягивать улыбки и шутить. Припомнили и инцидент во время спектакля со змеёй: неожиданно он тоже приобрёл мрачно-таинственный ореол.               Торжество было необратимо испорчено.               Хуже всего было, что ученицы всё видели, наблюдали за происходящим с застывшим ужасом в глазах. Кто-то разревелся от страха, кто-то взирал остолбенело. Есения с помощницами наскоро похватали воспитанниц, усадили их в экипажи и увезли.               Гости тоже собирались домой, никто их не удерживал. Коляски разъезжались одна за другой. На мучивший всех вопрос: «Кто это сделал?» — жали плечами, в лесу следов видимо-невидимо, не разобрать, где — чей.               Мёртвые туши собак сгрузили на повозку. Мария Владимировна на них засмотрелась: глаза — навыкате, персиковая шерсть вся в грязи и крови. Из пастей торчат длинные, пока ещё красные, но начинающие синеть, языки. Отвратительное зрелище.               Дрожь пробирала до костей. Третьякова запахнула жакет и сложила руки на груди; вся в смятении и одиночестве прошлась без намерений до берега озера. Сутолока осталась позади, в отголосках, но женщина не могла собраться с мыслями и предпринять хотя бы какое-то действие.               Всё перемешалось.               Мария Владимировна встала у самой кромки, что вода с пенкой и тиной замочила ей носки сапог.               «Как странно...»               Кто-то звал её с ближайшего шатра, но женщина не оборачивалась. Замкнувшись в себе, попросту ничего не слышала.               «Зато лисица удрала», — вдруг подумала и зацепилась за догадку.                 Тяжёлое смятение стало распространяться по старым наболевшим местам. Хотела бы вынырнуть, но восприимчивый разум уже заволокло.               — Маша, едем, пожалуйста? — запыхавшись, вопросила Татьяна Алексеевна, когда добежала до подруги и схватила её за локоток. Третьякова обернулась в ошеломлении.               — А где Лаура?.. — сказала она единственное её волновавшее.               Полякова ответила, что губернаторская чета только что отправилась восвояси. Видя, как женщина от известия поникла, упросила не расстраиваться и езжать с ней. Не верхом ведь добираться до поместья в таком состоянии. Неохотно, не имея выбора, Мария Владимировна согласилась. Бросила последний печальный взгляд в озеро и послушно последовала к экипажу Татьяны Алексеевны.                

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:               В разгаре лета вспыхнул вдруг       Души моей Зенит —       Казалось, лишь святым в раю       Такие дарят дни.               Светило скрылось — как всегда       За горизонт. Цветы       Благоухали — что им       До новой Красоты —               Вокруг всё озарившей в час,       Когда уснула Речь       И символ Слова не у дел.       Причастие постичь               Без ритуалов не сложней —       Но Церкви наших дум       Замкнули друг от друга мы —       Открытость не в ходу               Была: смущенье одолеть       Не удалось. Часы       Бежали — словно пара Рук       Ускорила посыл               Минут — и Время утекло —       И в этот тайный миг —       Распятья друг у друга взяв —       Клялись мы — хоть нас Мир               Не слышал — из могил восстать       И снова присягнуть       Любви двух новобрачных душ —       Которую распнут —