Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      На утро следующего дня хозяйка поместья с Марией Владимировной, обосновавшись в кабинете, ожидали прибытия исправника по делу расстрела собак. Впечатление ужаса чуть сгладилось, хотя по-прежнему пребывали в растерянности. Друг с другом помалкивали, ничего не обсуждали. Им трудно было выразить открыто свои подозрения, поскольку те — безосновательные, чреватые навлечь лишь худшую беду. Нельзя просто указать пальцем в виновного, когда нет ни единого подтверждения своему жесту. Хотя в их тяжёлых рассуждениях мелькало одно и то же имя. Подруги, каждая на свой лад, не старались намеренно это имя очернить, а, напротив, мысленно хотели отмахнуться от него, прийти к любому другому исходу.               «Всё ж таки дураков на свете хватает! — думали они. — Любой деревенский мужик мог схватить ружьё и перестрелять псин, а потом скрыться в лесной чаще ненаказанным. Уж и то правдоподобнее, чем думать, что в бессмысленном умерщвлении зверья повинна помещица Крещенская».               В комнате мерно тикали часы. Томление из-за ожидания нарастало.               Мария Владимировна крутила чашку с чаем в блюдце так, чтобы ничто не пролилось за края. Она вперилась взглядом в витиеватый узор на посуде и замерла в таком положении, будто бы восковая фигурка. Она не чувствовала членов: удобно ли сидит, не занемело ли? — и провела бы так, может быть, и два часа, и больше, если бы Татьяна Алексеевна, всё это время глядящая в окно, не сообщила ей: «Едет». Женщина тут же отставила остывший чай на серебряное блюдо, разгладила складки платья и приосанилась.              Женщины обменялись выразительными взглядами: они друг друга поняли, что в своих речах следует быть осторожными. Предпочтительнее помалкивать, чем озвучивать свои дурные помыслы из-за беспочвенных подозрений.               Лакей доложил, что прибыли гости. Татьяна Алексеевна поручила пригласить их в кабинет, и вскорости к ним присоединились уездный исправник и губернаторская чета. Женщины ожидали только Вадима Петровича, потому несколько удивились, когда г-н Лукин с женой вошли следом.              Уверенным шагом исправник преодолел комнату, от предложенного чая отказался, остался стоять. Затем губернатор чинно поприветствовал дам, занял почётное место за спинкой кресла, в котором чуть погодя расположилась г-жа Лукина. По тому, как супруги предупредительно и ласково друг с другом обращались, можно было понять, что всякие вчерашние разногласия меж ними сгладились. Вновь — не разлей вода и понимание с полуслова. Лаура Альбертовна лишь единожды шаркнула взглядом по сидящей насупротив Марии Владимировне, но затем, как и остальные, обратилась всем корпусом на исправника.               Начинать разговор по существу не спешили. Выразили радость из-за отличной погоды для сеяния культур, понадеялись на хорошие всходы и урожай летом. Перебросились парой советов по поводу устройства хозяйства. Заметили, что со столиц приехали их общие знакомые.               Г-н Лукин вопросил, не помешает ли, если закурит. Никто не возражал. Пока зажигал папироску подумал, что следовало после их встречи перед Марией Владимировной извиниться — вчера по отношению к ней вёл себя развязно, совсем неприемлемо. Не зря Ларушка не любит его пьяным и всегда остро осуждает на утро, поминая ему нещадно все дурости, что творил. Ей и самой досталось — шея вся в гематомах, хотя, видит Бог, не помнит, чтобы такое с ней творил. Что-что, а верно: пьянство до добра не доводит. Один стыд.               — Подразумеваю, что могу перед вами говорить открыто? — начал, наконец, Вадим Петрович, осмотрев дам по очереди и остановившись на Марии Владимировне, так как на её счёт по большей части были сомнения. — Если нервы в расстройстве, то посоветовал бы пренебречь любопытством и отдать предпочтение здоровью. К чему волноваться попусту?               — Не стесняйтесь, пожалуйста, — заверила Третьякова со спокойной улыбкой. Конечно, она заметила, что обращаются к ней. — Говорите как есть.               — Что же, ладно, коль настаиваете, — сказал исправник. Пожевал губами, подумывая, с какой стороны вопроса лучше начать. Помялся чуток, решился: — Вчера в седьмом часу у края леса, где проходило празднество, на псовой охоте были расстреляны девять чистокровных борзых. Я осмотрел раны и по форме отверстий, и вынутых пуль могу рассудить, поскольку давнишний охотник и знаю толк, что неизвестные стреляли из ружей отечественных. К тому же дурно вычищенных: в пулях остались бороздки от скопившегося по стенкам пороха. Однако много ль нам это даёт?.. — Исправник передёрнул плечами. — Скорее нет, чем да. Будь ружья заграничные и недешевые, мы могли бы сузить круг до знатоков охоты. Из хороших ружей стреляет только дворянство, простому мужику их не достать. А поскольку использованное для умерщвления тварей оружие было обычное, да ещё нечищенное, можно прийти к выводу, что в деле замешан, скорее, люд.               — Вадим Петрович, да какой же люд своих ружей не чистит? — не утерпела Третьякова. — Любой мужик следит за своим оружием лучше, чем за кровным дитятком; всё ж таки оно его кормит. Невозможно, чтобы даже самый лодырь или пьяница пошёл стрелять и не почистил своё ружьё.               — Верно мыслите, Мария Владимировна. Я тоже столкнулся с этой дилеммой: мужики за своими ружьями, пусть даже самыми никудышными, следят как за зеницей ока. А тут вон как: оружие-то запущенное, неухоженное. — Исправник почесал висок в раздумье. — Получается, что либо стрелявший — совсем неряха, либо не знающий, как обращаться с оружием, что всё-таки маловероятно — выстрелы ведь меткие! Попробуй попади! Либо тот, кто намеренно взял свои старые нечищенные ружья, вместо привычных, чтобы отвести от себя подозренья.               — Да кому ж это могло прийти в голову, ты мне ответь, Вадим Петрович?.. — воскликнул губернатор. — Все ведь были друг у друга на виду. На поляне чуть ли не вся губерния собралась, все веселились. Зачем стрелять в собак? Бессмыслица!               — Зачем стрелять, а? Хороший вопрос нумер раз. А сходу вам ещё один: а все ли были как на ладони? Аль кто отлучался?.. Вот к примеру, Лаура Альбертовна с Марией Владимировной тоже куда-то пропадали. Ушли, мы вас потеряли: куда делись? Нет да нет.               У Третьяковой сердце упала в пятки.               «Много ль он знает?»                — Помилуйте, Вадим Петрович! Считаете, что это мы собственноручно уничтожили праздник, на который пустили столько сил и средств?.. — спросила г-жа Лукина, в сердцах негодуя. — Вы нас подозреваете неужели?..               — Это ты брось! — насупился губернатор на приятеля. Он не терпел намёков неуважения к жене и всегда без раздумья бросался на её защиту, будто её честь была его честью. — Чушь городить! Ларушка с Машей не причастны, это прочно известно...               — Постойте, постойте. Это же я сказал: для примеру...               — Не надо таких примеров приводить. Удумал! Мою жену в подобном обвинять! Она ж за тебя тогда заступилась, а ты — вон куда! Совсем с ума сошёл?!               — Александр Семёнович, я не обвинял, я лишь высказал замечание...               — Такие замечания нужно обдумывать хорошенько, прежде чем вслух произносить... Да добра болтливость не доводит, ты помяни моё слово, молодец...               — Да перестаньте вы, ради Бога! — раздражённо прервала их перепалку Полякова.  — Накинулись друг на дружку ни с того ни с сего, ну, право, как петухи. Ясно, что собравшиеся в данной комнате непричастны и не имели ни малейшего интереса в убийстве зверья. Что тогда клеваться и время попусту тратить?.. Давайте-ка к сути дела вернёмся. — Полякова веско посмотрела на исправника: — Вадим Петрович, продолжайте, пожалуйста.               — Я не намеревался никого оскорбить... Всё-всё! К сути дела. Вчера внимательно исследовал опушку леса, хотя там следов — что собачьих, что людских, — не запасёшься! В них ни черта не разобрать, даже не стал и пытаться. Место преступленья не в помощь, получается. Отбросили. Свидетелей нет, никто ничего не видел. Осталось только самое важное: замысел. Кому могло понадобиться портить праздник? Ну, это при условии, что мы исключаем случайное стеченье обстоятельств, когда дураки по пьяни перестреляли целую свору барских чистокровных борзых. Не совсем невероятное, конечно, однако... однако... Нет, мне думается, это сделано с умыслом...               — Спектакль испорчен, пикник — тоже, — поддакнул губернатор. — Ларушка, а что, ты говоришь, ученица, которую укусили?..               — Идёт на поправку активно. К счастью, организм справился с ядом.               — Хорошо, хоть здесь Бог уберёг, — вздохнул Александр Семёнович. — По пустячному случаю обстрела собак мы бы даже и не собрались здесь, но поскольку эта уже какая-то череда происшествий, есть повод насторожиться. — Задумался г-н Лукин на мгновение, затем поинтересовался: — А что, денег много для школы собрали?               — Не скажу точно до рубля, но тысяч шестьдесят есть... — ответила Лаура Альбертовна.               Губернатор поразился, присвистнул.               — Во даёте! Нехило. На эти суммы можно и весь наш с лес скупить, да и именье твоё родовое тоже.               — Однако в чём здесь алчный мотив, если средства успешно собраны даже в объёме, в каком мы и не рассчитывали? Единственный разумный довод, какой приходит в голову, что цель злодеяний — просто-напросто расстроить наше предприятие. Подпортить впечатление о школе, а если смотреть дальше — обречь на нищету и прикрыть.               — Ну что ты в облаках витаешь? Да противоречишь сама себе, — ласково упрекнул жену губернатор. — Кому сдалась твоя школа, чтобы ей вредить? Полезное занятие: вот вам, барыням, — для развлеченья, а крепостным — и кров, и еда, и ученье. Зачем его рушить? Нет, здесь что-то другое...               — Лаура Альбертовна, а вы вот рассуждали сейчас... и говорили о ком-то конкретном? — исподтишка вывернул Вадим Петрович. — Или только-то абстрактные предположения?               Женщины переглянулись. Им всем пришло на ум одно и то же имя. Однако обвинить обладательницу этого имени, богатую помещицу и столбовую дворянку, даже в дружеской беседе с исправником показалось оплошным. Сказать: «Подозреваем, что в деле замешана Аглая Павловна Крещенская и...» — и дальше лишь загвоздка. Что сказать после этого пресловутого «и»? Выдать все слухи, что им служанки по секрету насочиняли? Или обречь воспитанниц — которых уже Полякова с Есенией выспросили на тысячу раз, но они ничего крамольного не припомнили, — проходить по новым кругам ада? К чему? Мало ли кто над крепостными издевается? Такое уж общественное устройство, не предъявить. Барин есть барин, как захотел — так и делается.               Оттого на вопрос Вадима Петровича губернаторша лишь пожала плечами: имела в виду просто обтекаемое предположение, ничего более.               Похоже, ни на что другое исправник и не рассчитывал. Помялся, крутанулся до окна и обратно, закусил ус и призадумался. Произнёс:               — Итак, ничего точного мы пока не имеем: ни зацепки, ни догадки. Кто, зачем да почему? Вопросы сыпятся как из рога изобилия, да на них кашу не сваришь. К счастью, настоящего несчастья не случилось никакого. Верно. Ученица идёт на поправку, собак жаль, уж конечно, да хотя бы никто не пострадал. Живы-невредимы. Потому вот как поступим...               — Постойте, Вадим Петрович, — вмешалась Третьякова в нетерпенье. Она заметно трусила, голос дрогнул, но всё-таки вознамерилась поделиться своими домыслами. — Можно я скажу?..               — Маша...               — Постойте, Татьяна Алексевна, дайте высказаться. Любой пустяк может поспособствовать; как говорится, пролить свет на эту несусветную путаницу...               Все на женщину выжидательно уставились, что она аж растерялась.               — Замечу, что у меня лишь предположение, ничего по существу, — натянула уголки губ в извинительной улыбке Третьякова. — Некоторое время назад, зимой, мы с Лаурой Альбертовной ездили к Аглае Павловне Крещенской из села Ерёминского. Мы купили у ней крепостных...               — Так-так...               — Помещица мне показалась очень странной... и дочка её... Всё в их доме какое-то затхлое, то ли оттого, что топили плохо, то ли нижние брёвна уже подгнивают. Простите, в этом не смыслю... Да я отклонилась... При встрече Аглая Павловна расспрашивала о школе, предприятие Лауры Альбертовны её заинтересовало. Даже желала вступить, но получила отказ. Быть может, мы сим её уязвили? Она теперь мстит... Звучит, будто совсем глупости... Только перед спектаклем я её разглядела в толпе, хотя её не было в числе гостей. Уверена точно: ведь я сама все приглашенья отсылала. А потом этот случай со змеёй... тогда я сразу подумала, что это её пакость... да и сейчас тоже так считаю.               — Аглая Павловна действительно была на спектакле, а потом у ней из-за происшествия разболелась голова. Уехала домой, — объяснил Вадим Петрович сдержанно.               — Как?.. Вы её видели на спектакле?..               — Сидел с ней подле, — подтвердил исправник. — А что Аглая Павловна явилась на спектакль без приглашенья, так это вовсе неверно. Она была в качестве моей спутницы.               То, каким тоном исправник сообщил новость, дало Марии Владимировне понять, что она оплошала. Оплошала серьёзно! Женщина обомлела, не ожидавши, и повернулась к губернаторше за немым советом; та покачала головой, как бы говоря: «Ни слова больше, помалкивай...»               — А вы сказали, что считаете, будто это её пакость? — спросил исправник. — У вас есть основания так думать? Поведайте.               Дабы сгладить неловкость, Мария Владимировна принялась уверять, что наверняка чего-то перепутала и совсем не желала кого-либо очернить. Оснований подозревать Крещенскую у ней нет никаких, просто сморозила глупость.               Несмотря на усилия, неприятный осадок после её заявления остался.               — Так-то выходит, не имеем ничего заявить, — хлопнул по спинке кресла г-н Лукин, чтобы подвести итог их встречи, как всегда привык на собраниях по делам губернии. — Попрошу вас, дамы, осторожничать и смотреть в оба, покуда не выясним, кто это творит. Да вот что ещё... поберегите себя, а то знаю: вам только дай чего-нибудь напридумывать. Суеверие, что ль, в крови намешано? В первую очередь это вас, Мария Владимировна, касается. Ну, пущай, не дуйтесь только... не со зла я, не чтоб обидеть. — Губернатор глянул на стрелки часов и совсем засобирался: — Главную мысль, подразумеваю, уяснили? Ну, коли да, пора. Пора езжать.               Исправник первым покинул кабинет, после которого вышел губернатор и Лаура Альбертовна. В последний миг Маша успела схватить женщину и, задержав, шепнула: «Приедешь сегодня? В любое время. Я буду ждать...»                Та согласно кивнула, ушла.        

❰ ... ❱

      В соответствии с задуманным, Мария Владимировна решилась в тот же день езжать домой. Хотя подруга пробовала упросить её побыть дольше, Третьякова осталась непреклонной, убеждая, что уже довольно пользоваться её радушием, пора и честь знать. Прожив у Татьяны Алексеевны несколько месяцев, женщина удивилась, сколько же вещей к ней она перетащила. Полно домашней, праздничной, прогулочной, повседневной одежды и обуви: шляпки, шубы, чулки и сорочки, туфельки и разные сапоги, платки и платочки, шали, ленты и завязки. Собрала целую коробку склянок с маслами, неподъемный сундук с книгами, тетрадями, листочками и письмами, тёплые пледы, подушки, узелки с дамскими принадлежностями, наборы для вышивания, даже несколько домашних чашек и миниатюрный кувшинчик для молока. Полно, полно вещей, которые за раз и не увезти.              К данному неудобству ещё добавилась пропажа Палашки — горничная как сквозь землю провалилась, никто не ведал, где прячется. Мария Владимировна сначала опросила домоправительницу, а та, в свою очередь, всех слуг. Однако впустую. Исчезла да поминай как звали. Третьяковой это показалось странным, но она решила, что займётся её поисками позже. Может быть, Палашка, никому не сообщив, перебралась в Игнашкино. «Хотя все её вещи по-прежнему не на своих местах...» — засомневалась хозяйка, но всё-таки решила не портить себе радость поездки домой тревожными рассуждениями.               С горем пополам собравшись, Мария Владимировна наконец распрощалась с подругой, одарила её бесчисленными благодарностями, что протянула ей руку помощи, когда она в ней более всего нуждалась, зазвала её к себе в гости и пообещала вскорости опять её навестить.              Уже в экипаже Третьякова вдруг поняла, с каким затаенным счастьем едет домой. Про себя давным-давно продумала, на какой лад всё переустроит, чтобы в имение было и чисто, и светло, и хорошо. Особенно всё поменяет в гостиной, своей спальне и комнате сына. Накупит новых салфеток, занавесок, скатертей, постельного белья и полотенец, перетянет мебель, купит для Лауры красивый сервиз для кофе, так как хороший имеется только для чая, а чай её любимая не пьёт. Расставит цветы в горшочках, повесит картины, что нарисовали воспитанницы акварелью. Перекрасит пол, потолок и подоконники. Может быть, даже займётся переустройством крыльца, а у дорожки перед домом посадит многолетних цветов и кусты шиповника. Раздаст все ненужные вещи, что-то отвезёт в школу, что-то подарит люду. Обязательно устроит специальное место для письма для Лауры, так как она вечно сидит за корреспонденцией, счетами и конторскими книгами. Уму не постижимо, сколько бумаг она каждодневно вскрывает и отсортировывает, и будет лучше, если заниматься этим станет под Машиным присмотром, нежели где-то ещё.               Предвкушая все мелочи и хлопоты, ей становилось нетерпеливо и приятно на душе. Она легко отогнала подозрения насчёт Палашки: «Уж не сбежала ли?» — «Да куда ж ей идти?»; позабыла даже про свой промах с исправником и Крещенской. Ей потом объяснили, чем была обусловлена реакция непринятия Вадима Петровича: «Маша, твоё обвинение для него прозвучало так же, как если бы г-ну Сухареву заявили, что это ты расстреляла собак. Понимаешь характер их отношений? Следовало вслед за мной и Лаурой помалкивать». Третьякова прикусила язык, поклялась более не поступать столь оплошно. Ей показалось, что Лаура с Татьяной Алексеевной знают больше, чем говорят. Но даже спрашивать не стала — все равно не скажут. Однако теперь сим вовсе не мучилась. Занималась лишь тем, что жаждала, наконец, начать и закончить со всеми преобразованиями в своём имении, чтобы они точно отражали изменения в её взглядах, вкусах и мнении, что произошли у ней за последние месяцы.               Старая нянечка так была рада её возвращению, что аж расплакалась, да и слуги тоже. Носились над нею прямо на цыпочках и всё рассказывали, как скучно им было поддерживать порядок в доме, когда никто этим порядком не пользуется.               Вкусно пообедав, правда, в одиночестве, Третьякова решила без отлагательства заняться разбором вещей в спальне. Перебрала шкаф и сундук, смела с полок ненужные безделушки; без сожалений распрощалась со старыми своими платьями, решив, что лучше они послужат кому-то, нежели пролежат без дела, пока их не изъест моль. Стали двигать мебель, чтобы содрать обои. Мария Владимировна про себя заметила, что была умелой руководительницей, и всё под её указаниями делалось просто и без брани. Ей самой было хорошо и весело, да и слугам не в тягость.              Несмотря на заботы и беготню, Третьякова не выпускала из головы мысль, что Лаура обещалась к ней приехать сегодня. Она ждала её с минуту на минуту и день напролёт, даже открыла окно настежь, чтобы услышать звук её экипажа. Однако зыбкие надежды, увы, не оправдались. Губернаторша послала записку, что сегодня приехать не сможет, так как их пригласили на именины, а отказаться некрасиво. Пробежав глазами, Третьякова смяла записку в кулаке, осела на кровать в унынии. Слова «...их пригласили...» резанули больнее всего, так как под этим «их» имелось в виду, что на именины Лаура поехала с супругом. А Машина участь — сиротливо дожидаться её час за часом. В попытке самоуспокоения Мария Владимировна старалась примириться с мыслью, что не имеет права ни на что рассчитывать. Ничего не может предложить ей — ни одного маломальского исхода их положения, потому затаивать обиду, раздражаться и выказывать своё недовольство при встречах попросту неразумно. Старалась убедить себя, что если бы Лаура могла, приехала бы к ней, — и приедет обязательно, завтра, быть может? Непременно. Сразу, как только появится свободный час.               Усилием прервала все поводы для ревности. Знала: ничего сим не добьётся, лишь сделает себя вновь несчастной и склочной, с ней будет трудно ужиться.               Вернулась руководить уборкой, хотя уже с меньшим рвением. Служанки провозились в её спальне до самой ночи, однако вынесли всё ненужное, расставили и разложили всё нужное. Шумно, с ахами и вздохами, восхищались новыми нарядами своей барыни, её умению устраивать всё вокруг себя совсем необычно и красиво. После осторожно спросили, почему в имение не возвратилась Палашка. Мария Владимировна лишь пожала плечами. Исчезновение вздорной девчонки теперь озаботило её не на шутку. Ведь куда могла подеваться? Сдуру сбежала, что ли? Женщина подумала, что напрасно была с ней столь сурова, всё-таки горничная была к ней по-детски привязана.               Перед сном сходила в баню, напарилась. Легла в свежую постель, немного почитала, мысленно пожелала Лауре спокойных снов и уснула сама.        

❰ ... ❱

      Одно из преимуществ являться управительницей губернии заключается в том, что всякий помещик, всякий крестьянин её узнаёт издалека, непременно побаивается и послушно почитает, оттого нет ни одного дома, в котором её не пожелали бы принять в любой, даже самый неудобный час. Когда Лаура Альбертовна после полудня заехала в Игнашкино, старая нянечка ответствовала ей: «Милости просим», — и проводила в гостиную. Старушке совестно было признаться, что её барыня, вчера умаявшись за уборкой, до сих пор из постели не вставала. Предложив гостье чаю или кофею, но получив вежливый отказ, старая нянечка была прямо на перепутье: «Э, как быть? Выдать пагубную привычку барыни — нет уж, язык не повернётся. Пойти будить? Чай, рассердится...» Придумала хотя бы угостить посетительницу чем-нибудь, да отправить служанку барыню проверить — может уже и поднялась?..               Губернаторша не обождала и пяти минут, вышла из гостиной проверить догадку, почему хозяйка её не встречает. Направилась в спальню. В коридоре — сплошной хлам. Очевидно, Третьякова прочно вознамерилась всё в доме переустроить. Судя по хлопотам слуг и разбросанным по углам вещами затея эта остановилась лишь на первой стадии, когда весь дом кувырком, а работы — непочатый край.              Тихонько приоткрыла двери почивальни, сразу же подивилась обстановке: кровать от стены передвинута чуть ли не на середину комнаты, шкаф и сундуки — с раскрытыми дверцами и тоже отодвинутые, сняты занавески, содраны обои, софа вовсе лежит на боку, узелки разложены то тут, то там.              Хозяйка всего этого бардака, закопавшись в одеялах, видела десятый сон и вовсе не заметила вторжения. На носках, чтобы не стучать каблуками, Лаура Альбертовна прошлась по комнате и оперлась на постель. Расположилась наискосок и, дабы ненароком не испугать, мягко обняла спящую за талию, прошептала милую глупость, поцеловала за ушком и в уголок подбородка. Довольно зарывшись носом в её волосах, вдохнула привычный и любимый запах: сладкий душок масел, лавандового мыла и... её кожи. Маша завозилась — она легко узнала свою посетительницу. Только осознав, расплылась в улыбке и подставила щеку под поцелуи.               Тихо-тихо, с хрипотцой в голосе вопросила:               — Наяву или сновидение?..               Вместо ответа Лаура Альбертовна чмокнула её в уголок губ и пригладила молочные пушистые волосы.               — Заехала к тебе пообедать, да, видимо, останусь голодной, раз ты ещё не вставала.               — Неужто уже день?.. — поразилась Третьякова, разлепив глаза и глядя рассеянно, на что губернаторша хмыкнула и утвердительно покачала головой. Сама она уже успела со школьными счетами разобраться, дать распоряжения Есении и сделать визит к давнишней знакомой, а Мария Владимировна всё спит. И как можно так долго нежиться?               — Второй час на дворе, разлюбезная. Не будить тебя, так и целиком день проспишь...               — А завидовать грех, — поддела она губернаторшу, запустив руки вокруг её шеи, чтобы не ускользнула. Картинно вздохнула: — Ах, всё-таки ты бы знала, какое это блаженство!..               — Подымайся давай, лежебока, — заворчала г-жа Лукина и попыталась встать, но не позволили. — Ты что в доме учудила?.. На месте не сидится?               — Хочу немного освежить обстановку, да и Олежка скоро приедет — будет ему радость. Поди соскучился по домашнему уюту, он у меня такой нежный мальчик.               — Хотела вот тебе сказать. В июне Александр Семёнович поедет в Петербург по губернским делам, на обратном пути привезёт детей с собой. Олежку тоже, может быть, захватит? Что ребёнок будет такой путь один ехать?               — С сопровождающим, куда ж один... — недовольно отозвалась помещица. Ей невольно стало неприятно упоминание мужа Лауры, будто даже простое его существование претило и портило ей жизнь.               — Маш?..               — Уж конечно лучше, если Олежка поедет с Александром Семёновичем, мне будет спокойнее, — враз переменила тон Третьякова, сделав его покладистым и уступчивым, чтобы её расстройство никак не передалось собеседнице. Выразила скупую благодарность, хотя и ту — неискренне. Спросила, к какому тогда сроку ждать.               — На последней неделе июня обычно приезжают. Сразу, как заканчивается переизбрание.               — Ладно. Я тогда напишу Олежке и директору, что поедет с вашим семейством, — кротко кивнула Третьякова. — А как прошли именины?.. Чьи хоть?               — У крестника Александра Семёновича были. Вряд ли ты их дом знаешь, небогаты и оттого затворники. В последний момент пригласили, а мы, ну тоже молодцы, ни сном ни духом, позабыли, — отозвалась Лукина и вновь заметила, как при упоминании её супруга Маша помрачнела, будто у ней резко разболелся зуб. Про себя решила, что лучше губернатора совсем не поминать в разговорах — для неё он как ярмо на шее. — Зато привезла тебе пирожное гостинцем оттуда. Надавали, а у нас никто и не ест. Одна ты известная мне сладкоежка.               Однако Машу вовсе не задела подколка, вместо этого женщина хитро улыбнулась и, притянув любовницу ближе, стала покрывать поцелуями её шею, щёки и подбородок. В довольстве пробормотала: «Вкусное пирожное...» — на что женщина рассмеялась, попыталась отлипнуть и спрятаться от нежностей и щекотки. Завязалась возня.               В комнату вошла посланная старой нянечкой служанка — проверить, поднялась ли барыня; однако от увиденного девушка тотчас опустила глаза в пол, хотела выскользнуть незаметно. Да куда уж! Мария Владимировна безо всякого стыда её окликнула, спросила, готов ли обед.               — Всё готово, барыня. И завтрак был готов, и обед вот только-только с печи...               — Передай, чтобы подали.               — Да, барыня.               Губернаторша одарила её вопросительным взглядом: «Вовсе не совестно? Она же хорошенько нас разглядела...» — и вновь попыталась высвободиться из её объятий. Маша удержала:               — Да брось. Я у себя дома, кого мне стесняться? — и беззаботно пожала плечами, о чём-то подумала, но быстро отбросила. Вместо напряжённых размышлений сощурилась ехидно: — Значится, для тебя я теперь за трактирщицу, что кормит задарма?.. Ничего не скажешь! Очень выгодно вы устроились, госпожа губернаторша.               Лукина непонимающе на неё уставилась: то ли шутит, то ли что?.. Главное — напыжилась так важно, что и не разобрать.               — Денег что ли хочешь с меня стребовать? А, жадюга?               — Почему же денег? — ухмыльнулась Маша, изо всех сил пряча улыбку. — Я и натурой беру.               Та потеряла дар речи от её заявления, прямо раскрыла рот, но не смогла вымолвить и слова в ответ. Третьякова звонко засмеялась её растерянному виду.               — Побойся Бога, несчастная! Срам-то какой, а с виду приличная барышня... Где только успела понабраться? — опомнилась Лукина. — Давай-ка подымайся, м? Хватит себе бока отлёживать.               — Раньше что-то вы на мои бока не жаловались, а нынче зачастили, — пробурчала Третьякова, выпустив женщину из кольца объятий. Неохотно села, потёрла веки и хорошенько, с кряхтением потянулась. — Только пообедать заехала? Не останешься подольше?..               Вздохнув, Лаура покачала головой: нет, увы, дела не терпят отлагательства.               — Мне думается, губерния не провалится сквозь землю и не разрушится до основания, если хотя бы день ты возьмёшь отдыха и проведёшь его со мной, — проворчала Третьякова, когда поднялась с постели, чтобы привести себя в порядок. Лаура же осталась лежать, откинувшись на подушки и внимательно разглядывая её мельтешения. — Не видела халата? А, он на дверце... Ничего, если так останусь? Не вижу смысла наряжаться, когда весь остальной день провожусь в пыли. Или одеться? Скажи, как тебе больше нравится? Не смущаю?               — Чем ты меня можешь смущать?               — Ну как? Обед, а я всё не одета как следует, не причесана, босиком... — насупилась Третьякова, схватила с подоконника гребешок, чтобы хотя бы волосы выглядели прилично. Вытащила из-под кровати мягкие тапочки. — Я знаю, ты строга в этом. Вдруг тебе видеть меня такой неприятно?..               Губернаторша закусила губу, поражаясь, какой же очаровательной женщина становится, когда не уверена и изо всех сил пытается угодить. Не могла не оценить её треволнений. Однако не ответила, лишь любовно рассматривала, как Маша сутолочно наводит марафет: умывается, чешется, плетёт косу. Чтобы поддержать беседу, Маша рассказала ей предысторию, с чего решила заняться переустройством поместья, и описала, как всё планирует сделать именно в спальне: какого цвета обои, какое покрывало, салфетки, половик и прочее. Лукина слушала внимательно и поддакивала.               — Ты хоть слово скажи? На твой взгляд как, хорошо получится?.. — плюхнулась рядом на кровать с любовницей. Взяла её за руку рассмотреть вблизи серебряные кольца. — А то мычишь и поди про себя думаешь, что всё мною выдуманное какие-то дурости.               — Доделаешь, тогда и оценю, — вскинула брови губернаторша. — Хотя заранее уверена в твоём вкусе и умении устраивать своё гнёздышко.               — Ну, всё ясно, дельного совета от тебя не дождёшься. Идём обедать тогда, да? А то уморю тебя голодом ненароком, век поминать будешь, — сказала Третьякова, но прежде чем позволила подняться, уловкой украла у ней ещё поцелуй.        

❰ ... ❱

      Несмотря на то, что на кухне об увиденных нежностях между губернаторшей и их хозяйкой уже вовсю судачили, старая нянечка высказала своё мнение доходчиво: «Барыня давненько не была подобно счастливой, и еслив при г-же Лукиной ей любо, то пущай милуются. Пущай!» Разговоры чуть примолкли, но вновь разгорелись с удвоенной силой, когда старая нянечка вышла за дверь. Прислуживать им за обедом она сама вызвалась и со старческой расторопностью подавала простые деревенские блюда, ещё горячие, только-только с огня снятые. Мария Владимировна, однако, взяла только чай и обёрнутую тонкой красной лентой коробочку; внутри — корзинка из песочного теста с творогом и вишнёвым джемом. «Вот прелесть», — умилилась она. Под неодобрительным взглядом губернаторши пустила первую ложку в рот, предложила ей тоже распробовать, но Лаура открестилась.               — Значит, мне больше достанется, — промычала Маша и улыбнулась детски-радостной улыбкой.               Лукина покачала головой на её наивное довольство, после чего обратилась к старой нянечке выразить благодарность её хлопотам и умению кухарок. Та скромничала от похвалы, отмахивалась, но было видно — зарделась. Хотя губернаторша привыкла к другим обедам, поданные суп на сушёных лисичках, и ржаной хлеб, и масло, и ягодный компот нашла на диво вкусными. А ещё у ней была такая привычка — выказывать уважение люду за их труд; частенько видела, насколько он бывает тяжёл, но воспринимается как само собой разумеющееся. Старая нянечка, вся вмиг воспрявшая, покондыляла в кухню порадовать хозяйку и её гостью чем-нибудь ещё.               Когда женщины остались одни, Лаура рассказала, что в школу на днях будут приняты новые ученицы, за чьё содержание будут платить помещики. В обмен m-lle Буше будет учить барчат французскому и музыке. Третьякова заметила, что это очень хорошо и выгодно; рассудила, что, может быть, такими темпами смогут обеспечить школе постоянное финансирование.               — Маш, я сейчас внезапно поняла, что забыла тебя поблагодарить...               — За что? — удивилась женщина, не имея за пазухой ни одной догадки. Обернулась к ней, с пытливым любопытством наблюдая, как губернаторша отложила приборы и села прямо, чтобы слова прозвучали действительно значимо.               Сказала:               — Ты поставила нам пьесу и сделала это мастерски. Спасибо тебе, моя милая. Благодаря тебе у школы есть средства существовать дальше, а у девочек — уверенность в завтрашнем дне и проблески надежды на светлое будущее.               Третьякова смущённо улыбнулась:               — Пожалуйста. Жаль, правда, что всё получилось порчено из-за срыва концовки...               — Не тяготись этим. Всё обошлось, из гостей никто не пострадал, а ученица уже почти скачет по двору, вот сегодня её видела. Что-что, а этот спектакль точно останется у зрителей в памяти, сорванный конец вовсе не умаляет его достоинств. Слышала лишь положительные отзывы. Ты — умница, столько сил пустила, и всё окупилось сполна.               — Хватит меня маслить, а то заважничаю.               — Да уж, и правда хватит. А то с тебя станется... — поддела её губернаторша, на что Маша, доселе довольная, как медный грош, вытаращила глаза: «Нет, всё-таки какова!» — и легонько пнула её носком тапочка под столом. Лаура засмеялась, потянулась и закрепила свою благодарность на её губах поцелуем.               Пытаясь справиться с краснотой на щеках, Маша вернулась к своему пирожному, которое вроде бы смаковала, однако оно как-то быстро кончилось.               — А вечером тебя ждать? Заедешь? — спросила она. Посмотрела на сидящую напротив губернаторшу дотошно, будто вознамерилась прожечь в ней дыру, но любовно.               — Если освобожусь пораньше... — уклончиво ответила Лукина. Она была уверена, что Маше известно о порядке в её доме — ужинает губернаторская чета позднее обычного и всегда вместе, зачастую в компании гостей или чиновников. Третьякова и сама была не единожды на таких ужинах, потому точно знает, что Лаура не может ездить к ней вечерами.               Помолчали.               — Если тебе одной скучно, можешь к нам присоединиться... мы всегда рады... — проговорила Лаура. Сразу догадалась, какую глупость сморозила по тому, как собеседница её помрачнела и тут же без раздумий, ядовито вывернула:               — Ты да я, да губернатор. Прекрасная компания.               — Маш, не надо...               «Не надо...» — повторила Третьякова про себя, сжав губы в тонкую линию, чтобы более ничего ненароком не вырвалось. Более всего ей не хотелось портящих настроение склок, ими всё равно ничего не добиться. Безуспешно пыталась справиться с недовольством.               В столовую опять вошла старая нянечка. В руках несла корзинку с пирожками, насобирала гостье на дорожку. Лаура Альбертовна заверила, что вовсе ни к чему, однако всё-таки приняла — не стала расстраивать старушку.               — Что это у тебя в доме другой обслуги нет? Одну старушку туда-сюда посылают? Уже и ходит-то еле-еле, костями да посудой гремит, — вставила губернаторша хозяйке в претензию, когда они вновь остались одни.               Обстановка меж ними заметно испортилась, даже не смотрели друг на друга. Ненамеренно растревожили чувство досады из-за их позорного, осуждаемого положения, и отчего-то губернаторше пришла мысль, что каждую беседу они будут так кончать. Однако сама не пыталась сгладить возникшее неудовольствие, напротив, сделала его более прочным.               — Есть, конечно... Мне кажется, ей самой приятно. А скажу — обидится.               — А Палашка твоя куда подевалась? Раньше же она всё над тобой хлопотала?               Маша нахмурилась. Ей не особенно хотелось распространяться на эту малоприятную тему. Третьяковой было стыдно признаться, что впервые у ней объявилась беглая крестьянка.               — Палашка куда-то запропастилась, — недовольно буркнула она, вперив взгляд в окно.               — О чём это ты?               — В последний раз я видела её в день спектакля, а вчера — будто сквозь землю провалилась. Домоправительницу Татьяны Алексевны поспрашивала, сказала: не ведает. Вещи на месте, всё на месте. Самой — след простыл.               — Маша, а ты не... перегнула палку случаем?              — На что намекаешь?.. — сверкнула на любимую насупленным взглядом. — Её никто не трогал. За вольности я её отправить родственникам собиралась, не более. А там бы к ней порядочно относились, у них люд всегда сытый и одетый. Да не успела, вот пропала она. Не знаю, куда подевалась. У Поляковой нет, в имении никто о ней не слышал.               — Необычно это. Девочка же в тебе души не чаяла, во всякой мелочи поклонялась, а так чтобы взяла да убежала... — задумалась Лаура Альбертовна. — А родные у ней есть? Вдруг к ним?..               — Сиротка она, — ответила Третьякова. — Сама ума не приложу, куда могла деться, но надеюсь, перебесится и приползёт каяться.               — Ну, дай Бог.               Над ними вновь повисло продолжительное, неудобное обеим молчание. Лаура закончила с обедом, раздумывала что-нибудь сказать, чтобы не уезжать, не помирившись. Поблагодарила за кушанья, однако на её благодарность Маша лишь угукнула, как на пустяк. Тогда вспомнила, что губернатор ей сказал утром.               — Под конец недели муж с генералом собрались на охоту. Наверняка, вновь забурятся дней на пять, если не больше. Я подумала на это время распустить слуг и тоже забросить свои обязанности, м? — намекнула Лаура, обернувшись к ней всем корпусом и взирая испытующе. — Переселишься? Поучишь меня, как ты так спишь до обеда?..               Маша сначала состроила удивлённую гримасу, но вскорости поддалась на её вкрадчивый голос. Запросто согласилась. А после поддела, что в такую теплынь Лаура носит высокие гофрированные воротнички и заглянула посмотреть на неосторожные следы своей любви — россыпи бардовых пятнышек на шее виделись то тут, то там.               «А кто ответственен за это неудобство, не подскажешь? — возмутилась Лаура шутливо. — И не вздумай понаставить новых, имеющиеся Александу Семёновичу с трудом разъяснила».               Насупившись, Маша потупилась, чтобы не выдавать вновь возникшего своего уныния из-за упоминания губернатора. Хотела спрятать лицо и вывернуться, но Лаура была настойчивее. Оперлась руками по обе стороны от её бёдер, приподнялась так, чтобы Маша запрокинула голову и облокотилась спиной на стул. Легонько коснулась языком нежной кожи, чуть повыше ключицы, и, услышав, как женщина довольно засопела, поцеловала сначала нежно, а затем с напором, так, чтобы наверняка остался след. «Ах, что ты...» — не ожидала женщина, на что получила ехидный ответ: «В отместку. Чтобы не одной в высоких воротниках париться...»                Третьякова тут же попыталась ухватить её за запястья или за юбку платья, да неудачно — Лаура выскользнула.               — Ну бегите-бегите, госпожа губернаторша, по добру, по здорову... Всё равно ведь долго не утерпите, а там — хуже будет.               Женщина рассмеялась её шутливой угрозе и покинула столовую. Маша увязалась за ней. Ей хотелось удержать гостью чуть дольше, однако ни одно ухищрение не действовало; Лауре нужно было ехать непременно. Прощаясь на крыльце, Третьякова вновь вопросила, когда её ждать, но не получила ясного ответа, лишь увёртку. Постаралась не подать виду, что расстроилась.               Бойко семеня шажками, старая нянечка поднесла забытую г-жой Лукиной корзинку; а затем, сощурившись на солнце, обратилась: «Не к нашим ли воротам едет молодец, а? Глядите!» В самом деле, к имению на бойком изабелловом коньке приближался всадник. По прямой осанке, атлетическому телосложению и чиновничьему мундиру узнали в нём г-на Сухарева. Тут же отправили Марию Владимировну в дом одеться прилично, а то кто ж в таком виде посетителей принимает?               Г-н Сухарев подъехал к самому крыльцу, раскрасневшийся, в пыли и в прекрасном расположении духа; бойко поприветствовал губернаторшу и вопросил, может ли видеть хозяйку имения. Старая нянечка ему ответствовала, что барыня скоро выйдет. Действительно, Мария Владимировна вскорости возвратилась, одетая в простое светлое платье с розовой лентой на поясе, простой косой и прелестно-цветущем настроением.               — Решил нанести вам визит, — сказал чиновник, склонившись перед Третьяковой поцеловать ей кончики пальцев. В той манере, в какой чиновник подошёл, как чрезвычайно почтительно поклонился, как ласково и любвеобильно заблестели его глаза, легко узнавались его недвусмысленные намерения.               Чуть смущённая ухаживаниями, Мария Владимировна столкнулась взглядом с губернаторшей и извинительно приподняла брови. Та осталась холодной; её мнение было резко отрицательно насчёт того, чтобы подавать честному человеку пустые надежды, теша своё женское тщеславие. Ей было непонятно, почему Маша до сих пор не обозначила своей позиции касательно их замужества, зачем оттягивала их объяснение, да, неприятное и неловкое, до момента, когда отказывать уже будет попросту неблагопристойно.               — Узнаёте красавца?.. — вопросил чиновник, кивнув через плечо на конька, что фыркал, тянул поводья и поглядывал недоверчиво вокруг.               — Узнаю. Мы с ним знакомы и даже будто бы подружились, — заметила Третьякова с улыбкой. — Это конёк генерала. Очень хорошо, что вы на нём приехали, Алексей. Ему не хватает прогулок, не хватает воли. Бедолага не выносит просиживать в конюшне, ему периодически нужно выпускать пар. Больно горячая у него кровь.               Мария Владимировна без страха потянулась погладить животину по шее, и блестящая на солнце кожа лошади стала чуть подрагивать и сокращаться от её нежных касаний.               — Что же, ему более не придётся маяться у нерадивого хозяина, — сказал г-н Сухарев. — Теперь, мне думается, о нём будут хорошо заботиться, авось и поспокойней станет.               — Вы приобрели его у генерала?.. — озвучила Мария Владимировна догадку.               — Приобрёл, — согласился чиновник. — Да не для себя. Конёк теперь в вашем распоряжении, Мария Владимировна. Мой вам подарок.               Вопреки ожиданиям чиновника о счастливой улыбке, которой женщина его одарит, и милых жестах благодарностей, Третьякова сконфузилась и в самом деле не знала, принять ли подарок либо вежливо от него отказаться. Чувствуя, что конёк приобретён не из простого желания порадовать, как ребёнку взрослый дарит сладкого петушка, а с весьма ясным намерением, Марии Владимировне сталось неловко и виновато. Однако тут же вопрошала себя: «Отчего же мне себя винить? Ничем его ухаживания не поощряла, не подавала никакого повода». В большей степени это было справедливо. Мария Владимировна лишь чуть тешила своё женское самолюбие — как и всякой женщине, ей тоже было приятно получать знаки внимания; особенно, если для неё последствия этого внимания никакой действительной ценности не представляли, развлекали только-то. А это разве грешно? Всё-таки Мария Владимировна знала краем мысли, что объясниться им вскорости следует, поскольку замужество с чиновником не представлялось ей возможностью, но оттягивала их объяснение до наиболее удачного случая, каждый раз находя к этому препятствия. Вот теперь ей показалось неудобным завести разговор при г-же Лукиной, да и после подарка тоже.               Глядя на выжидающее лицо чиновника, Мария Владимировна, будто наряд из шкафа, выбрала реакцию — простодушное и милое очарование. Она чувствовала, что чуть кривит душой, однако никаким образом нельзя было этого в ней увидеть. Поблагодарила Алексея, чуть сбившись и покраснев, и чтобы избежать неловкости, занялась коньком — заговорила с ним ласково и погладила между глаз.               — Лаура Альбертовна, вы в город? Подбросите, чтоб не пеша добираться?.. — обратился чиновник к губернаторше, когда та, вдоволь насмотревшись на сценку, направилась к своему экипажу.               — Подброшу, отчего же нет?                 Г-н Сухарев дал короткое объяснение своему отъезду: дела. Заскочил лишь с намерением перегнать Марии Владимировне лошадь, однако ждал, что она проявит любезность и пригласит его побывать в Игнашкино снова. Мария Владимировна и пригласила — из одной только вежливости. Сказала и покосилась на Лукину, обжёгшись её растерянно-недовольным выражением лица. Ответила с той же растерянностью, только в извинении приподняла брови.               Старая нянечка вынесла молодцу крынку молока, сказала: «Чай измаялись жаждой, батюшка, на улице какова духота?..» — и г-н Сухарев с радостью и благодарностью молока выпил. Отвлечённый причитаниями старушки, какой красоты конёк барыне подарен и расспросами: «А не буен ли?» — чиновник выпустил Марию Владимировну из своего внимания. Та, уличив момент, поравнялась с губернаторшей и что-то ей шептала. Г-н Сухарев не стал прерывать, дал им немного посекретничать, зная, что женщины такое любят.               — Ты сердишься?.. — вопросила Мария Владимировна еле слышно, зацепившись с ней локотком и поглаживая тыльную сторону ладони — в единственно доступной в данную минуту нежности. Всматривалась в лицо любимой, но та упрямо глядела вдаль; и Маша сильнее захотела разубедить её в напрасных волнениях.               — Да, сержусь, — просто ответила губернаторша. — Тебе известна моя позиция относительно твоих сношений с г-ном Сухаревым. Негоже забавляться его намерениями. Твоё кокетство с ним неприлично; ты даёшь ему пустые обещания, а он верит и ждёт, забросил карьеру.               — Я ничего ему не обещала. Не давала и повода... — возмутилась Третьякова.               — А у него, очевидно, иное виденье...               — Пожалуйста, перестань с нотациями. Тебе нет причин ревновать, право. Алексей мне столько же близок, как, к примеру, твой Федот-кучер. Для меня нет никого, тебя кроме... Взгляни в моё лицо? Взгляни. Я честна. Тебе нет нужды ревновать, прошу, не мучься...               — Я не ревную, Маш. Ты меня совсем не слышишь? Я говорила об уважении к человеку, а ты переиначила на лад, какой тебя более всего волнует, — резко бросила ей Лукина и выпростала руку, чтобы сесть в экипаж. На Машу более и не смотрела, окликнула чиновника: — Алексей, вы едете? Я спешу.               Если губернаторша намеревалась задеть за живое, у ней это получилось превосходно. Мария Владимировна, пусть и натянула уголки губ в улыбке, когда махала им пальчиками на прощанье, внутренне вся была отравлена её намёком. Как бы было неприятно, Лаура была права: в ней она увидела ревность только потому, что сама ею была полна. А как унять сию мерзкую напасть, Мария Владимировна не представляла. Знала, что чувство недостойно, им нужно доверие, а не упрёки и обиды. Однако, когда уже думала очиститься и доверять всецело, в памяти всплывали то одна, то другая милость между губернаторской четой, и Маша терялась в вопросе: «Если он для неё — всё, кто же тогда я?»                

Комментарии

              В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:               Печаль — это мышь,       Что скребётся в груди — ныряя       В свою чуткую тишь —       И в поисках быстро шныряя.               Печаль — пугливый воришка —       Торчком его уши — чтоб слушать       Огромную Ночь,       Что сметёт его тельце — прочь.               Печаль — это шулер — дерзок в игре —       Добавит в пуле — спишет в горе —       Передёрнет — один — или три — смотри —       Печаль — это скряга, хранящий свой клад — внутри.               Печаль хороша, когда не говорит —       На площади жги её — пусть горит —       Её пепел — развей по свету —       Печаль хороша — если молчит —       Пусть её мчит — ветер.