Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      К вечеру того же дня начался дождь и шёл почти не переставая какую неделю подряд, брызжа мелкими каплями, развозя дороги до состояния грязевого месива, по которому почти что невозможно было проехать. Затянутое низкими серыми облаками небо вводило чуткие души в уныние и расстройство. Не оставляя своих намерений, Мария Владимировна продолжала заниматься переустройством дома. Хотя поначалу преобразования задумывались значительными и при должных стараниях совершились бы наскоро, но, как обычно и случается, затянулись. Во всяком мелочном деле находилась противная загвоздка, которая не давала двигать всё предприятие с тем успехом, на какой изначально хозяйка надеялась.              Когда мужики пришли налаживать ставни и подправить ступеньки, заметили, что и печь уже нуждается в перекладке и крыша в некоторых местах прохудилась, требовалось заменить балки в конюшне — нижние уже негодные, из курятника лисы таскали птиц, так как дыры были заделаны непрочно. Неохотно Мария Владимировна дала разрешение переустраивать и печь, и крышу, и конюшню, и птичник. Однако мужики убедили её, что следовало сначала обождать, когда кончится дождь и только потом приступать. Ждали-ждали, да запили. Прочие дела мужиками тоже были брошены. Мария Владимировна гневалась и посылала старую нянечку разобраться, а потом ходила сама, но не могла от них ничего путного добиться. Сделают тяп-ляп, она недовольна, а убедить их переделать не умеет. Грязь и сор в доме стали её раздражать неимоверно, куда не зайди — везде вещи, коробки, узелки, материалы. Попросить Татьяну Алексеевну пожить у ней, пока её собственный дом в раздрае, ей было совестно — уж раз начала, так закончи. Поругала себя сколько раз, что всё это затеяла, но деваться было некуда. Так и сражалась, по большей части безуспешно, с мужицкой безалаберностью. Хоть и барыня им, её плохо слушались; и спорить с ней могли, и делать всё на свой лад, а не как прикажет.              Помимо разладицы в доме у Третьяковой была и иная печаль. Лаура к ней нечасто заезжала, утром или днём на несколько часов. Никогда с ней не ужинала и не оставалась на ночь. Маша ни разу её в этом не попрекнула, хотя не могла скрыть своего расстройства, что её вновь и вновь оставляют, как куклу, наигравшись.              Иногда ей казалось, что Лаура тяготится ею и ездит вовсе не потому, что хочет, а из жалости, видя, как одной ей невыносимо в захламлённом доме. Маша боялась спросить прямо, так ли это?.. Стала прятать своё уныние и при её приходе усилием воли делалась счастливой и радостной, что так откровенно контрастировало беспорядку имения и серому небу за окном. Маша умело притворялась: улыбалась, забавно с ней ехидничала, целовала и смеялась, во всём угождала, но вопреки стараниям губернаторша видела её неискренность.              Несмотря на осуществление того, чего так обе желали — обладания друг другом и возможности любить безоглядно, они вскоре почувствовали, что этого им — мало. Увы, извечная ошибка людей, всегда настигающая, когда счастье представляют себе как простое осуществление желания. Эйфория от первых любовных встреч прошла, а сумятица их положения стала давить сильнее. Маша избегала расспрашивать о делах и визитах, зная, что Лаура станет изворачиваться и умалчивать, чтобы не упоминать в своих рассказах губернатора, будто бы вынося его за скобки. Однако, невзирая на обтекаемые формулировки, Маша всё равно догадывалась, где они бывали вместе и чем занимались. Тут же невольно становилась колючей и единожды во вспышке запальчивости задала ей вопрос в лоб, имеет ли она близость с мужем и если да, пусть на её пороге более не появляется. После они страшно рассорились. Маша рыдала и выкручивалась, указывала гостье на дверь. Не стерпев подобного отношения, Лаура чуть не уехала. Босиком и в одной ночнушке выскочив за ней под дождь, Маша упросила остаться, уповая на простое объяснение, что не ведает, какое умопомешательство на неё нашло, и, как бы то ни было, ни в чём её не винит, так уж сложилась их жизнь.              Помирились, хотя неприятный осадок всё равно спустился к душевному дну, ржавел и неизбежно отравлял их доверие.              Им стало тяжелее искать темы для разговоров.              Чтобы не сидеть в молчании, Маша пересказывала сюжеты книг, которые читала взахлёб, оборачивала свои неуспехи в преобразовании поместья в шутку и вытягивала из любовницы истории о её родных и институтской жизни, узнавала через неё дела губернии и вскорости стала неплохо в них разбираться.              Другой неприятностью стал из ниоткуда взявшийся слух, что школа — заведение для нищих и бродяг. Те стали стекаться к воротам, пьяными и грязными, пугали учениц и не понимали, отчего их не пускают. Гуляли воспитанницы теперь всегда в сопровождении Федота, а всё равно сделались пугливыми и дёрганными. Лаура Альбертовна распорядилась во дворе спускать собак, а на двери придумать прочные засовы. Помогало мало, были неприятные инциденты, даже звали исправника, а что сделать основательно — не имели понятия.              Обдумывая эту напасть и силясь прийти к решению, Маша опять озвучила свои подозрения насчёт помещицы Крещенской и предложила сделать ей визит, чтобы выяснить точно. Даже не ожидавши, получила от губернаторши весьма резкую реакцию не вмешиваться, так как «...прошлого раза хватило сполна».              — Ты ведь знаешь, что это она! Почему боишься выяснить? — в пылу спора выдала Третьякова. — Что нам теперь, во всём терпеть её козни?              — Маша, не лезь в это дело.              — О чём ты мне не договариваешь? Разве она уже недостаточно подпортила девочкам жизнь? Они уже всякой тени шугаются. А спектакль? Чудом змея не впилась ученице в шею, тогда сама знаешь, что было бы. Если тебе всё равно или боязно, я сама к Крещенской съезжу — если уж действительно не она, навсегда отброшу свои подозрения.              — Не вздумай к ней приближаться! — рявкнула Лукина, отчего Маша даже растерялась, захлопнула рот от страха — никогда ранее не видела Лауру столь отчаянно-злой, хотя знала её разной.              По требованию дала обещание, что ни под каким предлогом не поедет в Ерёминское и не станет искать встречи с Крещенской. Справившись с гневом, Лаура смягчилась. Замяли тему. Однако на следующий день Маша всё-таки отправилась к Поляковой, задала тот же вопрос и получила, хоть и более сдержанный, но раздражённый отворот-поворот. Ей тоже дала прочное обещание не вмешиваться.              Скрытность Лауры и заглушённое любопытство Маши вновь обернулись подспудной причиной их непонимания. К груде не обсуждаемых вопросов прибавился ещё и этот.              У них было мало совместных занятий, и Маша, чтобы быть к любимой ближе, упросила передать ей все счета и конторские книги, что требовалось вести по школе. Целый вечер она разбиралась с приходами и расходами в свете свечей и под звук капель дождя по оконному стеклу. Однако всё-таки сумела понять, что к чему, и даже прописала на листке предложения, где можно сэкономить. Лаура посчитала её предложения дельными и согласилась.              Они занимались любовью. В разных местах и с разными настроениями. Иногда тягучие умелые ласки их сближали, а иногда — представляли во всём безобразии пропасть различий меж ними. Женщины отчётливо видели, что несмотря на обладание телами не могут понять друг друга. Как бы ни хотели, не могли пробиться сквозь защитный панцирь — уж слишком много у них стало запретных тем и условностей. Куда не ступишь — подорвёшься.              Они ссорились. Из-за всего. Губернатора. Машиного притворства быть счастливой и попыток во всём угодить. Лауриной скрытности и ухода от разговоров, которые всё равно приводили к разладу. Из-за того, что Лаура не прислала записку, хотя обещала приехать. Из-за того, что иногда приносила на одежде или коже запах пачули (и откуда он только к ней прилип?). Из-за ревности и мелочных подколок. Несхожих взглядов, куда направить деньги школы. Мер наказания и поощрения воспитанниц. Из-за увольнения m-lle Буше. Из-за дел губернии и Лауриной занятости. Из-за Крещенской и подозрений о её вмешательстве в спектакль. Из-за переустройства Машиного имения. Из-за её изабеллового конька — Лаура пророчила, что рано или поздно на нём убьётся, Маша же отмахивалась от её нотаций.              Ссорились из-за всего подряд.              Хуже всего — из-за г-на Сухарева.              Чиновник частенько делал ей визиты, хотя Третьякова не поощряла, отказать прямо не подымалась рука. Однажды она посетовала, что не может сладить с мужиками, те делают всё плохо и отлынивают от работы из-за безалаберности и пьянства. Алексей обещался поправить дело, и в самом деле на следующий день работа стала вестись по порядку. Мария Владимировна была чиновнику благодарной — наконец, бардак в имении стал потихоньку разгребаться, всё приобретало более добротный вид. Г-н Сухарев ни словом, ни жестом не упоминал о своём предложении брака, словно вовсе позабыл о своих намерениях, и Мария Владимировна тоже этой темы не касалась, уверилась со временем, что его помощь — бескорыстна.              В безмолвном обоюдном согласии выбрав стратегию быть слепыми к единственному неудобному вопросу, они нашли общий язык. Переустройство поместья волновало и занимало их обоих. Благодаря совместным усилиям дело спорилось.              Иногда Мария Владимировна замечала на себе заворожённый взгляд чиновника или её рука задерживалась в его больше положенного, тогда старалась скорее вывернуться из состояния неловкости. Алексею же казалось, что она медленно и верно влюбляется в него, с каждым разом дозволяя большее. Да и сам он влюблялся, хоть вполсилы, как счетовод. Носил в уме планы, как сдвинуть их отношения с мёртвой точки условностей, говорил об ожидающей его карьере в Петербурге, делал намёки, однако Мария Владимировна притворялась, что не внемлет, и быстро переходила к другому в их беседах.              Лаура эти посещения не жаловала, каждый раз высказывая своё неудовольствие недостойному, по её мнению, отношению к чиновнику. Маша же не находила ничего предосудительного. Хотя визиты г-на Сухарева стала утаивать.              Однако губернаторша знала о каждом — благодаря супругу, который чиновнику покровительствовал, всё у него выспрашивал, а затем Ларушке за ужином передавал. Всё просил поспособствовать их сближению, «а то ведь уже даже и не прилично».              Новая сеть лжи опутала их.              Лаура лгала супругу, обещая с Третьяковой поговорить и «разрешить сей конфуз», лгала чиновнику, что тоже в какой-то мере надеялся на её влияние, лгала Маше и — самое болезненное! — получала хитросплетённую ложь от неё в ответ.              Презирая всем своим существом сложившиеся вокруг них обстоятельства, в которых как будто она одна и была сведуща, всё-таки ничего не могла предпринять, чтобы из них выпутаться. Однако знала: ложь неизбежно, завтра ли, через неделю ли? сплетётся вокруг её шеи, всё выльется на всеобщее обозрение, тогда...              А что произойдёт тогда боялась представить.       

❰ ... ❱

      Однажды, неожиданно нагрянув, губернаторша столкнулась с ними в сенях и прямо растерялась.              Чиновник был в одной рубашке, с засученными до локтя рукавами, без сюртука, жилета или галстука, Маша — растрёпанная и с крынкой кваса в руках. Оказалось, Алексей с деревенским мужиком с самого утра выкорчёвывали кусты крыжовника в палисаднике, а после ладили беседку. Чтобы не бездельничать, Маша подавала им инструменты, приносила питьё, смеялась их брани из-за иголок на ветвях и указывала, как делать правильно, хотя её никто не слушал. Ей нравилось наблюдать за их работой. Неподалёку она ставила соломенное кресло и читала на свежем воздухе, втихомолку подсматривая за Алексеем.              Даже не став разбираться в увиденном, губернаторша передала наскоро выдуманное порученье по школе, чтобы хоть чем-то сгладить неловкость, и развернулась уехать восвояси. Маша спохватилась. Наскоро всучила Сухареву крынку, расплескав на него квас, и поволокла губернаторшу за собой в дальние комнаты, даже не озаботясь, что чиновник о них подумает.              Её губы дрожали, когда, заслонив за собой проход, всматривалась в лицо любимой и находила в нём лишь чистый лист, без эмоций и чувств. Было бы хотя бы презренье, сумела справиться. А так — совсем ничего. Маша растерялась.              — Выпусти, я не хочу объяснений, — сказала Лукина устало и мёртвым голосом. Подошла вплотную к женщине, чтобы отодвинулась от двери и дала ей уйти.              — Нет, я всё равно скажу. Иначе — что? Опять пропадёшь и не будешь появляться в имении, будто меня вовсе не существует?.. Отчего ты не поймёшь, что нельзя всё время сбегать от разговора!              — А в этом ли дело, Маша? В разговорах, считаешь? — вопросила Лукина голосом каторжника, которому что воля, что неволя, всё — одно. — Хочешь вновь ту же песню? Хорошо, давай. Я тебе скажу, что недостойно от скуки или удобства пользоваться вниманием Алексея, а ты в ответ примешься убеждать, что всё между вами прилично, а помогает он тебе лишь из дружеской расположенности. Перестань обманываться. Чиновник волочится за тобой с вполне ясными намерениями, губит ради тебя карьеру.              Третьякова нахмурилась, зная, что всё сказанное — правда, ей нечем крыть. От осознания своей неправоты и правоты Лауры только сильнее разозлилась. Ей надоело быть той, кто вечно в чём-то виновен и кого поучают. Проговорила:              — Что мне прикажешь делать? Прогнать его?.. Я прогоню, коль тебе неймётся! — сказала и высматривала её реакцию, ревности иль облегчения? Хоть что-нибудь! Но чего бы Третьякова не ждала — не дождалась. — Тебе хорошо рассуждать: во всех делах у тебя губернатор — подспорье, а мне если бы Алексей не помог, то хозяйство по-прежнему было в развале. Судишь, когда даже не знаешь, чем я живу и как иногда тяжело мне приходится управлять имением одной. Во всём — быть одной!              Лукина ответила через паузу, чтобы не повысить голоса. Вышло совсем мёртво.              — Маша, ты меня губернатором стыдишь? Или сама замуж хочешь?.. Так иди под венец, иди, кто же держит?              Маша нахмурилась от её слов, словно губернаторша облила её кипятком из котла. Горячечная мысль мелькнула в голове:              «Неужели ты так мало дорожишь мною?» — «Видать, совсем ничего для тебя не значу…»              Подавила непрошеные слёзы и, вздёрнув подбородок, отлипла от двери, вышла в коридор.              Она неслась так скоро, что врезалась в стопку книг — те полетели на пол, как кости домино, но женщина даже не обратила внимания. Туфлями потоптала несколько страниц. Выскочила из дома, как ошпаренная.              Г-н Сухарев возвратился за работу и, когда Мария Владимировна к нему подбежала, поднял довольный взгляд — видимо, у него была на уме хорошая новость, которая тут же пожолкла. Взгляд стал серьёзен, он выпустил молоток из рук, обтёр их полотенцем, готовый слушать.              — Алексей, — начала Мария Владимировна, стараясь сделать голос ровным. — Некоторое время назад вы сделали мне предложение стать вашей женой.              — Оно в силе, — подтвердил чиновник.              — К сожалению, я не могу ответить вам положительно… и мне совестно, что сообщаю вам своё решение только сейчас, а не много раньше.              Не совсем доверяя словам, чиновник всмотрелся отыскать во всей ней подтверждение. Её заявление огорошило, ведь был почти уверен в успехе. Всмотрелся: в самом деле, столько времени водила за нос?              Третьякова глядела в упор, правдиво и честно, сжимая кулачки и силясь не показать слёз.              Ему показалось, что всё сказанное — вынужденное. Перевёл взгляд ей за спину, на Лауру Альбертовну.              «Что, чёрт подери, это значит?» — прошипел чиновник так, что на скулах заходили желваки. Решил пробовать выяснить, в чём именно дело. Смягчив тон, вопросил:              — Маша, постойте, но ведь мы вроде бы поладили… это разве ничтожно?..              Третьякова судорожно вздохнула, кивнула головой.              Он всё понял.              Напоследок произнесла ласковое: «Мне жаль, что всё вышло именно так...» — однако слова эти уже полетели ему в спину. Г-н Сухарев более не видел причин быть здесь и с ощущением, что честь его уязвлена, поспешил удалиться.              Маша обернулась на губернаторшу, со свирепым взглядом безмолвно спросила: «Довольна? Я сделала, как ты хотела!» — и пролетела мимо неё в дом, с силой оттолкнув служанку, что попалась ей на пути.       

❰ ... ❱

      Лаура в самом деле устала от их ссор. В последнюю неделю они ни разу не расстались, не подпортив друг другу настроения. Ей порою казалось, что Маша намеренно отдирала от её сердца по кусочку, а затем спрашивала с забавой: «Ну как, милая, всё ещё любишь меня?» — и она любила, глубоко и прочно, но с трудом выносила эту любовь.              Губернаторша знала, что Маша не из зла её изводит; женщина мучилась сама и из естественного порыва разделять всё, что имеет, передавала ей.              Подобно больному в лихорадке, они обе слепо шарили по постели, силясь найти причину их страданий и отодрать, однако из-за разгорячённого ума не понимали, что причина — они сами. Надо было стараться перетерпеть, милосердствовать, но как долго — не ведали.              Терпение исходило по капле.              Месяцем ранее, лёжа в объятиях друг друга, им казалось, что их главное счастье ещё впереди; теперь же Лаура понимала, что в какой-то час они его минули, не сразу приметив потерю.              «Что делать дальше?» — «Оставить друг друга мучить?» — «Вернуться к прежнему?»              «Невозможно...»              С той гримасой боли, с какой Маша унеслась в дом, требовало последовать за ней, утишить её, обработать разбережённую рану и приласкать, но губернаторша медлила. Её душевных сил уже стало не хватать.              Она устала.              Чертовски устала от их столкновений и того ядовито-спокойного тона, которым любимая всегда высказывала ей своё недовольство, доводя чуть ли не белого каления. Устала из-за своего положения обмана, что вела дома и при муже, и в письмах детям. Устала от заботы о воспитанницах и от всех несчастий, что преследовали нескончаемой вереницей, одно другого хуже.              Обязательства тянули её словно цепями по разные стороны, она металась успевать: разрешать споры, искать решение, принимать последствия, объясняться, изворачиваться, лгать... Однако в действительности тоже нуждалась в той спасительной гавани, которой была для многих в её окружении. Увы, имела гордость её не просить.              Глубоко вздохнув, ушла за Машей в дом.              Обошла все комнаты по очереди и наконец обнаружила женщину в гостиной — она сидела в широком кресле, согнувшись к одному из подлокотников и спрятав в руках лицо. Не плакала, а просто замерла в отчаянье или раздумьях — кто уж разберёт? Лаура не решалась подойти, а лишь смотрела издалека на её нежные руки и плечи, молочного цвета волосы, заколотые осиным гнездом на затылке, на высвобожденные из туфель узкие стопы. Глядя на неё, скорчившуюся от боли и вместе с тем эфемерно-красивую, Лаура почувствовала свою любовь в удвоенной силе. Любовь, отравленную их недоверием друг другу и теперь не обоюдную.              Губернаторша осталась стоять у порога, и хотя Маша слышала, что она пришла, не подняла головы. Не найдя слов утешенья или упрёков, поддерживали молчание.              Ужасная сцена. Лучше бы кричали и бранились.              — Маш?..              Вздохнув, та села прямо и вгляделась в женщину глубоким смородиновым взглядом. На лице отпечаталось страданье.              — Моя милая, ты так убиваешься, когда всё ещё можно вернуть. Пошлём слугу, он нагонит Алексея. Объяснитесь.              Женщина поджала губы, что задрожали в судороге из-за сдерживаемых рыданий. Губернаторша сделала к ней шаг, когда Маша хлестанула словами, не дозволяя приблизиться.              — Ты хоть сколько-нибудь дорожишь мною, чтобы говорить такое? — вывернула она шёпотом с примесью ярости. — Ты думаешь, что всё — из-за него?              Лаура опешила.              «А как иначе объяснить?» — смутилась она.              Ей было больно признать, что стала помехой их благополучию. Машины страдания ставила выше своих, их прежде всего пыталась унять. Заговорила успокаивающе:              — Не хочу, чтобы ради нашей связи ты жертвовала всем — ты не обязана. Мне ничем не обязана, моя милая. Если твоё сердце стремится не к моему, я не стану препятствовать. Ты неверно расценила, я не желала ничего отбирать у тебя... И я никогда не смогу простить, что сделала тебя несчастной... Сейчас же заеду к Алексею и всё объясню, всё ещё можно исправить, я уверена... всё образуется...              Третьякова схватилась за волосы — ей так хотелось поколотить несносную женщину. Подскочив с места, воскликнула, лишь бы Лаура наконец замолчала.              — Что ты несёшь?! Неужели даже чуть-чуть не любишь меня, что говоришь такое?!              Наспех, вряд ли понимая своих действий, затолкала ноги в туфли и заходила по комнате, беспорядочно повторяя: «Боже мой! Боже мой!» — а после остановилась, чтобы выплеснуть всё за раз.              — Думаешь, ты делаешь меня несчастной, Лаура?.. — вопросила она, ломая руки и глядя на неё гневно-восторженным взглядом. — Я была нищей пред тобой, погибала с голоду... и сейчас, может быть, всё такая же нищая... мне нечего предложить, ни гроша за душой, погрязли в обмане, но теперь я не гибну... Благодаря тебе я почувствовала себя вновь живой. Несчастлива? Я — несчастлива?.. — спросила Третьякова с ядовитой усмешкой. — Да как же ты не видишь?! Передо мной моё счастье!              Высказала, мгновение подождала ответа, однако не утерпела и отвернулась. Ей было страшно раскрыть душу нараспашку — не успела кончить, как застыдилась этого. Не хотела рыданий и изо всех сил пыталась скрыть, однако, будто из переполненного сосуда, те с горечью вылились из неё на свет. Маша ощутила себя настолько жалкой, что захотелось удавиться. Почувствовала, как со спины её обхватили тёплые заботливые объятия. Порывалась вырваться, однако Лаура не позволила — она увещевала её успокоиться и простить за дурные слова, повторяла убеждённо, что любит её с не меньшей силой, больше, чем прежде, и желает ей одного добра.              Не умея долго сопротивляться, женщина поддалась на её касания, блаженно утонула в нежности объятий, покрывала её лицо поцелуями, цеплялась за её одежды, чтобы, ради Бога, не оставляла её одну.              — Побудь моей хотя бы до утра?.. На такой краткий срок, прошу?.. Не уходи, — просила с затаенным шёпотом богомолицы.              Лаура согласилась.       

❰ ... ❱

      В свете подрагивающих свечей читала вслух сборник английских рассказов. Лёжа на животе, подложила под грудь подушку, а локти упёрла в матрас, чтобы было удобнее. С шуршанием перелистывала страницу за страницей. От глупых сюжетных поворотов расплывалась в улыбке, посмеивалась, спрашивала: «А, каково?», цокала и возмущалась неприятностям героев. В данную минуту, совсем нагая, утомлённая любовными ласками и под пытливым взглядом губернаторши, Маша была совершенно счастлива.              У ней имелось поразительное качество души отходить от страданий так же просто, как с гуся сходит вода. Уже позабыла их злоключения днём. Оставила всё их недопонимание и взаимные обвинения, будто те проходили в прошлом веке, и нисколько ими не мучилась. Лишь наслаждалась присутствием любовницы в её постели и изредка бросала на неё короткие взгляды, проверяя, хорошо ли ей? довольна ли? счастлива тоже? — а затем, уверившись, продолжала озвучивать строчку за строчкой, плетя со смешками прихотливый рассказ.              Лёжа рядом на боку, губернаторша заворожённо наблюдала за ней. Грациозная непринуждённость, милая доверчивость отражались во всей Машиной позе: в обольстительно изогнутой спине, в выводящих воздушные круги стопах, фарфоровых запястьях и пальцах, удерживающих страницы тоненькой книжки. Губернаторша глядела на её розовое ушко без серёжки, окаймлённое прядью пушистых молочных волос, как она трёт нос, когда тот чешется, или оборачивается узнать, смешная ли шутка? — и Лаура кивает, хотя вовсе её не слушает. Только смотрит. От всего сердца дивится тому нежному и сладострастному выражению любимого лица, дивится всему её небесному существу.              Как ведь удаётся?..              Нагая, облачённая в покров из любви и обмана, но вместе с тем смелая и целомудренная даже среди устроенного за время их пылких игр беспорядка.              В спальне будто день напролёт куражились цыгане. Машино светлое ситцевое платье призрачным видением висело на зеркале, туда же брошен шёлковый чулок; сорочки удержались на спинке и подлокотниках стула; на полу вместе с туфлями валялись маленькие батистовые подушки, отброшенные с постели за ненадобностью; у самой двери вилась, будто золотистая змейка, лента пояса, а на кофейном столике, помимо чашек и блюдец, уместились перчатки, под ним — корсеты.              Лаура обвела глазами всю комнату, напоенную слабостями, отпечатками их томительных ласк и до зубного скрежета счастливыми воспоминаниями, а затем вновь сосредоточилась на читающей вслух женщине. С естественными ужимками из её уст ручейком лились слова. Золотисто-перламутровым сиянием, не стыдясь и не робея, Маша излучала свою к ней любовь, была всем своим существом ей предана, почти что душою срослась.              Губернаторша знала: и этой минуте, и радости обладания друг другом, и хрупкому счастью суждено исчезнуть, чтобы впоследствии по прихоти запечатанных дум их мучить ушедшими страстями и блаженством.              «А если это и есть наше наказание? — тихо подумала Лукина. — Неужели утратой всего нам придётся поплатиться за нашу вину? Я — падшая, дурная женщина, мне нет оправданья. А она?.. О боже, неужели она так же преступна и ей придётся нести тот же крест? В одиночку не сумеет...»              Вздохнула судорожно.              «Неужели Ты, создавший нас, это небо и это время, захочешь наказать за то, что мы любили?»              По щеке губернаторши стекла солёная капелька слезы, увязла в волосах. Быстрым движением она стёрла дорожку, чтобы Маша не приметила, но напрасно. Женщина тут же обратила на неё свои красивые смородиновые глаза, с тревогой и боязно вопросив:              — Что ты? что?..              Бросила книжку в изголовье и потянулась за объятиями. Ладонями обхватила лицо, чтобы Лаура не сумела скрыться и утаить от неё что-либо. Изучающе всматривалась в её черты, ничего не разумея, но предрекая худшее.              — Это ничего, пустое. Правда. Не тревожься, — ответила Лукина, поцеловав её костяшки пальцев. — Я из нежности. Просто люблю тебя.              Маша не имела выбора. Что бы женщина ни сказала — ей приходилось верить. С усилием воли шагнула в омут, так как знала доподлинно: если воспротивится, неверие быстро обернётся ссорой. Устроилась рядом с Лаурой на подушке, прижавшись и питаясь теплотой её тела.              — Я тебя утомила, да? Будем спать?              Соглашаясь, губернаторша кивнула и попросила затушить свечи, чтобы не жечь задаром. Однако Маша не спешила разрывать касания, пусть даже на какие-то мгновения. Прислушивалась с сердцебиению Лауры и выводила кончиками пальцев невесомые узоры на её плече.              — Не хочу, чтобы день заканчивался, — созналась Маша в своей боли и ребячливом желании.              Сказала затаённо и тихо-тихо, отчего губернаторша даже не подумала над ней усмехнуться.              — Меня преследует ощущение, что я теряю тебя, неизбежно, построчно. Твоя привязанность ко мне истончается, я замечаю, ты реже ищешь встреч. И каждый раз когда ты уходишь, мне чудится, что более я тебя не увижу.              — Всё не так, моя милая... — произнесла Лаура, нежно пригладив ей волосы. — Куда же мне от тебя деться?..              Маша села; с горечью, смирением в тишину комнаты проговорила:              — Мы не властны, — и затушила два огонька свечей.       

❰ ... ❱

      Петухи, поддаваясь заложенному природой, горланили под самыми окнами и наконец разбудили непривычную к их истязаниям слуха губернаторшу. Лаура разлепила глаза, мутным взглядом осмотрела знакомую обстановку. Подыматься не хотелось. Комнату заливал тёплый солнечный свет, просачиваясь сквозь муслиновые занавески, что призрачно дрожали из-за раскрытой форточки. Лучи касались изножья кровати, где целовали голые женские стопы. Вся мебель, которой была уставлена почивальня, вычищенная и обновлённая после устроенных преобразований хозяйки, отсвечивала яркими бликами.              Лаура поглядела на спящую любовницу, что повернулась к ней лицом и обнимала одной рукой за талию, выражая ласковую заботливость любви. Лёгкое дыханье согревало губернаторше кожу. Лаура не могла не умилиться тому очарованию мерно дремавшей женщины, прятавшейся, как ангел за облаком, в своих сновидениях. Ресницы её чуть подрагивали, будто внутренне Маша пыталась сосредоточить все силы души на миге их счастья, блаженном, бесспорно, но скоротечном.              Тихонько поцеловав её в макушку, губернаторша попыталась высвободиться от объятия, чтобы не рушить её сна. Однако женщина завозилась, ухватилась сильнее — (даже бессознательно она так за неё хваталась), — и не дала выползи из постели незаметно. Раскрыла глаза в волнении.              — Зачем ты проснулась? Ещё очень рано.              Маша глядела на неё, как немая, кротко и умоляюще.              — Отдохни хотя бы до восьми, моя милая, а там явишься. Во сне время идёт быстрее, да?              Губернаторша коснулась её губ своими, дождалась её согласного кивка и выползла из-под одеял. Пока собирала по полу разбросанную из-за их вчерашней страсти одежду, чувствовала, что женщина за ней исподтишка наблюдает; дабы не бередить её покой, наскоро и бесшумно всё на себя натянула. А перед тем как покинуть — одарила долгим любовным взглядом. Ушла.       

❰ ... ❱

      Долго собираясь и непрестанно бранясь, закадычные друзья, генерал и губернатор, всё же таки смогли договориться об охотничьей вылазке. На это им потребовалось каких-то полтора месяца — то закажут новые ружья, а они потеряются в дороге; то их любимицы-борзые погрызутся и ждут, пока штопанные раны сельским врачом затянутся; то дождь им мешает, то палящее солнце. К середине июня, прочно выбрав день, наконец, решились отправиться, собрав с собой многочисленную компанию. Лаура Альбертовна хотела проводить супруга, однако вместо этого осталась в Игнашкино; с вечера послала ему короткую записку: «Останусь у М.В. Удачи на охоте. Не перестреляйте ненароком друг друга», — а когда утром возвратилась, муж уже уехал.              Без него поместье пустовало, однако женщина в одиночестве дома смогла вздохнуть свободно. Их с Александром Семёновичем привязанность пожолкла и превратилась в труху за давностью времени. Нет, по-прежнему относились друг к другу с уважением, однако г-жа Лукина в попечении мужа всё более ощущала себя неким привычным и постоянным явлением, как его любимая борзая, с янтарным наконечником трубка или чучело убитого оленя, что висит в бильярдной. Как пятидесятилетний барчонок, губернатор жил добродушно, не делая никому зла и сам не ведая горестей, а жена в его понимании была чуть ли не хлопотливой нянечкой, что носится по пустякам, насаждает из-за пьянства, а всё равно обязательствами души с ним связана и предательства никогда не сделает. Если б его спросили, любит ли жену? Ответил бы: «Люблю её? Молодчик, да я её обожаю!» — однако обожанием детским, жадным, но едва ли глубоким. Губернатор был в жене уверен, во всём с ней советовался, потакал её капризам и никогда не опускался до ревности; сам тоже никогда интриг не заводил. Ну, разве с девками, да и то изредка. Тут уж не он один грешен, а всякий — на благо душеньке!              Поэтому когда поместье лишилось на ближайшую неделю своего хозяина, Лаура Альбертовна испытала чуть ли не облегчение, какое чувствует путник в дороге, переложивший свою поклажу на телегу — когда плечи стали свободны, можно шагать размашисто. Главным делом губернаторша приказала слугам смести пыль, убрать весь сор, заменить полотенца, салфетки и постельное бельё, проветрить комнаты от курева. Слуги копошились всё утро, после чего барыня приняла их работу и в соответствии с обещанием распустила на ближайшую неделю. Поместье совсем опустело. В людской остались лишь розовощёкая служанка и Федот, да и тем было позволено заниматься, чем вздумается.              Выйдя на крыльцо принять у заезжего возницы корреспонденцию, Лаура Альбертовна в суете улицы приметила Третьякову на её изабелловом коньке. Умаянный скачкой до города конёк теперь шёл смирненько, во всём потакая своей хозяйке без задней мысли проявить буйный нрав. На них засматривались. Необычная масть конька, чей окрас в лучах солнца напоминал драгоценный жемчуг, и красавица-наездница, скандально предпочитающая мужское седло, не могли не привлекать взоров. Сколько силы и изящества было в их фигурах! И люд, и помещики глазели на них оскорблённо и жадно.              Заходя в ворота, что так услужливо придерживались почтовым возницей, Мария Владимировна уже не сдерживала улыбку. Она заметила, что губернаторша за ней издалече наблюдает. Наскоро выскользнув из седла, женщина мигом вбежала по ступенькам, нетерпеливо вопросила: «Уехали?» — и по насмешливому выражению лица любовницы, без слова, без звука всё поняла. Тотчас же схватила женщину за предплечья, толкнула внутрь дома. Только-только тень сеней скрыла их от любопытства прохожих, впилась в её губы поцелуем — ну, прямо изголодавшийся зверь, бросившийся обгладывать барскую подачку. Губернаторша забавлялась её порыву и в поцелуях отвечала с не меньшим рвением.              Уж наигрались в поддавки. Хотели взять причитающееся.              Зажатая в кольце её рук, припечатанная к стене губернаторша, изводила открывшейся в ней алчностью до страстей, прижимала к себе и игралась с её языком. Давно изучила все её слабые места и пользовалась беззастенчиво. В свою очередь, Маша покусывала, наседала и обрывала стоны и речь, не давая проявиться болтливости. Ей не верилось, что столько дней Лаура будет при ней, в её распоряжении, в её объятиях и её ласках. Ни бегства, ни обмана, ни умалчиваний — только нега их наслаждений друг другом.              — Ждала меня?.. — выдохнула Третьякова в задоре, только чтобы дать им немного перевести дух.              — Три часа как, — попрекнула за нерасторопность Лукина. — Уж грешно подумала, что ты струсила и не приедешь.              — Ещё чего! Наряжалась. Тебе нравится?.. — вопросила, но даже не дала себя осмотреть. Вновь впилась в её губы своими. Совершенное бесстыдство. Маша любила истошно, отчаянно, из последних вздохов, хотя и знала — у них их будет много. Будто с поцелуями впитывала бальзам от любых жизненных невзгод и, умаявшись, желала поскорее избавиться от страданий. Полтора месяца склок, ревнивых слёз, неуверенности и обвинений живительной водой стирались из памяти. Оставалась их притеснённая, но теперь раскрывшаяся и беспечная, глубокая и целебная, в равной степени им обеим необходимая любовь.              Незаметно от самой обладательницы наряда, Маша успешно справлялась с завязками — это вчера она долго возилась, теперь уже знала, за что нужно тянуть, чтобы избавить от платья скорее. Лаура приметила, что её нагло раздевают, когда одно плечо уже было обнажено, а ленты корсажа струились к полу.              — Постой, постой... — запыхавшись, произнесла губернаторша. Дёрнула плечом, чтобы возвратить платье на место. — Так сразу? Любезная, имей терпенье... у нас уйма времени впереди.              — Когда это ты стала приверженкой терпеливости?.. — подивилась Третьякова. — Смешная. У самой и унции не наберётся, а от меня требует.              — В этом ты меня сильнее. Правда.              Маша покачала головой, будто родительница перед неразумным чадом, и вновь поддела завязки её платья, так, чтобы в этот раз обнажились сразу оба плеча. Губернаторша перехватила её шаловливые пальцы, наскоро придумав другую отговорку:              — Поди-ка привяжи своего конька, а то бросила поводья. Вон, свободно ходит по двору. Если снова потопчет цветы, вам обоим будет несдобровать. Заруби на носу.              — Федот его словит... а цветы уже и так все затоптаны, что жалеть... — отмахнулась Третьякова шуточной угрозе и усилила свой страстный натиск. Вынудила губернаторшу запрокинуть голову, чтобы имела больше пространства для исследований её шеи. Лаура научила после долгой возни и попыток, как целовать, чтобы не оставалось следов. Теперь же своими познаниями пользовалась с удовольствием. Лукина выдыхала тяжко. Броня с каждым новым Машиным касанием исходила трещинами, лопалась и хрустела.              Да и чёрт с ней!              Если уж так хочется, пусть возьмёт её прямо в сенях губернаторского дома. Тем более это не самое худшее место из всех, где они испытывали свою страсть.              — Вроде бы говорят, что воля, как и мышцы, от напряжений крепчает, а ты мне сдаёшься с каждым разом всё скорее... — довольно промычала Третьякова свои наблюдения, когда Лаура совсем в её руках стала податливой.              — И вправду... — сказала она. Опомнилась и усилием воли чуть отодвинулась, чтобы уйти от касаний. — Повозмущаюсь, наверное, ещё немножко, а то ты удовлетворишься и остынешь. Опять в самом начале растратишь весь азарт.              — Когда такое было?.. — возмутилась Третьякова, выпрямившись и тем самым попавшись на уловку. Губернаторша ловко перехватила её запястья, ускользнула из капкана и не давала к себе приблизиться. Маша тянулась, а никак!..              С дерзкой кошачьей усмешкой над неудачами любимой Лукина произнесла:              — Пойдём, покажу тебе кое-что. Сумеешь компенсировать потерю.              — Да неужели?..              — Идём в дом, идём, не трусь. Тебе понравится.       

❰ ... ❱

      — И что это за ерунда?.. — озвучила, наконец, Третьякова свой вердикт, вышагивая по кабинету с кипой бумаг. Оторвала взгляд от выведенных строк, чтобы получить ответ у губернаторши.              — Читать разучилась? — напыжилась Лаура. — Княгиня смилостивилась и отдала в воспитание школы шестерых крепостных душ. За помесячную оплату. Что на неё, скрягу, нашло, ума не приложу. Да и какая разница, верно?              Маша нахмурилась, глядела на неё, как на дурочку.              — Ты прервала нас из-за этого? Лаура! Вот же негодяйка! Школа не бедствует, средств и после спектакля насобирали достаточно, могла и позже сказать.              Актёрским жестом отбросила листы за спину. Бумаги взвихрились и, сделав книксен, осели на пол. Третьякова расплылась в хищническом оскале, сделала первый осторожный шаг навстречу. Лаура поняла, что пропала. Услышала выдавленное сквозь зубы: «Иди-ка сюда, любезная, теперь не отвертишься», — и даже не попыталась ретироваться. Всё равно бежать некуда. Маша ухватила и прижала её к аптекарскому шкафчику, переоборудованному для хранения корреспонденции. Стоявшие наверху склянки и вазочки брякнули, однако женщины не обратили никакого внимания.              — Может быть, хотя бы уйдём в спальню?.. — прошептала губернаторша с придыханием, когда Третьякова вернулась к изначальным пыткам, но теперь совсем не церемонясь.              — Больше тебе не верю — опять нагло обманешь, — обожгла шёпотом Маша. — Смирись и страдай тут, дорогуша. Тут тоже хорошо.              Пряча довольную улыбку, Маша кусала, посасывала, дразнила, сжимала женщину в своих жадных объятиях. С удивлением обнаружила, что Лаура каким-то макаром успела привести все завязки платья в прежний благочестивый вид. Раздумала мгновенье и бросила с ними возню. Значит, будет в одежде — сама виновата. Надо было помогать, а не перечить.              Шумное дыханье, смешки и робкие стоны смешивались с какофонией бренчания склянок аптекарского шкафа. Миниатюрные вазочки с металлическими перьями, рюмки и графин, стеклянные бутылочки с настойками для успокоения нервов, против мигреней, похмелья и болезней суставов дрожали и по всему поместью разносили звенящие переливы.              Доведя до того, что Лаура уже сама не могла терпеть и тянулась к её манящим касаниям с мольбами, Третьякова подтянула юбки её платья наверх. Запустила руку между её бёдер. Лукина судорожно вздохнула и подалась навстречу, когда Машины пальчики коснулись её горячего и влажного лона.              — Подожди, моя милая... — прошептала губернаторша, сама с собой борясь. — Какой-то шум со двора. Кажется, кто-то приехал...              — Какое нам дело?.. Тебя ни для кого нет. Сейчас ты моя, — пригрозила женщина и надавила на её женское естество сильнее, сорвав с уст голодное:              «Ах, Маша!»              Третьякова расплылась в самодовольной улыбке. Ехидно вопросила: «Или прервёмся, может? Решишь их загвоздку, утрёшь сопли и отправишь восвояси, м? Мне остановиться?.. Наверно, стоит всё-таки остановиться...» На что Лаура ногтями ухватилась за её плечи, как хватается за верёвку утопающий. Пробормотала умоляюще: «Нет, нет, нет... Не вздумай. Продолжай...» — и выгнулась навстречу её касаниям.              Третьякова дразнила, но не давала сразу того, чего более всего любимая хочет. Подстраивала под свой тягучий ритм и не шла на поводу. Лаура сопела и до боли закусила нижнюю губу, еле-еле сдерживаясь не взять всё в свои руки. Уже хотела взмолиться двигаться чуть сильнее и интенсивнее, когда по всему дому, нараспев прозвучало губернаторское:              — Ларушка!              Женщины остолбенели. В страхе уставились друг на друга. Под звук приближающихся шагов Маша с трудом успела вывернуться, прежде чем дверь распахнулась и на пороге явился собственной персоной губернатор.              — Вот ты где! А то зову, зову, не откликаешься, — обвинил он жену.              Бросив свою охотничью шляпу на стул, в каких-то два шага преодолел расстояние между ними, схватил и впился мокрым поцелуем в её раскрытый рот.              Лаура даже не успела спохватиться. Не могла воспротивиться.              — Заехал попрощаться по дороге. А то утром тебя не было, а охотники, ты знаешь, люди суеверные. Надо поддерживать традиции, иначе с первого же выстрела всё не заладится. Устроили в этот раз пари, я намерен выиграть, — болтал он, по-хозяйски шаря по телу руками, покрывая её лицо неумелой лаской, снимая с себя сюртук.              Стоявшая поодаль Маша с ужасом на них смотрела.              — У Йозефавичуса опять всё застопорилось! Вот бедолага, а? То невеста не хочет пышной свадьбы, то ягдташ прорвётся, то ружьё потонет в болоте. То-то смеёмся, чего у него в этот раз приключится?              Лаура безуспешно пыталась отклониться, перехватить его хватку и вырваться. Однако куда уж? Губернатор сильнее. Тарахтел паровозом и не давал даже слова вставить.              — Ждём его теперь. Уж когда должны были выехать, а теперь, считай, день потерян...              Ловко расстегнул на себе пояс, поднял женины юбки.              — Подожди... не надо...              — Чего?.. — надулся губернатор и уставился на супругу, право, как индюк.              Лаура дрогнувшим голосом выдавила: «Здесь Маша...» — и не сразу поняв, Лукин пыжился. Обернулся. Первым испугался гостьи, встал по стойке смирно.              Бледная, будто при смерти, и дрожащая Мария Владимировна уставилась на чету во все глаза. У ней не было ни мысли, ни слова в запасе. Не слушались даже ноги, чтобы убежать прочь. Женщина вперила взгляд в губернатора: на его пропитавшуюся потом и прилипшую к волосатому телу рубашку, пьяные пёсьи глаза, курчавые бакенбарды и натянутые спереди штаны — неопровержимое доказательство вожделения, ради которого и заскочил домой.              — А, пардоньте! — смешно сконфузился Алексендр Семёнович. — Не знал, что вы тут!              Третьякова не могла выдавить и слова. Промолчала.              — Вот попали впросак! Как бы это... вывернуться-то?.. — шёпотом обратился губернатор к жене. Хотя в тишине комнаты все расслышали. — Вы нас не оставите? Совестно, конечно... ну раз такое дело...              С запечатлённым страхом Маша взглянула на любимую. С трудом разобрала по её губам: «Уйди» — но не двинулась с места. Как посмеет? Если уйдёт — они продолжат. Даже мысли об этом женщина не вынесет.              Окоченела замертво, приросла к месту.              — Ради бога, уйди...              Взглянула на Лауру каторжным, умоляющим взглядом. Та покачала головой, — и тут же, осознав весь стыд своего положения, Маша выбежала за дверь, с силой хлопнув ею напоследок.              В голове — сплошной раздор!              Неслась не разбирая дороги, лишь бы куда-нибудь укрыться. Сначала рванулась на улицу — а там вся россыпь губернаторских приятелей курили и о чём-то шутили; унеслась опять в дом. Дёргала ручки дверей — одну, вторую, третью. Проклятье! Все заперты. Одна поддалась... Маша ввалилась в комнату. Зажав рот ладонями, чтобы ненароком не сорваться на крик, осела на пол.              Из глаз текли горько-солёные, жгучие ядом слёзы. Ничего не видела перед собой.              Грудная клетка, будто проткнутая прутьями, сотрясалась в судорожных рыданиях. Отчего жива? Отчего двигаются члены?..              Сначала было тихо.              Затем забренчал аптекарский шкаф. Мелодичные перестукивания склянок, скрипы ножек по паркету, рычание и возгласы губернатора разошлись по пустому поместью.              Нельзя было укрываться от этих звуков, нельзя было спрятаться.              Скорчившись на полу в тугой узел, Маша закрыла уши руками — лишь бы не слышать. Однако те просачивались в самую её душу. Женщина стукнулась лбом о пол и, как израненная, заскулила.              Слёзы градом капали прямо на паркет; она их не замечала.              Зажимала ладонями голову и молилась, чтобы кончилось скорее.              Мышцы — перетянутые струны.              Зажмурившись, Маша изо всех сил желала избавиться от перестукивания склянок в ушах, стонов и рыков губернатора, однако те уже залетели ей в уши и множились, разрастались, ужасали и изводили, как забравшиеся в грешную душу бесы.              Не могши избежать, слушала. Кляня, слушала. Корчась, слушала, как губернатор удовлетворял свои животные позывы с женщиной, за которую Мария Владимировна могла всю себя отдать. Если бы позволили, она бы обменялась с ней сейчас местами. И перенесла бы такое унижение не запятнанной.              Однако они обманулись.              Вся та нежность, которую взращивали, сейчас была уничтожена. Их доверие друг другу было уничтожено. Желание проявлять любовь рухнуло. Да и сама любовь — она испарилась. Её больше нет.              Мария Владимировна чуть приподнялась с пола, её тут же стошнило себе под ноги. Брызгами запачкала манжеты, полы жакета и колени.              Отползла в сторону, чтобы не видеть.              Как больно!..              Невыносимо, мучительно больно...       

❰ ... ❱

      У Лауры изморосью страха покрылись внутренности, когда мёртвым голосом любимую молила уйти. В её памяти навсегда отпечаталась та гримаса боли, какая проявилась на красивом Машином лице, когда рванулась прочь из кабинета; эта гримаса — её проклятье, возмездие за весь обман и ухищрения, что натворила. Даже не попыталась сопротивляться, когда супруг возвратился со своими приставаниями.              Да и могла ли?              С рослым мужчиной в полном расцвете сил, ожидавшим от неё исполнения супружеских обязанностей.              Своё он брал по праву.              Губернатор, что-то брякнув забавное, что их по-молодецки застукали, а они прямо покраснели, спустил себе штаны до щиколоток, а Лауре задрал юбки. Даже не заметил, что её губы были зацелованными, а лоно — влажным и горячим; лишь порадовался, что так легко вошёл в неё. Откуда ему было догадываться, что всю главную работу по раскрепощению её души и тела уже провели за него?              Лаура отвернулась, чтобы не видел лица. В естественном порыве упёрлась руками в грудь. Не противилась. Сдалась.              Действие было привычным — грубые толчки, рыки, мокрое целованье в щёку, какие-то шутейки не к месту, — и ничем не отличалось от того, что было недавно, три месяца, семь лет назад, но сегодня показалось по-настоящему отвратительным. Маленькие круглые ручки полок аптекарского шкафчика больно впились ей в спину — останутся синяки. Однако этой боли Лаура почти не замечала. В разуме, сердце и душе была главная её концентрация.              Губернатор продолжал собирать что ни попадя, болтал чепуху. Отчего-то неудобная мысль, что Мария Владимировна вот так вот застала их, впилась в мозгу червём. Он долго не мог прийти к развязке, хотя уже на подъезде к дому был на пределе.              «Неужто перетерпел?» — недовольно подумал он, яростно толкаясь в жену.              Чванькающие звуки их соития разлетались по кабинету. Губернаторские рыки и вздохи, его сильный запах пота от одежд и запах табака изо рта — Лауре всё было отвратительно. Но она не могла сбежать, не могла даже показать своего неудовольствия, потому просто ждала, когда всё кончится.              Супруг завозился активнее, бормотал: «Ну же! Ну же!» — и со шкафчика слетели несколько склянок. Разбились от соприкосновения с полом.              Лаура терпела.              И наконец губернатор кончил. С пыхтением выдохнул ей в шею то ли благодарность, то ли проклятье. Погодя освободил её от своего мужского достоинства, но вытащил очень неудачно — семя запачкало ей внутреннюю поверхность бёдер.              Лаура обтёрлась платьем. Одинокая, непрошенная слеза скатилась по щеке. Она наскоро её смахнула, чтобы не заметил. Глядела безучастно, как заправлял рубашку в панталоны, застёгивался и рассказывал очередную прибаутку про своего приятеля, которая вот только утром случилась. Лаура поддакивала, хотя совсем не слышала, что ей говорил.              — Ну, до скорого!.. — бросил супруг и опять чмокнул в губы, да промазал и попал в подбородок. Наказал шутливо: — Не скучай без меня!              На прощанье выдавила ему улыбку.              Когда губернатор с приятелями уехал из поместья, женщина сползла на колени. Грудь её болезненными судорогами сжали рыдания, не могла ни вздохнуть, ни выдохнуть.              Вот — её жизнь во всей прелести зависимости.              Не знала, сколько так просидела в клети мук. Ничего не знала. Внутренне Лаура была вся уничтожена, пыталась, да не могла подняться и найти Машу. Только-то безвольно водила рукой и закрывала рот, сама боясь того плача, который сокрушал её.              Вопила — безмолвно, слёзы жгли лицо.              Губернатор взял то, на что имел полное право. Ведь она сама дала согласие тогда, во время венчания в церкви? — всегда и во всём слушаться, до их последнего земного дня.              Что же тогда горевать?..              Лаура скорчилась. В этой же позе спустя час её нашла служанка.       

❰ ... ❱

      В доме стало оглушительно тихо. Будто выкачали все звуки.              Как только пришла в себя, Маша поднялась найти губернаторшу. В голове, как на повторе, крутилась одна лишь мысль: «Это ничего. Ничего. Я люблю её. Это ничего...» Пробиралась по пустому поместью, как по лабиринту, совсем потерялась и не узнавала даже обстановку, в которой была не единожды.              Из дальних комнат вдоль по коридору услышала шёпот, пошла туда, будто пьяная.              В проходе мялся Федот, сжимал фуражку в руках и вздыхал. Чуть посторонился, когда Маша проходила мимо. В комнате сильно пахло валерианой; розовощёкая служанка причитала над своей барыней, совала ей под нос нюхательную соль и уговаривала выпить какую-то зеленоватую жижу. Женщина вяло отмахивалась.              Сделав два крохотных шажка, с робостью Маша её окликнула. Ей стало очень страшно.              — Лаура?..              Губернаторша, как от выстрела, вздрогнула, обернулась. Женщины встретились взглядами и с трудом признали друг друга, словно смотрели с другого края бездны. Лаура первой отвернулась. Сказала сухо: «Проводите её», — но повисло молчание, никто не двинулся с места.              Служанка мялась. Федот не решался.              — Лаура, пожалуйста... — тихо взмолилась Маша, на что губернаторша тут же выкрикнула горько: «Уберите её!» Толкнула служанку от себя, отчего та споткнулась о ковёр и выронила стакан с лекарством.              — Идёмте, барыня. Идёмте, пожалуйста? — обратилась к Третьяковой полноватая розовощёкая девушка, коснулась локтя, чтобы вывести из комнаты. Однако Маша не далась.              — Отстань! — грубо выкрикнула она и шагнула к губернаторше: — Прошу, Лаура, посмотри на меня! Это ничего... ничего...              Однако служанка и подоспевший на подмогу Федот были сноровистее. Как клешнями, ухватились ей за запястья и не давали к их барыни приблизиться. Мария Владимировна выкручивалась: «Пустите! Пустите меня! Лаура! Пожалуйста! Пустите! Нет, нет! Нет!» — однако как бы ни старалась, не могла сладить. Оказавшись на пороге, выкрикнула истошно в закрывающуюся дверь: «Лаура!» — но Федот уже тащил её дальше по коридору.              Выволок на улицу, успокоительно приговаривая: «Нельзя к ней, барыня. Давайте я отвезу вас домой? Садитеся... Мигом домчимся».              Третьякова выплюнула проклятье. Стёрла слёзы рукавом жакета, подлетела к своему изабелловому коньку и забралась в седло.              — Барыня, убьётесь! Зверь не объезженный!              Ей было плевать. Хлестанула поводьями, еле-еле удержалась, когда конёк поднялся на дыбы, но справилась и ускакала прочь.              

Комментарии

             В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Как Звёзды, падали они —       Далеки и близки —       Как Хлопья Снега в январе —       Как с Розы Лепестки —              Исчезли — полегли в Траве       Высокой без следа —       И лишь Господь их всех в лицо       Запомнил навсегда.