Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Мария Владимировна неслась из губернаторского дома вдоль по улицам города О..., словно за спиною её полыхал страшный пожар. Слёзы застилали глаза, она совсем ничего не видела и видеть не желала. Отпустила поводья конька — тот буйствовал без удержу. Женщина лишь вцепилась в его жилистую шею, пригнулась и сжала бёдра, чтобы ненароком не вывалиться из седла. Чувствовала порывистое дыхание лошади, его силу, тугие мышцы и строптивый нрав. Они чудом огибали препятствия: встречные повозки, поклажу, люд. Копыта конька скользили в канавках, грязевые брызги летели во все стороны. Вслед им прохожие посылали проклятья, слышались женские визги, вскрики и восклицания: «Помогите ей! Убьётся!» — однако никто не осмелился встать у наездницы на пути, да и гнаться не стали, раззявили рты.              Острые пики заборов, фигуры прохожих, повозки, запряжённые лошади, блики окон, пёстрые вывески и стены домов мелькали, словно шаловливый барчонок приложился ладошкой к полотну с невысохшей краской, — и городская картинка смазалась. Мария Владимировна не пыталась всмотреться и разобрать, куда несёт её буйная зверюга. В данную минуту женщина с радостью приняла бы ту участь, что ей пророчили — подспудно она желала разбиться, тем самым удушить душевные мученья. Однако, вопреки губительным велениям рассудка, тело не желало подчиняться. Третьякова вся напряглась, вцепилась в конька железной хваткой. Малодушно страшилась выпасть из седла, хотя вряд ли в действительности осознавала своего страха. Члены не слушались, в голове — отпечаток боли, обрывки жжённых мыслей и ветер.              Изабелловый конёк мчался, как бы подгоняемый бесами. Плотный ряд домов становился всё ниже и беднее, редел и растягивался. Дорога сделалась шире, свободней, совсем корявой. Копыта вязли в лужах, и конёк, и его наездница были все забрызганы грязью. Двое тощих дворняжек с остервенелым лаем выскочили из-под калитки и увязались следом, обдавая собачьей бранью. Вскоре отстали. Как угрюмые карикатуры, мимо проплывали на тяжёлых скрипучих телегах крестьяне, в заезжий дом тащились пьяницы, по улице носилась детвора в обносках.              Запал конька иссяк, прекратили гнать.              По случаю заехали в нищенскую русскую глушь, где пахло жжённым луком и дохлятиной, в сарае резали поросёнка и бабы развешивали бельё на верёвках. Наездница зажала нос рукавом — дышать было невыносимо. Выпрямившись и осмотревшись, Мария Владимировна не узнала местности, чуть испугалась. Видимо, конёк унёс её на окраину города, куда ранее она никогда не заглядывала; взяла поводья и направила лошадь дальше — к выезду на просёлочную дорогу.              Когда проскакали по узкому деревянному мостику со звучным цоканьем, хлипкие крестьянские постройки остались позади. Поля, зелёные и засаженные молодой рожью, сжали с обеих сторон. Вдалеке виднелось стадо коров, что бродили среди пестроты белесых головок одуванчиков — пастух гнал своё стадо, пока небо не разразилось дождём. Облака — фиолетово-бардовые трупные пятна на сером безжизненном небосклоне. Солнце ушло, налетал ветер и вихрил дорожную пыль. Несколько мелких капелек упало на шею конька, Мария Владимировна стёрла их манжетой рубашки.              Вздохнула поглубже.              В память словно разлили уксус. Губернаторские рыки и стоны жалили воспалённое сознание не слабее ос, на задворках ехидно хихикали его чинуши-приятели — уж знали, с какой целью Лукин возвратился домой.              Боль не утихала, напротив — множилась.              Женщина чувствовала утрату, тяжёлую и непоправимую, как если бы Лаура для неё умерла. На ум пришло выраженье её лица, любимого, стыдливого, как у побитой собаки, и пожолклого от перенесённого позора. До скрежета зубов Третьякова желала перевести стрелки на несколько часов назад и не выпустить её из постели сегодня с утра, не позволить всему случиться. Однако прожитого не переменить — губернатор взял своё по праву, а её прогнали. Вытолкали за дверь, как обнаглевшую крепостную девку.              Каково униженье...              Мария Владимировна резко натянула поводья, конёк заржал, чуть приподнялся на дыбы, остановился. Нагнувшись к его шее, женщина громко зарыдала. Отчаянье рвалось из неё, как зловонная мутная вода из дыры в плотине. Ничто не могло усмирить её страдания, следовало из себя его выпустить. Из остатков сил Мария Владимировна вопила. Кричала, надрываясь. Выла раненным зверем, будто ополоумевшая, корчилась, захлёбывалась, задыхалась, и порывы ветра уносили её боль в бескрайние русские просторы. Конёк топтался на месте и нервно фыркал, и отчего-то женщине враз захотелось выпустить на него свою ярость — спрыгнув наземь, она с силой толкнула его в бок.              «Убирайся! — прокричала Третьякова. — Пошёл прочь!»              Конёк попятился, выпущенные поводья давали ему волю ускакать, однако он держался хозяйки. Прочно возжелав прогнать, Мария Владимировна остервенело стегнула зверюгу по ягодице, и тот, прыгнув, чуть не лягнул её в живот. К счастью, промахнулся и отбежал в поле.              «Поди вон!» — с гневливой мольбой взревела женщина ему вслед. Предупредительно стегнула кнутом ещё раз, по земле, оставив в ней бороздку. Когда, уверившись, что конёк её хорошенько напугался и более не подойдёт, Третьякова откинула от себя кнут.              Осталась одна.              Осела на колени у пыльной обочины дороги, спрятала лицо в ладонях. Горькие слёзы неутолимо струились из её глаз, и Мария Владимировна наскоро растирала их по лицу, пряча стыдливо.              Чувствовала себя уничтоженной.              Сомневающейся.              Преступно надеющейся.              Разгорячённым умом она металась между тем, чтобы возвратиться в губернаторский дом, уверить Лауру, что вместе они справятся, преодолеют, перетерпят, смирятся; и тем, чтобы никогда более с ней не встречаться. Отречься. Признать конец.              Какое их будущее?..              С первого любовного касания они были грешны, их связь порицаема, во всём безнадёжна, обеим губительна. Рано или поздно им следовало бы прекратить, выдрать привязанность с куском плоти, с кровью. Увы, обманулись! Как дети, мудрые образованные женщины заигрались дольше положенного. А теперь — расплата.              Мучительные рыдания истязали её грудь. Мария Владимировна с судорогой вбирала в себя воздух, будто лёгкие опутала металлическая сеть и не позволяла вздохнуть без боли. Вопреки увещеваниям разума она желала сейчас Лауриных объятий, нежных и укрывающих от любых бурь. Ей было плевать на произошедшее — она смирится, стерпит, ни жестом не упрекнёт. Переполненная любовью, простит всё и примет любой удар.              «Нельзя! Нельзя...» — подсказала Третьякова сама себе в попытке отсечь надежду.              «Нужно оборвать немедля...» — жестоко приказала своему глупому сердцу. Женщина дрожала всем телом, сгорбилась. Тяжёлый лоб опёрла о кулак, прикрыла глаза. Рыдания стали утихать, пока не прекратились совсем. Сидела без шевеленья, совершенно обессиленная, понуренная. Летний ветерок шуршал травой, словно нашёптывал ей молитвы о смиренье; изредка долетали капельки дождя.              Мысленно Мария Владимировна уговаривала себя оплакать утрату и подняться кое-как, хотя бы опустошённой. Главное — нелюбящей. Думала: зазря они шагнули в тот омут, зазря утратили благоразумие. Доверились друг другу — зазря.              На что ведь рассчитывали?!              Вопреки усилиям воли, воспоминания о их счастливых мгновениях лезли и бередили душу. Мария Владимировна не могла вычленить для изучения хотя бы одно — как красные бусины на леске, одна счастливая улыбка сменялась другой, нежное ворчание оборачивалось смешками, морщенный в недовольстве нос — шалостями, а гнев — приглушёнными истошными стонами страсти. Опять безотчётно залюбовалась цветом Лауриных глаз в луче закатного солнца, тембром голоса, осипшим и тихим после сна, щекочущим до мурашек; нечаянно улыбнулась, припомнив, когда женщина, оступившись, пролила на котят крынку молока, и те разбежались по комнате, как чертята от ладана, изодрав новые тюли. Иль как ссорились в беседке, вымокшие до нитки, со стучащими от холода зубами, в сердцах наговорили друг другу гадостей, а после — безумные! — жались друг к другу, под раскаты грома мучили целованьем. Уже только дома, укутанные в одеяла, просили прощенья и в шутку журили обоюдно за несносные характеры, нагнетая, чьи выходки хуже.              Мария Владимировна вцепилась себе в волосы — сгусток счастливых воспоминаний изводил её, как оплошно принятый яд.              «Лаура...» — пробормотала она с мольбою о помощи.              Третьякова знала: их связь, наконец, разорвана, а память надо выжечь. Всё их знакомство — акт греховности, презираемый церковью, обществом и, в конце концов, ими самими. Осквернённое ненастоящее счастье, блаженный обман одиноких душ, пытавшихся отыскать спасенья, а угодивших в яму стыда. Конец болезнен, верно... но раны затянутся. Пора ставить крест и дать себе клятву торжественно:              «Не казниться!»              С трудом вздохнув, Третьякова подняла голову к коньку и выдавила улыбку — тот тыкался носом в её макушку. Ишь, неугомонный бес, а, видать, к хозяйке привязался. Погладила ему нос и между глаз — фыркал, но с довольством тянулся за касаниями. «Какой всё-таки неженка, а корчишь из себя», — упрекнула конька Мария Владимировна со смешком. Впрочем, не особенно весёлым. Ухватившись за сбрую, поднялась с колен и поравнялась.              Дождь стал накрапывать пуще, следовало бы поспешить домой или в укрытие, а не вышагивать по пустому полю. Вокруг — ни души. Пастух перегнал своё стадо, птицы и насекомые попрятались. Волнистая трава гнулась от порывов ветра. Мария Владимировна шла без суеты; ей было всё равно на непогоду. Рассуждала. Утишив томления, она отстранилась от себя самоё, словно стала покровительствующей зрительницей своего существованья и вновь ворочала воспоминания. Всё-таки была предвзята — не всегда они с Лаурой были счастливы. Может быть, возложив на чашу весов все обиды, что друг другу нанесли, боль от них перевесила бы всё остальное? Может быть, это в самом начале им рисовалась жизнь, заполненная любовью как высшим смыслом, а после неизбежная мелочная сутолока отравила их счастье. Тысячу раз каждая была не права, однако, не милосердствуя, с какой-то изощрённой жестокостью заставляла любимую в эту неправоту уверовать. Искажали друг друга до безобразия, путались во лжи, разворовывали золото душ варварски. Надеялись не пораниться!..              Мария Владимировна хмыкнула презрительно, зло. Чувствовала себя той, кого родной человек столкнул в пропасть со знанием, что не спасут и иного исхода нет, кроме как покориться гибели. Оскалилась на своё умозаключенье — внутренне у ней всё было разбито. Глядела под ноги, но не разбирала дороги, шла наугад, спотыкаясь о ямки, колеи; пальцами вцепилась в сбрую — конёк вёл её домой. Полил дождь, холодный, но несильный. Дорога превратилась в грязевую кашу, сапоги вязли в ней, как в трясине. Вскоре промокла одежда, однако Мария Владимировна не ускорила шага. Рассуждала глубоко. Втихомолку улыбалась волчьей улыбкой, издеваясь над их ушедшей любовью, как над презренным трупом. Ей не было больно. Внутри — тишь, ничто, мертвенная пустота.       

❰ ... ❱

      Дома её с выпученными глазами и восклицаниями встретила старая нянечка: она не ждала хозяйки, думала, что Мария Владимировна останется у губернаторши на ближайшую неделю. Хлопоча над нею, снимая прилипшую к коже одежду, разводя огонь в камине и поднося горячего малинового чая для согреву, старушка причитала сумятицу, чем немало свою барыню раздражала. Всё-таки старая нянечка не на шутку испугалась её неожиданного возвращенья в непогоду и бледного, безучастного, как у покойницы, внешнего вида. Увещевала, что всякая их ссора сгладится, всё образуется, а переживания лишь кажутся непоправимыми, на деле же — преувеличено, завтра смилуются опять, приласкаются. Не вытерпев, Третьякова рявкнула, чтобы старушка умолкла, приказала выйти вон и захлопнула за нею дверь. Любое упоминание о Лауре — прикосновение к свежей ране. По незнанию старая нянечка вновь разбередила в её душе отчаянье, которое Мария Владимировна пыталась утишить любым путём — и примириться, и забыться, и отречься, поиздевавшись над их поруганным счастьем. Не иначе обманулась, когда решила, что с собою сладила и боль преодолела. Ей вновь хотелось выть, выкрутить руки до хруста, уничтожить всё, что попадалось на глаза. Металась по комнате, как дикое зверьё в клетке. Случайно встретилась с собою в зеркале и заметила, что на ней надета сорочка, подаренная Лаурой; оглядела сорочку нежно, пальцами провела по ткани — от лямочки с плеча до низа живота. Вывернулась. Стянула с себя ненавистный подарок, желала разорвать — да не хватило сил, тогда бросила сорочку в огонь. Вмиг пожалела! Схватила щипцы, чтобы выудить, да поздно. Только-то обожглась и от новой боли, оплошной ошибки, своей бестолковости зарыдала. Доползла до постели и спряталась в подушках и одеялах; Лаурина половина постели всё ещё хранила её особенный запах: смешение масел, мыла и пота. Женщина вдыхала тихонько, будто боялась растратить остаток её пребывания с ней раньше срока; и думала, думала, думала, как же быть? езжать немедля иль ждать? езжать — прогонят! а ждать сколько?              Призывала себя быть мужественной. Взять себя в руки. Угомониться, в конце концов! Слёзы высохли, однако горячечный ум продолжал работать. Её знобило — очевидно, прогулка под проливным дождём не прошла бесследно. Закопавшись в тёплые одеяла, тем не менее чувствовала, что не может согреться — иней смёрзся под самой кожей. Дрожала невольно всем телом, стопы — ледышки. Беспредельное одиночество обуяло её, завернув в тревогу, как в мокрую простыню. Потянулась и с тумбочки достала иконку. С жаром помолилась сначала за сына, за его благополучие, здоровье и будущность. Скорбно помянула всех усопших: мужа и доченьку; в тайне тосковала по ним, вспомнила их милые лица. Наконец, попросила у Богоматери блага для Лауры. Искренне, шёпотом. В изображённый святой лик Мария Владимировна вглядывалась долго, каторжно. «А не дурно ли?..» — испугалась женщина своего прошения, однако ведь — из чистого сердца, без злого помысла. Наконец, взмолилась дать сил и ей тоже, мудрости поступить верно. Третьякова вздохнула, успокоилась окончательно. С грустью осознала, что буря улеглась, в душе тихо вновь. Невесомо поцеловав краюшек иконки, поставила её на место.              Дома было пусто, оттого до слуха долетали лишь мелодии дождя. Мария Владимировна приложила ладони к лицу — оно показалось ей пылающим, в горле немного першило. Закрыла глаза и погрузилась в дрёму. Ей захотелось представить то недавнее воспоминание, когда Лаура была с нею в комнате. Вон прямо там, сидела на софе, обложилась корреспонденцией; натянув на нос пенсне, вчитывалась в витиеватые строки письма. Хмыкнула недовольно, и Маша, оглянувшись, любопытно спросила, что такое. Лаура рассказала. Без утайки, не скрывая от неё ни единого рассуждения. Конечно, дело касалось школы. Они долго беседовали, как сделать лучше: куда направить средства, пригласить ли новых учителей, строить ли флигель, нужны или нет новые учебники, организовать всё-таки девочкам летний отдых без уроков и с развлечениями или обождать. Легко уступали друг другу, признавали дельные мысли и правоту. Им было очень просто вдвоём, словно знакомы полжизни.              Теперь Мария Владимировна поняла, что более всего, наверное, скорбела не о пылкой любовнице, а о том, что потеряла родственного своей душе человека. Такая потеря много страшнее.              Безусловно, женщины могли страшно ссориться, в чём-то не сходиться с основания, однако, побуянив, принимали отличную от их собственной позицию и прочно уважали её. Изучили повадки, нрав и привычки. Угождали, подтрунивали, но доверялись беззастенчиво. Высказывали самые глубокие убеждения, которые никому другому не озвучили бы. Жили настоящим или прошлым, но будущим — никогда. Несмотря на обиды, трепетно дорожили друг другом, словно сокровищем. Оттого Марии Владимировне стало гнусно за себя и совестно, что она, сдуру взбесившись, уехала прочь из губернаторского поместья.              «Ай да молодец! — упрекнула. — Бросила в худший час, когда как следовало не себя, а её утешить».              Решила вернуться.              Дождь кончился, только с крыши капало. Мария Владимировна выползла из-под тёплых одеял, и, пока доставала с сундука и шкафа одежду, околела. Её морозило. Дрожала, как осиновый лист, однако даже не допускала мысли отказаться от своей задумки — надо было ехать непременно. Натянула сорочку, панталоны и чулки, поверх — лиф с бежевыми лентами и отделкой. Надела своё самое простое платье, нежного фисташкового цвета, с белым гофрированным воротничком и рукавами-фонариками. Поверх накинула шаль, волосы наскоро убрала в шиньон на затылке. Чуть не позабыв о туфлях, выскользнула из спальни. Приказала подать экипаж, а в возницы посадить двоих рослых мужиков. Объяснила: «Вдруг в канаве увязнем? От дождя дороги развезло».              — Барыня, куда же сейчас ехать?.. Аль опять ливанёт?.. — причитала старая нянечка, боясь отпускать хозяйку в её расшатанном состоянии. Заметила, как сильно у той дрожали руки — право, как у горемычной пьяницы. Мария Владимировна осталась непреклонной.              Выехали из Игнашкино до города О... Мужики курили самокрутки, о чём-то меж собой переговаривались вполголоса, раз обернулись к барыне, показать, вон, как туча льёт. Действительно, вдалеке было видно пухлое облако и мутные потоки, сходящие до земли; однако Мария Владимировна лишь просила глядеть на дорогу, выбросить гадостное курево и езжать скорее. Мужики отвернулись, притихли — барыня отчего-то была не в духе.              Омытая дождевой водой зелень сияла сочной чистотой, поблескивала. Избавленный от пыли ветерок был свеж и прохладен — любо вздохнуть полной грудью. Однако женщина, напротив, поплотнее укуталась в шаль, скукожилась. От любого дуновения её кожа покрывалась мурашками. Дрожа всем телом, она старалась без раздумий разглядывать пейзаж — высокий ряд тополей вдали, старые ели и худенькие берёзки, что гнулись бесстрашно от порывов, пуская свои зелёные листочки в полёт. До города доехали быстро, несмотря на грязь и лужи; правда, капли забрызгали ей подол платья, Мария Владимировна вздохнула в неудовольствии, однако махнула рукой. Отстирают. В городе, не успел окончиться дождь, а из укрытий уже высыпались прохожие и люд, всё вернулось на прежний лад — лавочники ждали посетителей, дети жевали калачи, родители указывали им не ступать ногами в воду — башмачки испортятся. Когда остановились у губернаторского дома, мужик спрыгнул открыть ворота; к ним тут же подлетели две борзые, грязные, как чушки. Незнакомцев хорошенько облаяли, к Марии Владимировне ластились.              Хозяйка приказала мужикам проехать к самому крыльцу, встать возле, чтобы не запачкать туфель. Уже взявшись за перила, услышала позади себя, как к ним спешит Федот — уж конечно, прогнать нежеланую гостью в соответствии с приказанием губернаторши. Однако в этот раз с Марией Владимировной были её люди, не дадут и пальцем тронуть. Не позволят повториться прошлому униженью и вытолкать за дверь. Мужики преградили Федоту путь, тот мыкнулся раз-другой, да умолк. Вздёрнув подбородок, Мария Владимировна прошла внутрь дома. Что говорить? Ещё бы! Третьякову задело, что её появление восприняли в штыки, но не подала виду. Не обтерев ног, прошла в переднюю и вновь встретила преграду — розовощёкая служанка загородила проход и взирала дико, как верная дворняжка. Побаивалась прибывшую барыню, да, вышколенная, от указаний хозяйки не отступала — Марию Владимировну было велено в дом не пускать.              — Поди прочь! — с усилием, властно произнесла Третьякова.              — Нельзя к ней, барыня... Смилуйтесь!..              — Отойди живо, иначе прикажу высечь до полусмерти и о жалости не подумаю.              Служанка, сконфузившись, испугавшись её мёртвого тона, пропустила гостью в коридор.              Мария Владимировна ступала упрямая, будто воительница, однако с истерзанной душой. Более всего она дрожала, что Лаура её вновь прогонит — не пожелает выслушать, не примет ласки, утешений. Губернаторше, как люду, Третьякова не сможет приказать. Только-то будет умолять, плакаться, но в конце концов повинуется её решенью. Дойдя до спальни, медлила ступить — заранее не продумала ни слов, ни действий. Полагалась на естественный порыв, а теперь трусила.              Отчего?..              Разве Лаура не любит её, чтобы даже не выслушать?..              Мария Владимировна уже хотела войти в губернаторскую спальню, когда оттуда вышел молодой уездный врач, ненароком на женщину налетев, столкнувшись с нею на пороге.              — Прошу прощения. Ушиб?..              Женщина хмуро взглянула на недавнего студентика. В раздражении столкнула его руки со своей талии и сделала шаг, чтобы пройти к Лукиной. Тот не дал, прикрыл дверь.              — Мария Владимировна, извиняйте, но Лаура Альбертовна пока посетителей не принимает. Ей нездоровится.              — Я не посетительница, — резко отозвалась женщина.              — Да кто ж?..              — Сиделка.              Молодой врач опешил, смутился и даже натянул понимающую улыбку. Почти что ежедневно встречаясь с барской капризностью, он свыкся к нею, как с частью своих профессиональных обязанностей. Спорить, убеждать — попусту. Он выучился с дворянками разговаривать особым манером и теперь же своим умением воспользовался, зашёл с другого боку.              — Уверен, Мария Владимировна, ваше дело не терпит отлагательства, однако при всём желании г-жа Лукина не сумеет вам теперича помочь. Возвратитесь хотя бы дня через три.              — Да что вы такое говорите?! Что с Лаурой? Пустите!              — Пожалуйста, будьте тише, — мягко попросил её врач, ни на йоту не засомневавшись ей уступить. — Отойдёмте от двери, потолкуем. Незачем мешать отдыху. — Он взял её за локоток и повёл за собой; докторской доброте и вкрадчивости Мария Владимировна не могла перечить. Ей стало боязно.              — Скажите, что с Лаурой Альбертовной?.. — нервическим шёпотом вопросила Третьякова, когда они уже оказались в передней. — Почему я не могу остаться с ней?..              Доктор присмотрелся к женщине пристальнее, пропустил её вопросы мимо ушей. Почувствовал, что Мария Владимировна дрожит всем телом, будто зашла в дом с лютого мороза, глаза влажные, а сама — как раскалённая печь. Очевидно, у ней были признаки серьёзной простуды.              — Голубушка, вам самой надо бы выпить микстур. У вас озноб. Дайте-ка пощупать лоб, — нахмурился доктор, однако женщина вывернулась из его хватки.              — Оставьте вы! — хлестнула словами Третьякова, не смогши терпеть напускной заботы. — Отвечайте на вопрос!              — Успокойтесь, пожалуйста. Вам ни к чему тревожиться, право.              — Вы лжёте! — крикнула женщина в лицо обвинение, однако доктор не внял. Продолжал мягко уговаривать, будто непослушного ребёнка:              — Присядьте вот сюда. Так, да, всё хорошо. Давайте я вам накапаю, а то, глядите, совсем расклеились. Как бы чего худого не схватили... Скажите, под дождь попали, что ли?.. Ну, оно и видно...              Третьякова глядела на врача воспалённым взглядом, не понимая, отчего тот с ней сюсюкается, как с юродивой. Её мало заботило собственное состояние — выпьет дома чаю с малиной и к утру всё пройдёт, когда как умалчивание, что с Лаурой пугало и выводило из себя. Когда молодой доктор протянул ей чашку с какой-то микстурой, она отмахнулась презрительно и вновь потребовала сказать, что с Лукиной.              — Вы должны понять, Мария Владимировна, что я не вправе разглашать подобные сведения. Вы ей не родственница, — спокойно объяснил бывший студентик. — Связан врачебной тайной, моими принципами и моей репутацией, которыми я дорожу. Оттого мои клиенты мне доверяют.              — Плевать мне на вашу репутацию! — задохнулась Третьякова его нахальству. Обернулась к розовощёкой служанке: — Пошлите за настоящим доктором живо, а вы, — она сверкнула взглядом на паренька, — убирайтесь подобру-поздорову!              Однако никто её не послушался. Третьякова взъярилась хуже прежнего — если бы Лаура была здесь заместо неё, они не смели бы не подчиниться.              — Вы не оглохли случаем?.. — вновь поразилась их промедлению, сжав кулаки в бессильном гневе.              Полная розовощёкая служанка сконфузилась, однако она помнила хозяйский наказ и им руководствовалась прежде. Страшилась обойтись с гостьей неучтиво — иначе точно вздрючат.              — Барыня, смилуйтесь! Езжайте домой, вам не надо тут быть... — чуть ли не плача пробормотала служанка. — Езжайте, пожалуйста...              — Ты будешь мне указывать?! — прошипела женщина с омерзением в голосе, на что та совсем потерялась. Бедная оказалась зажата меж двух огней.              — Говорите тише, Мария Владимировна. Вам надобно успокоиться тотчас же. У вас жар, вы не отдаёте себе отчёта в поведении и словах. Выпейте вот это, — врач подсунул ей чашку под самый нос, из-за чего у той не осталось иного выбора — выпила под уговором. — То-то лучше. А Лаура Альбертовна теперь отдыхает — я дал ей лауданума; должна, по моим расчётам, проспать до утра, а там уже и Александр Семёнович воротится.              Третьякову больно кольнуло это заявление.              — Она сама за мужем послала?.. — вопросила Мария Владимировна, мысленно докончив: «А меня прогнать велела?..»              — Да, сама послала, — просто ответил молодой врач, не заметив её болезненной реакции. — Ваша помощь вовсе не нужна, о ней хорошо позаботятся. Возвращайтесь домой и сразу под одеяло. Поберегите себя, Мария Владимировна. Вот, нате, возьмите. — Протянул ей склянку с какой-то коричневой густой жидкостью. — Чайная ложка на чашку тёплой воды. Побольше пейте, держите окна закрытыми и не допускайте сквозняков. Как следует пропотейте. Если нужно, я заеду к вам утром.              Женщина совсем растерялась и даже прослушала его последние указания.              «Наверное, ты была права, когда сказала, что у меня здесь, — Маша коснулась кончиками пальцев своей грудной клетки, — хлеб в молоке вымоченный...»              В конец запуталась, отчаялась.              — Выходит, я ничего не могу сделать?.. — жалобно вопросила она.              — Кое-что можете, если несложно? Напишите, пожалуйста, Александру Семёновичу записку с просьбой возвратиться домой, я продиктую. Всё-таки послания от врачей всегда пугают — сразу придумывают худшее, несутся сломя голову, а в данном случае ничего опасного, правда. Можете довериться моему заключению. Ваши слова, как друга семьи, будут восприняты спокойнее. Мария Владимировна, как, выручите?..              Третьяковой показалось, что над ней насмехаются. Мало того, что к Лауре не пускают, так ещё просят написать послание губернатору. Её рукой!              — Вы в ссоре? Отказываетесь?.. — засомневался врач из-за долгого ответа.              — Нет, напишу. У вас есть листок, ручка?..              Розовощёкая служанка мигом сбегала до кабинете и принесла необходимое. Уперевшись на подоконник, Мария Владимировна написала так, как ей продиктовал доктор. Простенько, как о пустяке. Однако не стала перечить. Ей было тяжело держать ручку — дома обожглась раскалёнными щипцами, пока тщетно пыталась достать сорочку из пламени. Ладонь покраснела, около большого пальца вздулся волдырь. До этой минуты она даже не замечала этой ранки, хотя жглось сильно. Вновь над ней запричитали, доктор достал толстую тетрадку и рылся в ней в поиске рецепта. В итоге сделал какую-то мазь, которая, в действительности не облегчила боли и ничем не помогла. Наложил повязку. Дал указания сменить перед сном на чистую, даже записал на листке.              — Ну, давайте я вас провожу до вашей коляски.              — Благодарствую...              Однако прежде чем выполнить обещание, молодой врач что-то проговорил розовощёкой служанке — та активно кивала и клялась, что исполнит всё в точности, как приказывает. Пока Мария Владимировна глядела на их перешёптывания, ей стало обидно до слёз. Не могла ведь им сказать, что это она для Лауры — самый близкий человек. Не муж, не служанка! Она должна быть рядом, ухаживать и заботиться, а её выпроваживают, как чужую...              Еле сдержалась, чтобы не заплакать. Испугалась ехать домой — не найдёт же себе места, вся изведётся незнанием.              Молодой доктор кивнул и обернулся к Третьяковой. Одной рукой он нёс свой чемоданчик, а другой поддерживал её за локоток, как тюремную узницу, чтобы не сбежала.              — Вас, может быть, подвезти? Куда направляетесь?.. — предложила Третьякова из вежливости, всё равно ведь езжать домой ей было невмоготу. Одиночество и боязнь за Лауру сведут с ума.              — В вашу школу, — сознался доктор и тут же пожалел, что проговорился. Третьякова вновь встревожилась.              — А что случилось? Что-то с девочками?              — Еду вот выяснять...              — Я с вами. Не отговаривайте.              Доктор встретился с нею взглядом. Мария Владимировна смотрела болезненно, сурово, как в бреду. Спорить с ней больше не стал — она упрётся, вновь разъярится и себе одной только навредит. Явно с ученицами что-то неопасное. Проверят вместе, а там уж сам возьмётся Третьякову до дома проводить. Женщина нездорова, да о себе отчего-то не думает совсем. На том сошлись. Поехали в школу.       

❰ ... ❱

      В самом деле, с ученицами было всё в порядке, а молодого врача вызывала m-lle Буше — ей чудилось, что голос звучит как-то по-другому, и хотела выпросить лекарств, чтобы всё подправить. Собственной персоной встретила их на лестнице. С гостем была чрезвычайно любезна, а Марии Владимировне лишь бросила надменно:              — Слышала, вы дали отказ в браке господину Сухареву?              Третьякова совсем не ожидала дерзости. Даже не нашлась с ответом, растерялась по-девичьи.              При губернаторше француженка не осмелилась бы с ней разговаривать в подобной манере, да нынче у Марии Владимировны не было покровительства и защиты. Видать, своим вопросом m-lle Буше решила мелочно отыграться — недавно узнала, что именно Третьякова настаивала на её увольнении. Правда, учредительницы заведения оказались против и за музыкантшей оставили должность; та затаила лукавство.              Француженка с доктором удалились обсудить микстурки. Сконфуженная и рассерженная нежданной нападкой, Мария Владимировна поднялась в класс к ученицам. Есения вела занятие по грамматике: диктовала предложения, затем смотрела за тем, с каким старанием, дотошностью и, несомненно, горой ошибок девочки выводят буквы в своих тетрадях. Заметив появление Третьяковой, они подскочили со своих мест, с радостными улыбками поприветствовали, а затем в ребячливом любопытстве уставились на учительницу — отпустит иль нет? Есения недовольно вздохнула, но поддалась молчаливой просьбе воспитанниц. Сказала, что на сегодня они могут быть свободны. Те, неугомонные, как обезьянки, тут же залепетали в болтовне, принялись бегать по классу и обзываться; кто-то унёсся вниз — выпрашивать свежеиспечённые булочки, чей сладковатый запах разносился по школе и манил, словно волшебное заклятье.              Женщины их покинули, заперлись в гостиной за чаепитием. Есения вновь посетовала, что их безмятежную жизнь портят чьи-то глупые проделки. Сегодня, вот, самым маленьким девочкам в запечатанных надушенных конвертиках прислали дохлых хвостов ящериц. Малышня визжала как резаная, пришлось их опаивать валерианой. Мало того, что держат теперь школьные ворота всегда запертыми, взяли мужика караулить по ночам и даже днём спускают собак, так теперь и девочкам стало опасно принимать подарки. Мария Владимировна поддакивала её негодованию, просила не горячиться и быть снисходительной к чьим-то глупым шалостям, хотя внутренне тоже вся кипела.              — Мария Владимировна, не подумайте дурного, но у вас такой вид, будто вы вот-вот свалитесь в обморок. Говорите бессвязно. Вам нездоровится?..              — Нет-нет, знобит немного и только, — с успокаивающей улыбкой проговорила Третьякова. Во время беседы с учительницей она всё время возвращалась мыслями к Лауре и оттого не могла сосредоточиться на том, что ей говорят. — Скоро поеду домой, отосплюсь, всё образуется.              — Давайте постелю в одной из спален? Что ехать по сырости? Погода не жалует.              — Не стоит, правда.              — Как желаете...              Несмотря на то, что Есения наскоро согласилась, взирала пытливо. Ей хотелось спросить, почему Мария Владимировна приехала в школу одна, когда как в последнее время она заезжала исключительно в компании с Лаурой Альбертовной. Вид у ней болезненный — неужели губернаторша отпустила её в таком состоянии? Да и сама она где? Однако Есения скорее бы взошла на эшафот, чем озвучила свои неучтивые догадки и подозрения. Сдержанность в речах и поведении всегда отличала её.              Женщины немного посидели за пустяковым разговором о маломальских успехах воспитанниц. Через четверть часа в гостиную возвратился доктор с намерением проводить Третьякову до Игнашкино и дать рекомендации по излечению простуды — старонародные средства, какие применяли повсеместно, по его мнению, были малоэффективны. Мария Владимировна поднялась удалиться, но напоследок обернулась к Есении с вопросом.              — Как ты?              Учительница напряглась, потупилась. Обе поняли, о чём речь — после согласия Татьяны Алексеевны на замужество с генералом, любовницы разорвали всякие отношения. Есения хотела оставить школу, но ей некуда было идти, и оттого запрятала оскорбление поглубже в себя. Ни с кем и словом не обмолвилась.              А теперь на сочувственный вопрос Марии Владимировны ответила односложно, сухо, дёрнув плечом. Произнесла:              — Приемлемо, — и более от неё нельзя было добиться и слова. Третьякова заверила, что если пожелает, может рассказать ей обо всём — не осудит, поймёт. Есения кивнула, однако заранее знала: не скажет, ни за что не попросит к себе жалости. Расстались.       

❰ ... ❱

      До Игнашкино доехали быстро и без происшествий. Молодой доктор всё пытался увлечь спутницу беседой и до самой двери её спальни не умолкал ни на минуту. Пробовал по-разному: и шутил, и озабоченно твердил о важности следить за самочувствием, и ужасал случаями из своей практики, явно приукрашивая. Мария Владимировна даже не потрудилась сделать вид, что заинтересована в его рассказах. На душе — сумятица. Не понимала, как позволила уговорить себя покинуть Лауру, когда та более всего в ней нуждается; да ещё и всю дорогу выслушивала пустую болтовню студентика, кажется, имевшего на неё кой-какие виды. Оставшись наконец одна, в усталости Мария Владимировна села на край кровати. В голову будто свинца налили, горло скребли наждаком. Морозило, однако навязчивые мысли не дали бы уснуть. Уж подумала, а не попросить ли тоже снотворного и забыться хотя бы до утра? Позвала старую нянечку, но та сообщила, что молодой доктор только уехал. Возвращать его не стали.              — У него же нет экипажа, на чём он отправился?.. — удивилась Третьякова, будто это был важный для неё вопрос.              — Не серчайте, барыня, а мы его на вашей коляске послали. Пожалели. Что бедолаге тащиться пеша?                    — Ладно, коли так...              Старушка, нагнувшись, подбросила угля в камин, чтобы разгорелся сильнее — барыня совсем продрогла. Спросила, принести чего ль? А получив отказ, опомнилась и указала на привезённую нынче красивую коробку — чей-то подарок. Старая нянечка ей подмигнула — уж догадывалась, кто шлёт. Мария Владимировна обернулась посмотреть. Чувствовала себя, как выжатый лимон, и не заметила сразу, как вошла в спальню, однако теперь не поспешила открывать и узнавать отправителя. Видимо, в этот раз намудрили с доставкой, из-за чего прибыл позже; странно только, что Лаура не заинтересовалась пропажей.              Любопытство взяло верх. Приблизившись к коробке, Мария Владимировна понадеялась, что внутри — пирожное. Ей так хотелось сладкого, заесть всю горечь, что произошла за день. К тому же рассказ Есении не давал покоя. К чему эти дурацкие шутки над воспитанницами? Сначала змея, затем собаки, а теперь и хвосты ящериц. Какой воспалённый ум мог до такого додуматься?..              Третьякова опять рассердилась. И на Лауру тоже — она знает о напасти, но ни черта не предпринимает. Зачем медлить, ведь есть подозрения о зачинщице?..              Присланная коробка была блёкло-жёлтого цвета, но с яркой горчичной лентой. С записочкой и ненароком оставленным отпечатком пальца на крышке — из запёкшейся крови, будто кто-то поранился.              Мария Владимировна вчиталась в послание:              «Отправляю то, что всецело принадлежит Вам. Может быть, теперь Вы не станете его игнорировать? Палашка».              Третьякова опешила.              Горячечным рассудком ей было сложно сообразить, что это такое, — и почерк не Лаурин.              Наскоро подняла крышку, ужасный смрад резанул нос.              Испугавшись, подавив приступ тошноты, Мария Владимировна заглянула внутрь. Там на белой шёлковой подушечке лежало сырое человеческое сердце.       

❰ ... ❱

      Ужаснувшись, Мария Владимировна тут же отпрянула и ненароком опрокинула коробку. Запрятанное внутрь сердце выскочило. Как сдутый мячик, прокатилось по половику, стукнулось о ножку кровати и замерло. Остался кровавый след; по комнате разнеслась удушливая вонь.              Третьякова, себя не помня, очевидно, вскрикнула, раз слуги тотчас же ворвались к ней.              Развязались суета и галдёж. Старая нянечка с причитаниями вывела барыню из спальни, подсунула ей рюмку водки и заставила выпить. А чтобы привести в чувства, смочила ей виски уксусом. Тем временем девки распахнули окна — проветрить, так как дышать смрадом было невыносимо; наскоро прибрались, от нежданного подарка не оставили и следа. Посчитали, что барыни более не стоит его видеть, довольно натерпелась. Опасливо шептались меж собой, поскольку совсем не могли вразумить, кто и для какой цели подобно шутит — так ведь и удар схватить можно.              Старая нянечка с прилипчивой заботой возилась над барыней в столовой, упрашивала её выпить ещё рюмочку: «Матушка, пересильте, сразу полегчает, а?» — однако та не отвечала.              Мария Владимировна сидела за столом, корчась от головной боли, согнувшись в три погибели. Заледенелыми влажными пальцами водила на лбу, с усилием тёрла глаза. От потрясения стало знобить хуже прежнего; каждый вздох и выдох через крупную дрожь. Горячечным умом она старалась обдумать послание.              «Что значит всё это?»              «Коробка, вырезанное сердце, Палашка...» — перебирала отпечатанное в памяти, однако не могла соотнести одно с другим. Мучилась своим непонимаем, но унять размышления не умела. Её собственное сердце в груди колотилось столь сильно, что стук отдавал в ушах, ничего другого не слышала. Причитания старой нянечки казались навязчивым гулом, желала от них отмахнуться. Ей стало страшно.              Поддалась на уговоры и всё-таки выпила вторую рюмку, только в этот раз подсунули ей не водки, а тёплой водички с сиропом ипекакуаны. Молодой врач наказал барыне давать, да старушка с перепугу попутала дозировку. Чуть ли не всю склянку разбодяжила, подумала: «Аль скорее успокоится...» Однако не успела Мария Владимировна сообразить, чего глотнула без задней мысли, только-то растерянно нахмурилась и прижала ко рту ладонь. Хотела вымолвить что-то, да не успела — её мучительно стошнило себе под ноги. А затем ещё и ещё раз, пока ни капли в желудке не осталось. С самого утра и краюшку хлеба не съела, но рвотные позывы истязали.              Голова кружилась страшно, силы иссякли, словно их кто-то выкачал с намерением помучить подольше. Дабы не грохнуться на пол, в испуге, рефлекторно Мария Владимировна схватилась за первое попавшееся — за скатерть. Оплошно! Со звонким бренчанием посуда покатилась по столешнице: опрокинулся графин с морсом, треснула напополам хрустальная вазочка с цукатами, разбились рюмки, стаканы, блюдо. Утянув за собой скатерть, как широкое одеяльце, Мария Владимировна хлопнулась на пол. Не отзывалась — потеряла сознание.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Не должен быть оставлен друг —       Ведь если Смерть к нему придёт,       Когда меня не будет, — рук       Ласкающих он не найдёт.              И если взгляда моего —       Которого он ждал и ждал —       Не встретит, — и он глаза свои       Закрыть не сможет, хоть устал.              И если веру я убью —       Что я приду, что я приду, —       Он будет имя повторять       Моё в горячечном бреду.              Так лучше раньше я умру —       О, лучше раньше, чем потом, —       Что толку в Солнце поутру,       Когда Земля покрыта льдом!