Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Очнулась вскорости, но уже в своей постели. Мало понимая происходящее, Мария Владимировна чувствовала озноб и боль в горле, слабость и ломоту в членах — открывшаяся простуда выкачала у ней все силы. Вокруг на цыпочках хлопотали слуги, чуть слышно меж собой переговариваясь. Третьякова сначала рассеянно за ними наблюдала, а затем перевела взгляд на склонившуюся к краю постели старую нянечку. Та стояла на коленях, молилась и прикладывала обтянутый косынкой лоб к её руке.               — Чем ты меня опоила?.. — тихо-тихо, с хрипотцой вопросила Мария Владимировна. Последнее, что осталось в памяти — как качалась комната и бренчала посуда.               — Простите меня, барыня, простите дуру старую! Попутала всё! Молодчик, доктор наш, дал склянку с сиропом этим целительным, сказал, как разбавлять. Вы напужали меня, уж бог весть что подумала! Налила. Думала — поможет! а вам совсем поплохело... Матушка, я ведь не ведала!.. Не со зла!.. Беды-то не желала совсем!               Причитания старой нянечки сделались Третьяковой неприятны; неумный плач приносил прямо физическое неудобство. Хотела выпростать руку из её хватки — из-за ожога любое касание к ладони было болезненным, да не осилила даже такого простого действия.               — Довольно тебе, иди.               Враз умолкнув, старушка подняла на хозяйку свои добрые глаза, водянистые, с отметинами печали и усталости. Третьяковой при её взгляде защемило сердце. Не стоило грубить. Старая нянечка чуть с горя умом не тронулась, испугавшись, что барыню отравила. Надо бы смиловаться.               — Ну будет тебе... — проговорила она мягче и успокоительно. Во рту пересохло; слова застревали где-то в глотке.               — Позвольте, матушка, я тута с вами ночку посижу? Прямо как в детстве вашем бывало, постельку посторожу, сон оберегу; уж спокойнее всяко. Иль прикажете за губернаторшей послать? Мы мигом спросим, чтоб явилась.               — Не надо, — испугалась Мария Владимировна. — И девкам скажи, чтобы никому из города и словом не обмолвились. Не хочу, чтобы кто-то узнал — стыдно.               — А чего стыдиться? С кем не бывает, а то и похуже... ведь ничего! Жизнь всякая... — запричитала старушка, и Третьякова её прервала, иначе вновь заведёт одну и ту же песню. Сказала деланно сухо:                 — Лауру Альбертовну не вздумайте беспокоить; упала да упала — пустяк, просто закружилась голова. К утру пройдёт, даже и думать нечего. Ступай теперь, довольно надо мной трястись, как над чахоточной. Только не забудь девкам наказать, чтобы не болтали попусту. Главное — о посылке пусть помалкивают, ненадобно гнусных слухов.               — Барыня, да девок наших разве заткнёшь? Как помело... По губам надаю, уж куда деваться. А толку?               Старушка закондыляла до окна и задвинула портьеры, чтобы утренний свет барыню не разбудил. «Пущай отдохнёт хорошенько», — рассудила она.               Шёл одиннадцатый час ночи, на улице стемнело. В спальне свечей зажигать не стали, всё делали в потёмках. Хорошо, обстановка привычная.               — Подать чего может, а?               Третьякова покачала головой. Пить хотелось ужасно, но побоялась повторения напасти; лучше уж поостеречься. Из-за докторского сиропа чуть все внутренности из себя не повытаскивала. Как вспомнит, так вздрогнет. Прикрыла глаза; её морил сон, которому не могла противиться. Слушала вполуха, как старая нянечка бродила по комнате: сперва шуршала кочергой в камине, а затем подбросила ещё угля, чтобы в комнате стало теплее — из-за затяжных дождей воздух в доме казался сырым и душным. Старушка принесла для хозяйки шерстяной плед набросить поверх одеяла, подтолкнула его, чтобы нигде и зазора не осталось, всё теплее. Постояла над нею немножечко: «Ишь как года спешат! Только-только ведь на руках младенцем качала...» — всплакнула, да ушла. Её барыня крепко спала.               Ближе к обеду Мария Владимировна с трудом разлепила глаза. Вчерашняя прогулка под ледяным дождём всё-таки не обошлась ей задаром, открылась серьёзная простуда. Ночью, просыпаясь в поту и вновь впадая в забытьё, Третьякова чувствовала у себя жар; её мучили кошмары и видения. Ломило суставы ужасно. Однако сил позвать старую нянечку или служанку не хватало, потому из немощности попросту переворачивалась на другой бок и погружалась в сон опять.               Как пробудилась, долго не вылезала из-под одеяла — всё думала, как же ей быть. Воспретила посылать за уездным доктором. Этот бывший студентик вчера нараздавал советов и лекарств, хватило сполна. Решила, что отлежится день-другой, будет в порядке. Чай с малиновым вареньем и мертвеца на ноги поставит — её и подавно.               Из-за одиночества и тишины закопалась в мыслях. Мучилась, что Лаура до сих пор не отправила ей даже записки; неизвестность Марию Владимировну пугала до отчаянья. Сначала думала попытать удачу вновь — поехать, настоять на своём, пусть гонят, а она с места не сдвинется. Затем вспомнила, что вчера ведь послали за губернатором, поди он уже воротился с охоты. С ним Мария Владимировна встречаться не желала, в нём одном она видела главную причину их бед.               Расстроилась, поникла, искала решенья — не находила.               В порыве предпринять хоть что-нибудь подозвала служанку и велела ей отправиться в губернаторский дом, в кухню. Под предлогом, что барыня давненько обещала г-же Лукиной прислать баночку соленья на пробу, пусть выведает о состоянии хозяйки. «Любая новость, любое сведенье будет полезным. Только никому ни слова, заклинаю!» — наставляла Третьякова. Как только служанка выехала исполнять порученье, Мария Владимировна застыдилась. «Право, какое хитросплетенье пришлось накрутить...» — пожурила она себя, но иного выхода не нашла — ощущала себя одновременно и немощной, и брошенной. Ей не верилось, что меж ними всё кончено; душою сращённые, едва ли могут так просто друг от друга отказаться. Лаура столько раз заверяла её, что любит. Лгала?               Ждала возвращения девушки Мария Владимировна тяжко, каторжно. Одёргивала, а дурные подозрения, как черви, лезли против всякого напускного равнодушия, изъедали благоразумие до трухи. Извелась совсем; по комнатам поместья бродила, как сомнамбула, ждала хоть какого-нибудь события. Вокруг — мерное тиканье часов и пустота. Собственная беспомощность сводила с ума.               Когда служанка наконец приехала обратно со сведениями, Мария Владимировна от неё узнала только-то, что губернаторше на завтрак подавали пшённую кашу с тыквой, а на обед будет рагу. Улыбнулась серьёзности девушки: право, вид у ней как у заграничной шпионки, а принесла сведения о каше. Та втайне на барыню разобиделась — Лаурина розовощёкая служанка, видать, с ней была не особенно приветливой. А так старалась выполнить порученье! «Ну и нелепица!» — сказал бы посторонний, если бы слышал их перешёптывания, но для Третьяковой даже сведения о каше показались важнее любой государственной тайны. С неё словно сняли кандалы. Впервые за день улыбнулась и вздохнула спокойно.               Правда, тут же пожалела, что не послала со служанкой записки — вдруг передали бы? Да поздно... «Теперь что жалеть?» — дёрнула плечом она, остерегаясь впадать в новое уныние. Доклад о том, что губернаторше подали кушанье с утра, будто бы дал разрешенье, что ей тоже можно позавтракать, а не изводить себя переживаниями. Села за стол, правда, уже в третьем часу и без аппетита. Не хотела загадывать наперёд, но, пока ела, продумывала строки письма — считала, им надо бы объясниться как можно раньше. Мысли никак не сходились складно, во всяком предложении сквозили обида, упрёк и боязнь. Мария Владимировна понимала, что не имеет оснований просить о верности, однако внутренне считала право на любовь Лауры неотъемлемым и исключительным. В её мировосприятии губернатор был лишним лицом; из них двоих Лаура обязана выбирать её и в мелких, и важных вопросах. На деле же всё было иначе. Поразмыслив, Мария Владимировна решила, что отправлять послание на такую щекотливую тему опасно — любым словом страшилась разрушить хотя бы зыбкую надежду на их примирение.               «А разве ссорились? — вопросила себя. — А, пусть, всё равно...»                Дом, даже обустроенный по новой моде, казался хозяйке безжизненным. После завтрака она по очереди обошла все комнаты вновь, и глухая тишина их, пустота давили, навевая мысли о её тягостном одиночестве. В родных стенах она не находила покоя, лишь липкую тревогу или скорбь. В старых вещах — портретах, расшитых крестиком диванных подушечках, медных подсвечниках — она неизбежно узнавала отпечатки покойников, всё в них — пожолклые воспоминания. С мужем и детьми в доме никогда не было ни пусто, ни тихо. Однако из всей семьи осталась одна она, неприкаянная, отчаявшаяся настолько, чтобы вступить в постыдную связь с женщиной. «Как ведь допустила?» — ужаснулась себя самоё. При Лауре всегда забывалась и была счастливой безмерно, чтобы не думать о приличиях, но наедине со своими мыслями богобоязненное воспитание брало верх. Все ласковые мерзости, творимые женщинами друг с другом, вновь представились Марии Владимировне несмываемым молитвами позором. «Мы ведь из любви?.. Из любви тоже грешно?» — путалась в своих порывах сердца, как если бы те были ветвями тернового куста. Она боялась, что в наказание могло послать им Небо или прознавшее об их связи общество.               Дабы хоть чем-нибудь заняться, женщина расположилась в кресле у камина за чтением. Случайно из стопки выудила книжечку, которую ей недавно подарила Лаура; на форзаце разгонистым почерком выведено: «Бросься отсюда вниз, ведь сказано же: "Повелит Он ангелам своим оберегать Тебя, и они понесут Тебя, чтобы ноги Твои не ударились о камень"». Третьякова перечитывала эти строки вновь и вновь, задумавшись, почему Лаура записала именно их.               — Барыня, не пора ли за исправником послать? — осторожно обратилась старая нянечка, вытянув хозяйку из задумчивости. Та склонилась над первой страницей книжки и замерла так на четверть часа, вперив мутный взгляд и не шевелясь.               — К чему?               — Что же вам такие подарки посылают, нехорошо это...               Закусив щёку изнутри, Мария Владимировна о чём-то с собой рассуждала. Долго сомневалась, но всё-таки пришла к решению, что откладывать более нельзя: у ней не было сомнений об отправительнице. Хотя посылка подписана Палашкой, Третьякова знала, что девчонка неучёная: ни читать, ни писать не может; а почерк — барский, женский, витиеватый.               «А сердце?...» — «Боже мой! Неужели правда?..»                От осознания ужаса Мария Владимировна позабылась. Не могла поверить в действительность происходящего. «Сюр! Прихотливый бред!» — отмахивалась она. Считала Палашку беглой, а на деле что с ней сталось? «Не может ведь быть правдой?..» — «Зря не подала в розыск, не подняла бучу...» Обвинила себя — могла предотвратить. Могла ведь?               — Принеси мне коробку, в которой вчера доставили... — «сердце» — проглотила последнее слово Мария Владимировна. Ей было страшно сказать вслух.               — Бросили всё в топку, барыня... — созналась старая нянечка. — Что такое хранить?..               — Сожгли? — переспросила Третьякова, словно не могла поверить. — Уничтожили всё? Целиком?!               Старушка помялась. Хотела припрятать, да всё-таки побоялась; вытащила из кармашка нанкового фартука этикетку на ленточке. Сняла вчера с подарка, подумала, что может пригодиться. Только отдать хотела не барыне, а исправнику — пусть бы он разбирался, что за гадкие шутки такие. Иль не шутки это?..               Третьякова вырвала этикетку из рук.               — А сказано тут чего? — вопросила старушка, заглядывая через плечо. Ученье ей тоже не далось.               — Отправляю то, что всецело принадлежит Вам. Может быть, теперь Вы не станете его игнорировать? — произнесла Мария Владимировна.               — Неужто поклонник ваш, матушка, подобны ужасти шлёт?..               — Нет, не поклонник прислал. Здесь подпись есть.               — Неужто? Чья?..               — Сказано так: от Палашки, — дрогнувшим голосом ответила Мария Владимировна и подняла взгляд с записки на старую нянечку. Старушка смутилась, запуталась, аж потеряла дар речи, а затем разразилась потоком причитаний. Ишь! Девчонка уж совсем ополоумела, раз их доброй барыне, что в дом приютила и лелеяла, как родную, посылает чёрти что.               Притихшая Мария Владимировна была уверенной, что Палашка по доброй воле не могла такое послать. Её вынудили...               «А сердце — чьё?»                Вгляделась вновь в записку: бумага плотная, с аккуратной окантовкой, надушенная сиреневыми духами. Слова — по линеечке, но буквы размашистые, крупные. Едва вся коротенькая запись поместилась на этикетке.               «Ваш ли это почерк, Аглая Павловна? Ваш, убеждена. А как знать наверняка?..» — сомневалась Третьякова, кусая губы в задумчивости.               Неожиданно ей вспомнилось, что Крещенская посылала ей бумаги на выкупленную крепостную Феодосию. Вроде бы их тогда сохранила, не стала жечь.               Поднявшись с кресла, Мария Владимировна поспешила к шкафчику. Перерыла всё до самого дна, уж чертыхнулась, что документ куда-то задевался, а нет! Раскрыла на обратной странице, где Крещенская своею рукой подписала, что «...передаёт крепостную во владение помещицы Третьяковой Марии Владимировны вследствие выкупа в размере шестисот рублей». Положила этикетку с посылки рядом, сравнила — почерк был идентичен.        

❰ ... ❱

      — Матушка, куда вы собрались на ночь глядя? Да ещё не окрепши... — забеспокоилась старая нянечка, заметив, что Мария Владимировна перед зеркалом наскоро заплетается. — Вот-вот зарядит дождь, небо опять затянуло. Вы поглядите на тучи?               Женщина не отзывалась. Даже не бросила взгляда в окошко, смотрела лишь на своё отражение. Ей было всё равно на причитания старушки, пропустила их мимо ушей. Она прочно решила съездить на разговор с Крещенской. Довольно гадких насмешек над школой, а издеваться над ней, присылая части тела в коробочках из-под пирожных, не позволит вовсе. Своё обещание Лауре в Ерёминское не соваться бросила и потоптала. Увы, тут уж личное оскорбление, которого не может спустить с рук.               — Прикажи закладывать экипаж, — сказала Третьякова безапелляционно.               — Барыня, не серчайте, но ехать вы не сможете. Нынче в имении ни одного трезвого возницы не сыскать — загуляли; дождь ведь, работы нема, вот они и... того...               Третьякова обернулась в растерянности, мол, этого ещё не хватало! Вмиг разозлилась.               — Как же осточертело это пьянство!               — Так куда ж деваться? Пьют, так как занятия нет, — покладисто отозвалась старушка и развела руки в извинении. Она надеялась свою барыню усмирить, заболтать, чтобы никуда не поехала. У ней взгляд болезненный, да и к ночи наверняка вновь жар начнётся. Прогулки только навредят, надобно недельку дома отсидеться, а не ездить по сырости.               — По-моему, они просто так пьют. Не от безделицы или скуки, а будто им по роду положено, — съязвила Третьякова. Оправдания мужицкой непутёвости её сердили страшно; она помнила, как не могла с ними сладить, чтобы делали всё по дому вовремя — и та детская беспомощность, укол дворянскому самолюбию не прошли бесследно.               — Барыня, вы привыкли строго судить о людях.               — Ой ли?! — фыркнула она. Поднялась, чтобы из шкафа достать амазонку — придётся ехать верхом, уж поди конёк осилит их путешествие до соседней губернии. Оделась без чьей-либо помощи; с туалетного столика забрала этикетку с ленточкой. А потом из сундука вытащила маленький револьвер — давнишний подарок мужа на годовщину. Мария Владимировна всем своим существом презирала оружие, но признавала его надобность в исключительных случаях. Усмехнулась: в прошлый раз тоже везла с собою револьвер, а заместо этого целовалась с Крещенской при свидетельнице, при губернаторше! А не диковаты ли повороты её жизни?..               Втихомолку посмеиваясь над собою прошлой, Мария Владимировна только сильнее обеспокоила старую нянечку своим нервозным поведением. Той казалось, что барыня поступает сгоряча, не обдумав как следует. Хотя, надо признать, старушка вовсе не ведала ни истинной причины, ни подоплёки, ни куда направляется. Понимала: бессильна отговорить, а что барыня удумала — сделает любой ценой. Тут уж хоть плачь, хоть заклинай, хоть падай пред ней на колени — не послушается. Упёрта до капризов; в важных вопросах с детства такой была.               Старушка бойко семенила за хозяйкой на пятам, всё причитала с надеждой, что одумается. Спросила напрямую: куда едет? Та не ответила.               «А когда вернётеся, матушка?» — «Завтра не позднее трёх».               Дерзнув, заикнулась, знает ли губернаторша о её планах?               Мария Владимировна повела бровью. Остановилась, призадумавшись. Без спешки проговорила: «Ей незачем», — села на изабеллового конька и ускакала прочь.        

❰ ... ❱

      Смеркалось, когда охотники добрались до условленного ночлега.               Губернатор с приятелями прибыл одним из последних, нагружённый стрелянной дичью, как настоящий жадюга. Он предвкушал выигрыш пари — бекасы с трудом помещались в двух его ягдташах, никто другой не смог бы с ним тягаться. Значится, подтвердил который год подряд звание самого опытного охотника губернии. Уставший, провонявший потом, порохом и болотной тиной, Лукин был в высшей степени всем доволен и всем удовлетворён. Его верные борзые семенили след в след, а приятели распалялись в анекдотах — всем было смешно.               Побросав ружья, шляпы и ягдташи на ящики у самого входа к охотничий домик, Александр Семёнович с приятелями сначала умылись водой из таза, а после присоединились к компании за трапезой. Шутили о всяком, почивали жирным мясом с картошкой, хлебом и водкой, поведывали свои охотничьи секреты — как подойти незаметно, как слушаться собаку, в каких местах больше дичи водится. По обыкновению, генерал с губернатором ни в чём не сходились и спорили страшно, да любя. Потешались над Сухаревым — у него совсем с охотой не ладилось, потому давали ему с три короба советов, решили завтра же им заняться, а то негоже.               — Видать, душа не лежит! И не попишешь! — вздохнул генерал Йозефавичус, похлопал малого по плечу. Тот принужденно, извинительно заулыбался, как пристыжённый сын грозного родителя.               — Поправимо дело, — хмыкнул Лукин и ради развлеченья обязался всюду таскать Алексея с собой, чтобы научить его стрелять без промахов, а то «молодец совсем уж скис. Жалко!» — Без настроя ничто не выйдет. Надо верить в успех и целиться, да-да! целиться лучше! Идти на риск.               Сухарев не воспринял великодушие покровителя с должным рвением. Лишь сухо заметил, что поутру собирается вернуться в город, так как там полно заброшенных в дальний ящик бумаг.               — А если приедет комиссия, начнутся выяснения, дворянские прения. Надо поостеречься, — проговорил Алексей веско. Губернские служаки, генерал и сам Лукин в ответ на его заявление вмиг утихли. Сначала переглянулись многозначительно, а после — расхохотались, до красных лиц, до надорванных животов.               — Знаем мы эти комиссии! — отмахнулся Александр Семёнович. — Уж не в первый год на свете живём. Накормим, напоем, что им надобно покажем и восвояси отпустим. И переживать забудь! Выискал загвоздку — бумаги! У каждого второго губернского подданного бумаги накоплены, вся комната в них до потолка, а толку никакого. Один способ с ними сладить — сжечь! Что бумажка, а что истинное положение дел? Всего да не опишешь. Учись, молодчик, пока я жив, а ты — тьфу! — бумаги! Стыдно.               — Ты нам лучше расскажи, на какой день у тебя назначено венчание? — вклинился генерал Йозефавичус. — А то сколько тянуть можно? Который месяц за Машкой волочишься, уж делу ход пора дать...               — Глядите, ему лишь бы о венчании! — указал Лукин на закадычного друга. — Обабился, что ль?.. Татьяна тебя совсем к рукам прибрала?.. О венчаниях говаривает!               — Уйди, смешон попрекать, — оскорбился генерал. Нахмурившись, он развернулся всем корпусом к Сухареву, дабы тот не увильнул от ответа и сказал прямо, что к чему. С недавних пор дела сердечные Йозефавичуса стали занимать. Как и всякий счастливец, он хотел, чтобы вокруг все тоже были счастливы, оттого при каждом удобном разе подтачивал приятелей на брак и семейность, твердил им о дворянском гнезде как опоре для будущности рода и всей страны. Тут тоже прилип с любопытством. — Ну, Алексей, что у вас там с Третьяковой? Долго ль тянуть собираетесь?               Сухарев опустил взгляд. От напряжения желваки заходили на его острых скулах; он чувствовал, что вынужден ответить, иначе не отстанут.               — Посовещавшись с Марией мы пришли к общему решенью, что наш брак будет ошибкой. У неё есть, так скажем, некоторые наклонности... из-за которых у нас бы не вышло добропорядочной семьи...               — Какие это у ней наклонности? — фыркнул губернатор. Он совсем не понимал намёков, а о Марии Владимировне в силу его старой дружбы с её покойным мужем думал исключительно хорошо. О том, какими гадостями занималась Мария Владимировна с его собственной супругой, губернатор не мог и помыслить: такое попросту не укладывалось в его картину мира.               — Нет уж, дружок, ты договаривай! — настоял генерал Йозефавичус. — Что у ней за наклонности, что выйти за тебя отказалась? Аль ты просто плохо склонял её, а?               Сухарев сверкнул взглядом.               — Неестественные наклонности.               Не вразумившие всей подоплёки, чиновники смутились — опрометчиво брошенное обвинение их покорёжило. Не могли взять в толк, о том ли действительно Сухарев им намекает? В конце концов, после минутки перешёптываний и затишья подобное утверждение в адрес уважаемой обеспеченной помещицы и набожной христианки от отвергнутого кавалера им показалось смешным, ложным и немножечко пикантным. Сухарева обсмеяли.               — А с кем ей эти неестественные наклонности удовлетворять, если предположить их правоту?.. Дамы у нас замужние и богобоязненные, — заметил какой-то чиновник под гогот приятелей. Однако Сухарев с уязвлённым самолюбием, сдержанно, с оскалом ядовитого злорадства не поддержал их весёлости. А заметил, что «одно другому не мешает» и «согласных на непристойности барышень хватает».               — Хотел бы я на такое посмотреть! — хохотнул губернатор и подмигнул приятелям шутливо. Те замахали на него руками, мол, не приведи Господь!               — Ну, это легко устроить. Вы заявитесь в своё поместье на день раньше с охоты, Александр Семёнович. Вот тогда и рассмотрите всё хорошенько, — спокойно проговорил Алексей и пустил ложку с кушаньем в рот — им подали кисель, он лакомился.               Губернатор не воспринял шутки, будто дирижёр, прервал застольный гогот. Упоминание его собственной жены в столь тонком разговоре, по сути — о женском разврате, его оскорбило. Вмиг умолк и напыжился. Честь их дома охранялась дерзостно, потому тут же тяжеловесным словом заткнул чиновника за пояс. Бросил грозно, чтобы Ларушку упоминать в подобных речах не смел, да и посовестился бы о Марии Владимировне непристойности высказывать — раз опростоволосился с замужеством, так имей честь признать пораженье.               — О женщинах клеветать не смей более! Ни звуком, ни словом! Изволь иметь мужество держать свои воображения при себе! — сказал Лукин и хлопнул медвежьим кулаком по столу, ненароком опрокинув поданную тарелку с киселём. Всё пролилось ему на штаны. — Каков чёрт! Подайте полотенце мне!               Полотенце ему подали, он наскоро стал протирать стол, руки и штаны. От Алексея всё не отставал, талдычил снова и снова, чтобы чиновник впредь не вздумал о таких вещах высказываться: «Ишь, удумал! нагнетать позор на приличных барышень!» Чиновник лишь отправлял ложку за ложкой киселя в рот и будто бы ожидал покорно, пока буря губернаторская схлынет. Не обращал никакого внимания на своего покровителя, словно не к нему обращались. От его самодовольного выраженья лица и отсутствия привычного соглашательства Лукин лишь сильнее распалялся. Тряс кулаками, брызгал слюной.               — Чего ж сидишь, как камень! Услышал ты меня али нет? — не утерпел губернатор, обескураженный чёрствостью чиновника к его нравоучениям.               — Я вас услышал, Александр Семёнович, — кивнул Сухарев. — Однако увиденное собственными глазами из памяти не выкорчуешь.               Вся компания, словно заводные игрушки, обернулись на чиновника за разъяснением. Тот пожал плечами и проговорил пустяково:               — Прошлой ночью Лаура Альбертовна ведь не появилась в поместье, я прав? Да, потому что ваша жена была у Марии Владимировны в гостях, в её постели, в совершенно компрометирующей позе. Я заехал в Игнашкино по неотложному делу и увидел их через окно. Увы, то был не единственный раз, когда их застал, но первый — в столь непротиворечивом положении. Ранее украдкой встречал их письма и записочки друг другу, там тоже всё достаточно ясно. — Сухарев обратился к соседу: «Вы будете?» — и забрал последнюю жаренную куриную ножку с тарелки. Откусил кожицу, прожевал, а после продолжил: — Вы заинтересуйтесь, Александр Семёнович. Без труда обнаружите ворох доказательств.               Губернатор покраснел и даже утратил дар речи — хватал ртом воздух, будто тот кончался. Напыжился и без рассуждений набросился на чиновника с кулаками. Успел разбить ему бровь до крови и замахнулся хорошенько вновь, ударил в челюсть, прежде чем оттащили; чиновник лишь посмеивался, прикладывал полотенце к ране и глядел исподлобья на покровителя, как на полнейшее ничтожество, каким его давным-давно в глубине души считал. Всех покорёжил этот взгляд, ни разу прежде не видели чиновника в подобном поведении. А хладнокровная реакция с надменным превосходством придали весомости его словам — ужаснулись. Может быть, и всему сказанному поверили.               Сухарева выпроводили за дверь их охотничьего домика, а то «обожди немножко, а то видишь ли, губернатор не унимается». Собаки взглянули на него по-детски любопытно, завиляли хвостами — подумали, что он вынес им костей. Однако Алексей усмехнулся их собачьей доверчивости и сел на ступени крыльца, зажёг самокрутку. Воздух был душным, тяжёлым; вот-вот снова зарядит дождь. Комары и мошки, налетевшие с болота, лезли страшно, однако отстали из-за едкого папиросного дыма. Сухарев натянуто рассмеялся, припомнив исказившееся лицо губернатора — ну, потеха! бедный обманутый муженёк. Потрогал пальцами рассечённую бровь, немного щипало.               — Зачем полез на рожон? — хмуро окликнул его Вадим Петрович. Тот вышел следом из избушки, очевидно, выказать неудовольствие его вызывающим поступком. Сухарев на вопрос не ответил, лишь пододвинулся на крыльце, чтобы приятель тоже сел и прикурил. Исправник поддался на приглашенье.               Помолчали.               — Вот надо тебе было выступать?.. — выдавил сквозь зубы Вадим Петрович, не утерпев. Он сердился, как бы из-за оплошности их предприятие не провалилось. — Зазря высунулся. Рано ещё.               — Отчего же рано? Как раз впору, а волноваться теперича не о чем, всё решено. Я видел бумагу. Губернатор — материал деланный.               — А генерал?               — Генерал находится под влиянием Татьяны Алексеевны. Она рассудительная женщина и сунуться суженому в гиблое дело не даст.               Обдумывая каждый своё, мужчины прислушались к звукам с леса — где-то неподалёку бродил лось, тёрся рогами о стволы деревьев. Если к утру не заберётся в чащу, охотники точно пристрелят — уж как пить дать. Собаки повскакивали с мест и навострили уши, тоже услышали зверя, однако Вадим Петрович буркнул им, чтобы шли на место. Когда опять стало тихо, исправник сказал:               — А барышень зачем было унижать? К делу не относятся, а пересуды пойдут, позора не оберутся. Не знаешь людей, что ли? Если всё вскроется, пусть даже ложное, то ни в один приличный дом их не примут, обходить будут за три версты, сделают изгоями.               Сухарев пожевал губами в раздумье, а после ответил уклончиво:               — Считай это личными счётами...               Из кармана штанов чиновник вытащил записку. Ему принёс её посыльный мальчик из города, велел передать губернатору прямо в руки — однако Алексей запрятал. Перечитал опять, усмехнулся и поджёг. Тлеющая бумага наскоро сжирала витиеватый почерк Марии Владимировны, где она сообщала г-ну Лукину, что его жене нездоровится и требуется его скорейшее возвращение в город. Пепел бумажки он растоптал сапогом; послания не передал.        

❰ ... ❱

      Очевидно, Мария Владимировна переоценила силы конька и свои собственные, когда намеревалась доехать до Ерёминского в один присест. Последние шесть вёрст пришлось ступать пеша, иначе замученное животное бы слегло от переутомления. Дорога была извилистой, в грязевых колеях и кочках; чтобы идти, не спотыкаясь, нужно было вперить взгляд под ноги. Шли медленно. По пути попадались усталые путники и несколько повозок; их Мария Владимировна страшилась более, чем пустой дороги. Известно: негоже поздними вечерами женщине ездить одной, безо всякого сопровождения по губернским дорогам. Всякие слухи ходили, оттого знала: могут и обокрасть, а то и чего хуже. Чуть не случился инцидент неподалёку от Полуньковского, однако, к счастью, обошлось, когда сквозь пьяный прищур разглядели в Третьяковой дворянку, а не бабу безродную; распинались в путанных извинениях и ушли, куда намеревались. Сразу после Мария Владимировна из сумочки достала, преодолевая дрожь в руках и колотящееся без удержу сердце, револьвер и заложила его в карман жакета. Стало чуть спокойнее.               У ней вновь открылся жар, несильный, но достаточный, чтобы его на себе ощущать. Саднило горло, заложило нос; стала изредка подкашливать. Оба сапога промокли, в левом даже чмокало. Из-за сырости Мария Владимировна озябла; поблагодарила Бога, что хотя бы не зарядил дождь, но как только подумала об этом, несколько капель упало в стоящие в колеях лужи. Через четверть часа уже шла под ливнем; потоками вода стекала по её шляпке, чуть собираясь в полях; амазонка промокла полностью, до белья. Одежда мерзко прилипла к телу, стала тяжёлой и мешалась. Третьякова кляла себя за опрометчивость и порывистость поступков. Ей захотелось накричать и разрыдаться отчаянно, из каприза, однако, уж конечно, сдержалась.               Из-за затянутого облаками неба стемнело быстро, а в пролеске, чрез который вела дорога, было совсем ступать жутко. Воздух был наполнен запахами смолы и зелени, дышать хорошо, но душно; корни деревьев сплетались по земле и торчали, будто жилы. Мария Владимировна пару раз не разглядела в темноте и споткнулась; по удаче, конёк не дёрнулся, удержалась за сбрую.               За часы своего путешествия много рассуждала, старалась беспристрастно, но это вряд ли. Рассуждала о всяком: об имении, о своём недостойном, поспешном отказе г-ну Сухареву в браке, об их приятельских отношениях в последние месяцы — в действительности ведь неплохо ладили.               «Если бы не моя позорная связь с губернаторшей, я могла бы обрести семью, поддержку и опору... может быть, снова родить?» — думала она с сожалением.               «В обращении со мною Алексей был всегда надёжным, постоянным, обходительным; все обещают ему блестящую карьеру в Петербурге. Мы были бы обеспечены. Более никаких волнений о неурожае, мужицком пьянстве и невежестве, незасеянных полях, поголовье скота, накопленных долгах и займах — о всём том, что мне уже опротивело, с чем невозможно сладить женщине в одиночку...»                «Разве не было бы проще?»                «Вместо препирательств с крестьянами — милые хлопоты по устройству дома, вместо уговоров ростовщиков — нянчиться с малышом, ждать первого зубика, умиляться лепету...»                «Верно ли поступила?»                «Может быть, меж нами не было бы страстного обожания, но точно было бы основание, более важное для любой семьи — уважение, преданность друг другу. Поди, на благодатной почве и совместными усилиями зародили бы и любовь...»               «Да и у Олежки был бы отец — мальчикам отец по-особенному нужен. Я вижу, ему не хватает мужского плеча... Кто будет воспитывать в сыне не трусость, баловство и безалаберность, а мужество? Кто его теперь защитит? Кто даст дельный совет, когда потребуется? Мать может приласкать, утешить... Право, не с меня же мальчику учиться уму-разуму».               «Однако я от всего этого отказалась...»                «Отказалась скоропалительно, не успев как следует подумать».                 «Сама ли? Не вынужденно ли?»                Ей стало очень обидно. Мария Владимировна представляла свою жизнь в нежных красках сытой семейной жизни, бережно лелеяла мечты с человеком, в котором видела больше положительных качеств, нежели он имел их в действительности, и совсем не замечала худых. Жалела об отказе и думала, как подобрать Алексею слова, чтобы всё исправить. Жалела, что утратила нежданно выпавший шанс на семейное счастье. Она совсем запуталась.               Собственная привязанность к губернаторше казалась обманом; Мария Владимировна насмехалась над ними, стыдилась. Внутренне от Лауры она уже отреклась. Если заглянуть вглубь, в сокрытое, её злило, что губернаторша имела всё. И семью, и положение в обществе, и состояние — словом, всё, о чём только может желать любая жена и мать. А её заставила выбирать, и Мария Владимировна выбрала неверно. Поддалась преступной слабости, дурному порыву похоти! Безрассудно!               Как итог: растоптала из-за греховной связи с женщиной своё будущее и будущее сына.               «Осталась ни с чем».               «Смешно отвергнута даже любовницей...»                Мария Владимировна представляла с жестокостью и в мельчайших подробностях, как поутру в губернаторское поместье вернулся г-н Лукин. Ворвался, позабыв о грязных сапогах и шляпе! Вместе с двумя борзыми, трубкой и ружьём. Чмокнул жену в щёку, а потом, для верности, и в губы, принёс корреспонденцию, рассказал последние новости, заботливо поинтересовался о самочувствии.               Третьяковой стало тошно — если сляжет, к ней так, увы, никто не подойдёт.               Вообразила совместный ужин четы Лукиных в будущую пятницу в привычной компании чиновников, когда Лаура уже поправится от недуга и вновь будут звать гостей. Конечно, отправят приглашение и ей, из вежливости, разумеется, но она откажется из-за пустячного предлога. С насмешкой над самой собой даже придумала для губернаторской четы беседу, какую станут вести перед сном в спальне; отыграла её в голове, будто в театральную сценку.               Неожиданно спросила: «А будет ли Лаура опечалена их расставанием? Приедет ли навестить её, чтобы узнать, почему не пишет и не соглашается на ужины?» — и убедила себя, что нет, не будет и не приедет!               Хотела придумать условия, чтобы Лауре было так же больно, как ей теперича или даже хуже, но не сумела.               Несмотря на всё, помолилась о её благополучии и счастье...               Даже если руки выкрутят и сошлют, Третьякова не смогла бы наречь на неё проклятья, — и это уязвляло больнее прежнего. Тут же, чуть ли не поперхнувшись жёлчью, Мария Владимировна отмахнулась от злого фантазёрства и постаралась анатомировать без пристрастий:               «Разве женщина может любить другую женщину? Любить искренне? Без манипуляций?»                Поразмыслила с мгновение, заглядывая сначала вдаль, а потом себе под ноги, будто ответ где-то там закрыт, а не в разуме, не в сердце.               Мария Владимировна решила, что этого невозможно; «Пустое...» — даже ненароком проговорила вслух. Правда, испугалась собственных сожалений и горечи, непрошенных слёз, неожиданно явленных на свет, потому уже более смело, не шёпотом, а с язвительностью сказала:                 «Между нами вообще не могло быть никакой любви».               «Её и не было!»               «Зачем только было надеяться?! Ставить жуткий эксперимент?! А всё из слабости допущенное, эта похоть, помрачение рассудка — противоестественно... губительно! Сразу было ясно... и Татьяна Алексеевна предупреждала... теперь даже думать, надеяться грешно!»               Усилием воли она отбросила мысль о Лауре, подвела точку своим рассуждениям:               «Она дала понять недвусмысленно, что всё кончено. Вот и незачем более терзаться. Отныне одно доступно мне спасение — примириться с её решением, сжиться, позабыть, следовать дальше».                 Добравшись до постоялого двора, Мария Владимировна решила в нём заночевать, а утром отправиться к Крещенской для разговора. Усталость её морила ужасно, однако всё-таки решила сначала отужинать, а лишь после уйти в выделенную ей комнату спать. Одежда вся вымокла до нитки, а сменной, дабы переодеться сухое и чистое, с собой не было; спросила хозяйку, но та, пожав плечами, предложила ей своё платье за баснословную сумму. Мария Владимировна согласилась бы купить, только у ней не хватило денег — дурёха, даже не подумала о них, когда собиралась в дорогу. На честное слово барыни, уж понятно, хозяйка полагаться не стала — много ль таких она видала на своём веку?! Уж давненько поняла, что милосердие разорительно. «Обманет да не постыдится!» Потому Третьяковой не осталось ничего другого, кроме как сесть поближе к огню и, трясясь от холода и озноба из-за мокрого платья и болезни, съесть тарелку супа и чёрствый ломоть хлеба.               В столовой ужинали другие путники, им разрешали горланить и курить без стеснения, потому дым изъедал лёгкие. То и дело взрывались буйства хохота или ярого спора; Мария Владимировна сжималась при каждом — побаивалась пьяных. Наскоро оглядела обстановку: чугунные подсвечники были развешаны по стенам и расставлены по две штуки на каждом столе, было довольно светло; скатертей не водилось — их потом замучивались отстирывать, убрали; мебель простая, широкая и добротная, ошкуренная, но неокрашенная. Обои, некогда бывшие цвета спелой пшеницы, засалились, в некоторых местах истёрлись — постояльцы частенько облокачивалась на них спинами. Мария Владимировна не жаловала обстановки, шум и вонь её пугали. Дабы остаться неприметной, она сгорбила плечи, старалась не встречаться ни с кем взглядом даже мимолётом, не ввязывалась в разговоры — вновь запряталась в свои рассуждения, словно в дубовый шкаф.                 Корила себя, что смалодушничала. Из-за шаткого положения любовницы, горькой обиды и горячечного ума напридумывала всякого и очернила; ведь помнила её взгляды, ласковые слова, касания — они не лгали! Ни секунды!               «Как посмела сомневаться?»                 Третьякова подспудно догадывалась, что ни с кем другим у ней подобного не будет. В Лауре — её последнее пристанище счастья, более не осмелится сблизиться, уж слишком много пережила. Боязнь новой боли убережёт от всякой близости душ. Потому Мария Владимировна уверилась, что надобно беречь, что имеет, а не топтать из-за уязвлённой гордости.               Достала из сумочки промокший клочок бумаги, карандаш; положила ближе к огню и подождала, пока высохнут. Написала коротенькую записку, перечитала критически и всучила хозяйскому мальчонке, чтобы передали в губернаторский дом Лукиных с почтой.               «Отправим только утром, барыня», — бойко ответил тот. Третьякова согласно кивнула. Чуть успокоилась и возвратилась к трапезе; предложенный суп был пересоленный и водянистый, а заказать другой не имела денег. Даже смешно! Столбовая дворянка, во владениях вёрсты угодий, души и имение, небольшой капитал, а не хватает гроша, чтобы купить тарелку супа.               Мария Владимировна усмехнулась с себя горемыки и представила, как будет рассказывать Лауре свои злоключения; уж конечно, губернаторше не будет забавно — словно строгая родительница, прочитает лекцию о безрассудном поведении. В конце всё-таки немножко поулыбается, а впоследствии станет шуточно попрекать. Невольно мыслями Мария Владимировна перенеслась к любимой. Более всего другого желала оказаться в уюте дома, в объятиях Лауры, в самые блаженные мгновения. Хотя бы в час, когда читала вслух глупые сказки, дарила тысячу поцелуев, а ей всё мало! — и сдерживала смешки из-за подтруниваний над их телячьими нежностями. Или как умели, сливаясь телами в жгучих порывах сладострастия, между стонами вести подсчёт расходов и выискивать ошибки в конторских книгах, а уже после — Лаура действительно брала ручку и правила записи. На удивление обеих, цифры сходились.               Мария Владимировна помнила их тогдашнее тихое счастье и сожалела о нём, как об погубленном собственноручно.               Сомнения, мучительные терзания и страх утраты, словно корни ядовитых растений, прорастали в ней, забираясь всё глубже, в самое нутро, обволакивая, сокрушая.               Марии Владимировне стало стыдно себя. Ведь намеренно, сколько раз? — не счесть! — изводила припадками ревности. В лицо и с упоением бросала ей такие обвинения, которые никому другому не посмела бы озвучить, жалила за самое больное — уж она-то знала, куда! Прогоняла ни раз, а потом, одумавшись, в слезах просила прощенья. Беззастенчиво лгала — считала, что имела основания. Неуверенность в преданности пробуждала в ней наихудшие черты; она ими тешилась, как дитя, и делала вид, будто слепа к той боли, что приносила Лауре своими гадкими словами и не менее гадкими поступками.               Ранее Мария Владимировна была прочно уверена, что умеет любить, что достаточно искушённая в порывах сердца — была ведь замужем столько лет, опыт какой-никакой имеется.               Теперь только-то поняла, что не умеет совсем, лишь учится.               Раскаявшись, Третьякова сию же минуту самой себе, сидящей в мокром платье и без денег в захудалой харчевне, пообещала исправиться. Более не думать дурно, милосердствовать, не малодушничать, каждую мысль начинать с доверия — может быть, тогда всё образуется?.. Ей отчаянно этого хотелось.               Оставив суп недоеденным, Третьякова поднялась из-за стола, чтобы уйти к себе в комнату, разжечь пожарче огонь, высушить бельё и отогреться под одеялами. Незаметно обогнула постояльцев, размахивающих пустыми кружками в порыве спора, уже хотела проскользнуть к лестнице, когда ненароком столкнулась с какой-то дамой в дверях; та тоже спешила выйти. Мария Владимировна наспех бросила извинения, опасаясь заводить знакомства в подобном месте, и шагнула уйти первой, однако была удержана за локоть.               — Неужто вы, Мария Владимировна? Не признаёте? — прозвучало деланно радушно Третьяковой в спину. Она узнала голос, с дёрганьем оглянулась.               По случаю столкнулась с самой Крещенской. Та улыбалась — мелкий ряд острых зубов, как бы зажатых вовнутрь, окаймлённой тонкой бескровной линией губ, представлял неискушённому зрителю оскал. Болотные глаза с поволокой глядели на собеседницу жадно, немигающе, по-змеиному. Нежданно нагрянувшая Крещенская сжала её локоть, будто металлическими щипцами, и Марии Владимировне показалось, что их случайное столкновение в дверях вовсе не случайно. Подстроено умело; очевидно, женщина какое-то время за ней издалече наблюдала, а встречу их выверила. Ну, оно и к лучшему. Разве нет?               — Здравствуйте, Аглая Павловна, — произнесла Третьякова, растерявшись от её пристальных разглядываний. Не ожидала их встречи. Напротив, представляла начало разговора иначе совсем. Хотела с первого слова заполучить преимущество, высказать свои доказательства её вмешательства в дела школы и предостеречь с дальнейшими забавами. Хотела уверенно настаивать оставить воспитанниц в покое. Думала проявить твёрдость, барскую надменность и непреклонность, а на деле же запуталась, как студентик на публичном экзамене.               — Какими судьбами в наших краях? От Игнашкино до этого захолустья путь неблизкий. Вы одна путешествуете неужели?.. Не страшно?               Отчего-то Марии Владимировне стало неудобно сказать, что вообще-то ехала к ней. Тем более Крещенская обращалась столь непосредственно и легковесно, будто вовсе не она прислала ей мерзкий презент, сдобренный насмешкой на этикетке.               «Не оклеветала ли нечаянно?..» — усомнилась в прошлых суждениях Третьякова; правда! ведь не может отправительница человеческого сердца теперь улыбаться ей как ни в чём ни бывало и глядеть без стыда прямо в глаза.               — Страшно, уж конечно, а куда деваться? Если дело требует, то и в жару, и в стужу; без этого никак.               — Вы по-прежнему школе благодетельствуете? Похвальное занятие, говорю вам без шутки. А каковы успехи г-жи Лукиной? Слышала, поставили всё на лад, набрали новых учениц.               — Справляемся, Аглая Павловна, правда, не без труда, но всё много лучше, чем зимой.               — Рада, — умилилась Крещенская и покачала головой. Не поспешила далее расточать любезности; будто что-то взвешивая, сомневалась, как лучше поступить. Хватку с локтя Марии Владимировны не отпустила. Это, считай, природное: если уж змея добычу ухватит, изовьётся, убьётся, но не выпустит.               — А намерены здесь заночевать? На постоялом дворе? — подивилась Аглая Павловна. — Позвольте, пожалуйста, мне вас предостеречь: блохи в матраце вас измучат, глаз не сомкнёте. С непривычки такое утерпеть невозможно. А с другой стороны, чего ожидать, где крестьяне, торговцы да уездные чиновники останавливаются? Им-то стерпится. Я вам предлагаю ко мне поехать. Хотите? Расскажете подробнее о школе, скоротаем вечер; давненько не виделись, с самой зимы, а мне интересно, что у вас как обстоит. Думайте над моим предложением как о взаимовыгодном обмене — мне будет приятна ваша компания, а то одна скучаю, а вам постель выделю, отогреетесь, выспитесь, и пусть, что знакомы мало. Ничего же это? Поедемте?               Глядя в её лицо, совершенно лишённое привычных человеческих эмоций, Мария Владимировна сомневалась. Ощутила странное предчувствие, что соглашаться на предложенье совсем не следует, разумнее вывернуть разговор так, чтобы напроситься в гости завтра, хотя бы с утра. Однако Третьякова от предчувствия отмахнулась, увы, не разглядела коварства. Понадеялась, что так скорее разберётся со всеми мучимыми вопросами и домой воротится, самое позднее, к обеду. Вдруг к тому времени Лаура уже ответит на её записку?               Согласилась твёрдо, чем свою собеседницу обрадовала.               Аглая Павловна с нею поравнялась и повела к выходу, нескромно заметив, что у той вся одежда вымокла. «Вы под дождь попали, да, Мария Владимировна? Что-то июнь нынче не балует теплом, а жалко! Сама ведь, признаться, предпочитаю зимы — ни вездесущих насекомых, ни суетни, ни грязи. Снег чист, в нём хорошо. Однако летом всё же положено быть тепло, я убеждена, да что-то в этом году не ладится...» Крещенская её маслила, Мария Владимировна без труда это поняла, но не противилась особенно, лишь скупо улыбалась её пустяковым заявлениям и любезностям. Внутренне ей было противно, словно заставляла себя касаться склизкого гада ради выигрыша плёвого пари — «А не слабо тебе?», но игнорировала это всё усиливающееся впечатление и перезвоны тревоги. Шла ровно туда, куда вели.               Во дворе Крещенская поразилась красоте и изяществу её изабеллового конька, о нём всё выспросила, а потом поразилась, что из соседней губернии путь неблизкий, а Мария Владимировна проделала верхом и в одиночку. Сама же ездила в коляске, туда же спутницу свою усадила, а конька за поводья подцепили позади.               По размокшим после затяжных дождей просёлочным дорогам двигались совсем медленно, возница не отважился лихачить по темноте, по оплошности легко перевернуться, шеи поломать. Нисколько не озабоченная неторопливой ездой, Аглая Павловна не сводила со своей знакомой взгляда, словно заворожённая, глядела на неё, пододвигалась ближе, спрашивала обо всём: сыне, делах в имении, новшествах в школе, дальнейших планах («Не надумали выходить замуж? Вам было бы к лицу!»), поспрашивала о Лауре Альбертовне подробно, заинтересовалась выкупленной крепостной («Феодосия вам порядочно служит?» — «Феодосия умерла в начале февраля из-за горячки...») и пожалела о случившемся несчастье, хотя сухо, из приличия. Крещенская будто вовсе не примечала её неловкости и уклончивости в ответах. О себе — ни слова, вела лишь умелый и ласковый допрос собеседницы.                

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:               Видишь — белое время пришло.       Зелёное — кануло в тень.       Кто помнил — тогда — Метель?       Кто видит — теперь — Сирень?               Осталось — глядеть назад —       Чтоб в будущее попасть.       Память — половина надежд.       Быть может — лучшая часть.