Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      В сенях их встретила та же самая старуха, подслеповатая, уродливая и хромая, и маленькая девочка — дочка Крещенской. Как обезьянка, девчушка ловко уцепилась за подол сарафана старухи и пряталась за ним, как за шторкой. Марии Владимировне показалось, что ребёнок совсем не заинтересовался возвращением матери — даже не взглянула в её сторону, не улыбнулась, не подбежала с радостным объятием, лишь диковато присматривалась к неизвестной гостье. Крещенская поначалу не заметила неладного, ведь поведение ребёнка привычно — девочка не умела и не стремилась проявлять свою детскую любовь. Однако, разглядев в гостье смущение, Аглая Павловна всё-таки опомнилась. С нежным причитанием подняла малютку с коленок и расцеловала в обе щёчки, вложила ей леденец в ладошку — откупилась; после строго спросила старуху, почему дочь ещё не в постели.               — Её разве уложишь? — развела руками слуга. — Увяжется хвостиком, так и ходит. А закроешь в комнатушке — орёт как резаная, жалко.               — Отправь девушку, чтобы с ней легла и следила. — Аглая Павловна пригладила запутанную копну волос девочке; та стала ластиться, и мать смягчилась. — Капризничает, потому что не высыпается. Ела?               — Да, барыня, поклевала чуток.               Женщина поцеловала ещё раз ребёнка, на этот раз в макушку, и сразу же от себя оттолкнула со словами: «На, забери», — и слуга дряхлой, испещрённой морщинами и синими венами рукой обхватила малютку за предплечье, потащила за собой. Третьякова ужаснулась, но побоялась высказывать негодования — видать, у них так принято. Тем временем Крещенская сняла шляпу, накидку, развесила на крючки; посетовала, что никак не может сыскать дельную гувернантку: «Просят расчёт, не отработав и недели. Ума не приложу, что такое... Денег им ненадобно, что ли? Плачу порядочно, не на дочери ведь экономить. Согласны?»               Мария Владимировна всему поддакивала, приметив, что без общества губернаторши Крещенская более непосредственна в общении, словно теперь у ней развязаны руки — может делать всё, что приятно, и говорить, что придёт на ум.               — Давайте я проведу вас в комнату, дам бельё и платье. Вижу, вы продрогли окончательно. Уж простите, не осмелилась просить езжать скорее, вы видели, дорогу размыло. По колеям езда опасна. Ну когда уже в России сделают дороги? Настоящее проклятье! Кстати, а вы слышали, хотят прокладывать железнодорожную ветку и до нас, построят станцию. Считаю, это хорошо, это прогресс, — говорила Аглая Павловна, пока шли по её поместью в темноте, будто в лабиринте. Хозяйка ориентировалась и без света и не чувствовала совсем никакого неудобства, а Мария Владимировна пару раз оступилась и случайно ухватилась за стену больной ладонью, чтобы не свалиться. Место ожога защипало.               Крещенская проводила гостью в комнату, в которой по-видимому давненько никто не останавливался, даже не отворял — воздух был спёртым, будто по стенам полз грибок. Однако Третьякова и не подумала жаловаться, высказывать неудовольствие ей показалось вызывающим и неблагодарным. Сказав: «Располагайтесь», Крещенская выскользнула в коридор, даже не дав ей свечи и не пояснив, можно ли зажечь камин, но вскорости избавила Третьякову от неуверенности, —  вернулась со свечой и в компании старухи, нёсшей платье.                 — Вы ведь по-прежнему в трауре, правильно помню? Как раз нашла простенькое, должно подойти.               Пока слуга разжигала огонь, Мария Владимировна, преодолевая страшную неловкость из-за разглядываний Крещенской, переодевалась. Девушки в помощницы не предложили, а попросить самой неудобно; потому снимала с себя мокрую амазонку и бельё наскоро, суетливо, чувствуя себя стыдливой натурщицей. Револьвер постаралась незаметно заложить под подушку, сбросила пустую сумочку в изголовье. Распустила косу, чтобы волосы высохли скорее. Хозяйка совсем не обращала внимания на её сконфуженность, просто заметила, что Мария Владимировна похорошела с их прошлой встречи. «Вот только вы простужены, это всё портит, — пожалела Аглая Павловна, будто гостья её была, ей-богу, товаром с дефектом. — Посидим в гостиной недолго, не против? Пока тут нагреется и постельное сменят, вы чаю напьётесь. Прямо сегодня купила мешочек трав у какой-то нищенки, дала ей рубль. Вдруг не растратит зазря, детей накормит? Видите, я, как вы, тоже иногда люблю благодетельствовать».               Вынув из-за пазухи плотные шерстяные носки, протянула их гостье.               — А это у вас что за повязка? Кровоточит. — Крещенская схватила Марию Владимировну за запястье, не позволив выдернуть руки; поддела бинт, — и женщина дёрнулась от боли.               — Ненароком обожглась, ничего страшного, — тихо пролепетала Третьякова с надеждой, что её отпустят. Наверное, у ней лопнул волдырь, когда запнулась и шаркнула ладонью о стену.               — Уже второй раз я нахожу вас покалеченной, Мария Владимировна. Тогда у вас был синяк на полподбородка и рассечённый лоб, теперь это. Страдаете неуклюжестью?               — В некотором роде...               — Идёмте, посмотрим на свету, что можно сделать. Чего попусту мучиться?..               В доме с зимы, когда с губернаторшей посещали поместье, ничего не изменилось: те же вещи на тех же местах, паутины, сор и грязь. Право слово, на постоялом дворе чаще и аккуратнее прибирались, чем в имении помещицы. Мария Владимировна подивилась, ведь в округе все считали Крещенскую богатой дворянкой, чуть ли не первой в губернии по доходам, однако отчего-то вместо тёплых и светлых покоев, какие могла без ущерба своему состоянию отстроить или приобрести, жила в старом затхлом доме, здесь же и дочь растит. Не укладывалось в голове.               — Присаживайтесь, где удобно, без стеснений. Нагрянули без предупрежденья, потому не успели смести сор, да и что? Надеюсь, вас не смущает? Всё-таки, Мария Владимировна, без Лауры Альбертовны вы совсем зажаты, нехорошо, — со смешком пожурила Крещенская гостью. — Боитесь меня несколько? Зазря. Я вас, к примеру, считаю за любопытный экземпляр.               — За экземпляр? Почему?..               Крещенская вместо ответа хитро ухмыльнулась и привычно села в своё широкое кресло, сложив обе ноги на пуф. Из кармана достала мундштук и серебряный портсигар, вопросила Третьякову, закурит ли, но та отказалась. Тогда Аглая Павловна о свечу зажгла папироску и сладко затянулась.               — Вы притворяетесь, Мария Владимировна, да очень уж неумело. Знаю, по какому поводу вы приехали — из-за моего подарка. Понравился? Посмеялись?..               У Третьяковой страхом заволокло нутро.               «Не ошиблась...» — мелькнула в её голове горячечная мысль.               — Вы прислали человеческое сердце в коробке из-под пирожного. Сердце Палашки. Что здесь смешного?!               Её оскорбило, что всё это время Аглая Павловна втихомолку потешалась над её нерешительностью, а по итогу не выдержала и предъявила — для смеху, для демонстрации превосходства.               — Боже, вы наивны как дитя! — подивилась Аглая Павловна с конфуженного вида своей гостьи. Видела, как та пыжилась, аж покраснела, — и захохотала над ней пуще, заливисто.               — Извольте объясниться!               — Стала бы я посылать вам человеческое сердце, подумайте хорошенько! Это ужас ведь какой! — Крещенская откровенно забавлялась её негодованию. — Неужели вы действительно поверили, Мария Владимировна, в мою кровожадность? Извращённость натуры? Ох, какие слухи же ходят вокруг моей фамилии, раз такое могло в самом деле прийти вам в голову.               — Но...               — Сердце свиное, не человечье. Господи, у вас вид, будто сейчас хватит удар. Очевидно, шуток отнюдь не понимаете... Как же очаровательны, Мария Владимировна! Такая доверчивость, ну прелесть... Только, наверное, Лауре с вами очень скучно, вы ей быстро надоедаете, да? Права я? Даже жаль немножко, видно, вы к ней привязались. Простите за откровенность, но не понимаю, почему до сих пор она с вами возится...               Мария Владимировна смотрела на женщину сердито. Не представляла, как реагировать на её нервический приступ весёлости.               — Кстати, а почему вы приехали одна? Разве не сказали своей любовнице о присланном подарке. — Аглая Павловна покачала головой и цокала: —  Храните секретики?..               — Мы не любовницы, — через силу выдавила Мария Владимировна.               — Я знаю другое.                — С Лаурой Альбертовной, — Третьякова сделала упор на отчестве, подчеркнув тем самым уважение к называемому лицу, — мы совместно заведуем делами школы для крепостных крестьянок. Нас не в чем обвинить.              — Вас никто не обвинял, не тревожьтесь. Я только предположила, что с вами, Маша, ей скучно. — Крещенская указала на неё папиросой. — Вы поглядите на себя. Что видите? Пресность, богобоязненность, недальновидность в поступках. С Лукиной я знакома давно, побольше вашего будет, и уж мне-то известно, что́ в людях её привлекает. Потому могу утверждать с уверенностью, что вы совсем не человек её круга. Увы, в вас нет и толики того, что ей нужно, что ей было бы интересно. Разве что в интимном плане... — Крещенская сощурилась, пробежавшись по сидящей напротив женщине оценивающим взглядом, каким рассматривают куски мяса на базаре. Усмехнулась: — Нет, даже здесь вы не ровня, слишком зажаты...               — Не понимаю, на что вы намекаете, Аглая Павловна, — прошипела Третьякова, задыхаясь от волнения и путаницы в голове.               — Бросьте скрытничать. Вашу связь давно вскрыли, как если бы перевернули тарелку с тараканами. — Крещенская улыбнулась ядовито: — Поздно, моя милая, отнекиваться...              Мария Владимировна замерла, не ожидавши услышать из её змеиных уст то ласковое обращение, какое Лаура говорила ей только наедине. Никто не мог его знать, на людях они всегда соблюдали приличия.               — Вы расстроились? Не стоит, право. Уж ей нравится возиться с ущербными, исключительная Лаурина черта.               — Ваши намёки оскорбительны и мне, и г-же Лукиной, и я попросила бы вас более не распространять подобные гадости в наш адрес.              — Утверждаете, клевета?..               — Самая что ни на есть отвратительная.               Крещенская расплылась в злорадстве, затушила папиросу и деланно восторженно указала на слугу с самоваром. Вся ситуация: и безвыходность гостьи, и её вид пугливого зверька, и свои заявления помещицу забавляли, словно, наконец, смотрела на собственноручно устроенное представление и не могла ему не смеяться. Третьякова попала в капкан и дёргалась, зажатая, уязвлённая и бессильная пред нагрянувшей напастью.               Дабы поухаживать за гостьей и не казаться слишком уж нерадивой хозяйкой, Аглая Павловна заварила чай, купленный накануне у нищенки, и налила гостье чашку; сама же предпочла вина. Съестного Марии Владимировне не предложила — видела, как та неохотно водила ложкой в супе, и оттого подумала, что Третьякова не голодна. Та не смела отказаться. Притихшая, с опущенным взглядом в пол, Мария Владимировна была ранена острыми нападками. В то же время боялась невольно выдать их с Лаурой связь. Суетливо рассуждая, посчитала, что верно выбрала тактику отрицать любой намёк на их неблагопристойное поведение.               — Я вас обидела?.. — насмешливо вопросила Крещенская. — Давайте помиримся, к чему ссоры... Скажите, как вам заварка?               — Горчит, но терпимо...               — Может быть, тогда предпочтёте вино?               — Нет, благодарю, хочу быстрее согреться...               На этом разговор вновь иссяк. Крещенская почувствовала неудовольствие своей гостьи; она предполагала оживлённую беседу, может быть, даже надеялась на сцену. Однако от первой же пустяковой колкости Мария Владимировна сникла. Неужто задела столь сильно?..               — Вы залазьте на тахту с ногами, уж довольно стесняться. Сейчас осмотрю вам ладонь, — проговорила Аглая Павловна. — Позволите ведь мне за вами поухаживать? Повязку надо сменить на чистую, иначе заживать будет долго.               Третьякова хотела встать и уйти без объяснений, однако привитые с детства манеры не позволили проявить дерзость в чужом доме. Вынужденно ей пришлось притвориться, будто колкости об их отношениях с губернаторшей, столь похожие на правду, не нанесли обиды. Силилась показать, что издеваться не позволит. У ней тоже есть гордость, более слабины не выкажет. Потому не морщилась и не шипела, когда Крещенская занялась её раной. Без спешки отдирала от ладони повязку — та пропиталась кровью и мутной беловатой жидкостью, прилипла, кое-где подсохла. Ладонь щипало невыносимо, будто под кожей за самые нервы подцепили крючки и дёргали их разрозненно, из шалости. Не желала смотреть — противно. Однако, помедлив, Мария Владимировна всё же опустила взгляд: волдырь действительно лопнул, вокруг него проступало красное пятно воспаления. Третьякова сначала не подумала, а затем поразилась тому, что помещица совсем не брезгует — другая барышня бы сморщилась и отдала обрабатывать рану слугам, а Крещенской словно всё это даже нравилось. Она сдерживала маниакальную улыбку довольства, из-за чего Марии Владимировне стало не по себе. В нетерпенье ждала, когда та кончит скорее и можно будет выпростать руку. Корила себя: для чего вообще к ней приехала? на что рассчитывала?               Крещенская позвонила старухе, чтобы та унесла старый бинт и склянки со средствами — уж лучше, если не будут мозолить глаза. Когда слуга исполнила и закрыла за собою дверь, над женщинами повисла гнетущая тишина. Однако каждая воспринимала эту тишину по-своему: Мария Владимировна тушевалась, собиралась с мыслями, как бы просить уйти и не нанести неудобства; что таилось в голове хозяйки поместья, лишь Бог аль дьявол ведали. Долгим змеиным взглядом Крещенская впилась в свою гостью, уголки её губ подрагивали в нерешительности улыбнуться широко. Не ушла с тахты, напротив — подсела ближе; ей нравилось куражиться над её нерешительностью. Призналась шёпотом: «Вы красивы», — и поймала, будто бабочку в сочок, трепетное смущенье Третьяковой. Женщина понимала, уж конечно, что с нею замыслили какое-то развлеченье, да правил не объяснили. Лучшее решенье — трусливо бежать, подобру-поздорову.               Мария Владимировна поправила край повязки, чтобы не торчала и не размахрилась, и уже хотела пожелать хозяйке добрых снов, удалиться. На языке горкой собрались слова, не смогла их вымолвить — подавилась. От взгляда Крещенской в упор закружилась голова. В теле появилось странная лёгкость, будто внутри — ни кровь и органы, а воздух. Мария Владимировна ухватилась пальцами за подлокотник; ей почудилось, что вот-вот вихрями из ниоткуда её унесёт прочь.               Хозяйкой поместья не осталось незамеченным её состояние.               — Клонит в сон?.. — поинтересовалась Аглая Павловна. — Перестаньте вы, ещё рано спать. Давайте сыграем партейку в карты, м? Умеете?               — Н-нет...               — А, там ничего сложного, я вам объясню, быстро освоитесь. — И не дождавшись возражений, Крещенская наскоро принялась искать колоду среди захламлённости комнаты. Обнаружила на подоконнике. Пока перетасовывала карты, поведала: «Хоть вы со мною поиграете, а то я люблю, но не с кем. Старуха тупа, слепа — бесполезно; с чернью играть вообще неинтересно, слишком уж страшаться выиграть. А дочери пагубные привычки прививать не стану. Упаси Боже, азартной вырастет, как покойный батюшка её».               Крещенская вновь села рядом к Марии Владимровне на тахту, стала показывать карты и объяснять масти, кто сильнее — валет или дама? как бить? что есть козыри? Третьякова мало соображала; пики и трефы множились в её глазах и скакали, кружились по комнате в забавных плясках. Тёрла веки, а всё равно. Вопрошала: «Что со мной такое?» Чувствовала приятную слабость мышц, более не было ни страшно, ни больно. Поначалу боролась, а затем расслабилась и с томным вздохом облокотилась на подушку, наблюдая за плясками огоньков на потолке. Улыбнулась извинительно и мило, когда Аглая Павловна перевела на неё удивлённый взгляд — правда, хозяйка ничего против не сказала; а после заминки продолжила втолковывать правила. Мария Владимировна вслушивалась в хрипловатый, чарующий голос Крещенской, звучавший, как любовное заклинание, и ощущала табачный запах её дыхания на своём лице.               — Давайте первую партию пробно? — вопросила помещица, и Третьякова согласно хмыкнула. Совсем не разобрала правил, ничегошеньки не запомнила, но благодаря подсказкам Крещенской всё-таки набрала себе карт в руку и сделала первый ход. По незнанию, сразу же выбросила козырную даму, которую Крещенская бить не стала, забрала.               — Вы взяли... так можно? — не поняла Мария Владимировна, и ей Крещенская повторила этот момент вновь, по второму кругу. — Да, теперь я запомнила. Ходите.               — Снова ваш черёд.               — Мой? Почему?..               Вместо того чтобы рассердиться рассеянности гостьи, Аглая Павловна смилостивилась и, как неразумной юродивой, объяснила опять. Помещица улыбалась, с каким смешным напряжением Третьякова старалась вникнуть в суть игры, но что-то ей беспрестанно мешало. Только пыхтела и чрезвычайно миловидно качала головой, мол, извиняйте, но я ничегошеньки не поняла. С горем пополам отыграли пробную. Благодаря поддавкам соперницы и её подсказкам, Мария Владимировна даже победила.               — Раз вы такая удачливая, давайте играть на что-то?               — Например, на деньги?.. — встревожилась Третьякова — у ней с собой не было и гроша. Непроизвольно стала копаться в складках платья, где обычно в ней висит сумочка; она позабыла, что оставила все свои вещи в спальне.               — Барышням на деньги играть неприлично. Предложите что-нибудь другое, а? — вкрадчиво проговорила Крещенская. — Что у вас есть?               Мария Владимировна оглядела себя, словно носила на себе состояние. Однако ни золотой цепочки, ни драгоценного камня, ни кольца на ней не было, лишь простенькое траурное платье с чужого плеча, сорочка и шерстяные носки. Женщина пожала плечами — увы, в данную минуту она была нищей.               — А ваш изабелловый конёк? Поставьте его может?               — Конька? — замешкалась Третьякова. Ей нравилось на нём ездить. Несмотря на буйство и жажду воли, они смогли поладить; он привязался к хозяйке, слушался и, вначале выпустив пар, ходил за нею всюду, как привязанный. Краем рассудка ей показалось неправильным играть на живое существо. — А вы что поставите?..               — Что угодно, Мария Владимировна. Скажите только, что вы хотите?               — Расскажите, вы ли подбросили змею в коринку ученицы во время спектакля? Я знаю, это были вы, но вот не понимаю... зачем?               — Если в партии побеждаю я, то забираю конька. Если вы — рассказываю, зачем устроила эту маленькую пакость. Идёт?               — Идёт.               С надеждой на успех и расслабленной улыбкой Мария Владимировна вновь взяла в руки карты, однако в действительности же у неё не было ни единого шанса выиграть. Рассеянно, будто пьяная, она следила за картами, мастями, путала козырей, единожды вовсе выронила свой набор из двух шестёрок и тузов, козырного валета и девятки пики — только йокнула. Карты ей приходилось держать левой, раз правая пострадала от ожога. Пальцы не двигались, она пыхтела и беззастенчиво улыбалась — отчего-то ей стало очень хорошо на душе, будто все горести вмиг испарились.               — Что же, могу себя поздравить с приобретением конька, — с довольством произнесла Крещенская, бросив последние карты с рук на тахту, когда как у соперницы был целый веер. Мария Владимировна порадовалась, будто бы убыло у кого-то постороннего, а не у ней самой. Улыбаясь блаженно, с миловидными ужимками Третьякова всматривалась в лицо душегубицы. Дабы не ляпнуть лишнего, закусывала нижнюю губу и покладисто клонила голову — она совсем не расстроилась проигрышу.               — Пейте ещё чаю? Сейчас я налью вам горячего...               Мария Владимировна послушно выпила всё, что ей налили. А затем, сгорбившись, облокотилась вновь на подушку и смотрела долгим смородиновым взглядом на собеседницу. Мысли были путанными. Она смущалась.               — А давайте ещё сыграем? Знаю, занятие это пагубное, а всё-таки азарт затягивает. Так и хочется играть да играть, день и ночь напролёт. Согласны?               — Да... — вздохнула Третьякова.               — Значит, решено. Что поставите?               Третьякова извинительно и совершенно очаровательно приподняла брови, мол, не имею представления. Вопросила, а чего хочет Аглая Павловна? Та ответила. Начали игру, и за следующие часы, растянувшиеся чуть ли не в вечность, Мария Владимировна проигралась в пух и прах, хотя нисколько сим не огорчалась и даже не думала прекращать. Отдала в собственность Аглае Павловне свою нарядную амазонку, в которой прибыла; обещала послать из дома нефритовые серёжки и перстень; отписала свою служанку Палашку («Ведь я не знаю, где она. Палашка — беглая...» — «В таком случае вы совсем ничего не теряете, Мария Владимировна. Разве не выгодно?» — «Да, это-то верно, но если передать её не смогу, получается, что игра нечестная...» — «Не заботьтесь об этом. Явится — моей станет, а коли нет, никто из нас ничто и не потеряет. Так?» — «Так...»); обещалась отобрать из воспитанниц школы самую прилежную и отправить её в качестве гувернантки для дочери Крещенской (страшную мысль, что Лаура совсем не будет рада подобной авантюре, отогнала, махнув рукою на последствия). Марии Владимировне было по душе подобное занятие: она куражилась, картинно вздыхала и лучисто улыбалась. К обращениям Аглаи Павловны слала привычной и в забаве жала ей ручку, когда передавала ей всё новую и новую победу в пустяковой карточной игре. В следующий час Третьякова проиграла ей секретное желание и бокал крови — что бы это значило, помещица ей не объяснила, но заставила поклясться, что Мария Владимировна уговор исполнит.               — Клянусь исполнить свои обязательства, — со смешком, но торжественно проговорила Третьякова. Она не держала ни одного дурного замысла за пазухой и предполагала, что собеседница тоже. Ей было хорошо и очень весело.               — Учтите, я всё конспектирую: вы мне должны выполнение любого желания, которое скажу после, и бокал крови, — заметила Крещенская и вслед своей гостье расплылась в жуткой змеиной улыбке. — Не думайте потом отнекиваться!               — Не стану.               — Вот и славно. Глотните ещё чай может? Горячий ещё...                 — А вы почему не пьёте?               — Предпочитаю вино.               Без подозрений Мария Владимировна выпила ещё чашку, а затем отпросилась в уборную. Ноги стали совсем ватные, потребовалась провожатая — позвали старуху. Как возвратились, Третьякова с порога задала вопрос:               — А значит, о змее в лукошке вы не расскажите?               Аглая Павловна умилительно засмеялась той жалобности в голосе, с какой её гостья к ней обратилась, и решилась поддаться, выложить всё как на духу. К чему теперича скрытничать?               — Историю нужно начинать издалека, чтобы вы поняли всё подоплёку. Если готовы выслушать, я расскажу. Готовы, Маша? Смотрите, сами напросились... Садитесь пока рядышком, а я закурю. — Она достала портсигар и вытянула оттуда папироску, снова предложила своей гостье, но та отказалась. После затяжки Крещенская продолжила: — Вы знаете, как г-н Лукин стал губернатором? А впрочем, даже не столь важно — из-за связей и родственников в высших кругах, разумеется. Иначе подобные должности не занимают, так уж заведено и заведено совершенно верно. На постах должны быть всегда свои люди, таково прочное государственное устройство. А знаете, кто был губернатором до г-на Лукина? Кого он сместил?               — Не знаю, простите...               — Зелена вы, ну да ладно. До этого губернатором был Игнат Андреич Крещенский, муж мой. Десять лет должность занимал. Правда, как частенько бывает, раз теряешь бдительность — а тебя уже подсидели, место отобрали, репутацию уничтожили. Всё случилось быстро, бесповоротно. Игнат мой суетился по первости, что-то там пытался обернуть вспять, ездил, договаривался, но в конце концов запил. Без дела, без знакомств, влияния и ощущения своей значительности такое с человеком случается. Запил — одно дело, с этим сладить можно. Зол сделался, стал дворовых девок и меня беременную поколачивать. Свою вотчину в карты проиграл, дом заложил — уж не этот! Этот родительский, сюда пришлось переехать. Вот-вот бы по миру пошли. Что было делать? Отравила.               — Собственного мужа?.. Как же можно?!               — Вы в моей шкуре не были, чтоб судить, — резко произнесла Крещенская. Даже при рассказе о покойнике она вся исходила ненавистью. — Может, не бил бы, дочка здоровой родилась? А так... Вы видели: зверёныш.               Мария Владимировна, добрая душа, погладила собеседницу по плечу в утешенье; та не любила ласк, взамен предложила выпить ещё чаю — Третьякова согласилась. Себе из графина Аглая Павловна налила вина.               — Столько лет жила и думала, что Игнат должности из-за бестолковости своей лишился, а жизнь наша семейная по наклонной покатилась из-за стечения обстоятельств, злого рока. Думала, ничего не попишешь, одно — смириться. Поначалу сердилась малодушно, уж конечно, на него, а себя и дочь жалела. А зимой мне Вадим Петрович сообщил конфиденциально, что в ту пору чиновник, инспектировавший прежнего губернатора, и другие в Петербурге были подкуплены влиятельным лицом. Обвинения все вымышленные, видно сразу, а тот их принял без проверки на подлинность.               — Подкупленные? Кем? — спросила у собеседницы.               Крещенская молчала. Судорожно из кармана платья достала небольшую пудреницу, чёрного цвета с узорчатым петушком на крышке; раскрыла. Внутри — крошечная серебряная ложечка и белый порошочек, схожий с мукой; собрала его в ложечку без горки, поднесла к носу и вздохнула. Передёрнулась и тут же застыла, умолкла, погрузившись в себя самое, как в липкое тесто.               Мария Владимировна не понимала её действий, но терпеливо выжидала. Вскоре вновь подтолкнула хозяйку поместья говорить дальше.               — Кем подкупленные, Аглая Павловна?                 — Что?               — Вы сказали...               — Не надо. Помню-помню. Подкупленные они... ах, вы эту особу знаете хорошо, Мария Владимировна! Даже больше, чем многие, если верить всему, что о вас двоих люд брешет... — подмигнула хитро и ядовито. — Г-жа Лукина подсуетилась вовремя и обеспечила супругу карьеру, себе — привилегии губернаторши, а детям — прочную будущность. Всё — за мой счёт. Я лишилась общественного уваженья, платья сама себе штопала, — она едко усмехнулась. — Из-за козней Лукиной у меня не стало ни положения, ни средств к существованью, ни дома, ни знакомств. Мужа схоронила. А совсем невыносимо стало, когда дочь родилась... Повитуха сразу сказала, что полноценной девочка не будет — страшно дёргалась ещё младенцем, и оказалась права. Не обучаема, дика, капризна — терпеть тошно.               С трудом Третьякова могла осмыслить сказанное. Беззастенчиво в её историю поверила, сжалилась над ней, жертвой лукавых козней. Если бы прямо сейчас могла, Мария Владимировна спустила на губернаторшу всех собак — ни в чём она её не оправдывала. Хуже того: вся внутренне вскипела, раскраснелась, стала ненавидеть, словно ненависть, как болезнь, заразительна.               — Вы мстите Лауре Альбертовне и потому хотели сорвать спектакль?               — Да.               — А собак расстреляли тоже вы?..               — Не сама, конечно. Указала.               Отставив пустую чашку на столик, Третьякова подвинулась к Крещенской ближе, чтобы утешить её, гладить по спине. Та отвернулась — касания женщины ей были неприятны, не выносила нежностей, но терпела. Внутренне усмехнулась: «Если бы Лукина могла видеть сейчас свою маленькую птичку...» — когда неожиданно ей пришла до нервозной весёлости забавная мысль. Вместо того, чтобы отодвигаться от Марии Владимировны, помещица обернулась к ней лицом и приняла её ласки благосклонно.               — Мне жаль, Аглая Павловна, что у вас ничто не вышло...               — В каком смысле?.. — растерялась Крещенская.               — Спектакль, несмотря на заминку, произвёл фурор, а школа собрала круглую сумму, на которую можно жить безбедно некоторое время — год или даже два. Мы стараемся приумножить капитал, чтобы иметь опору и расширять постепенно заведение. Сейчас уже можно сказать, что завоевали положительное мнение дворян губернии, школа обзавелась покровителями. Жертвуют щедро. — Мария Владимировна пожала плечами: — У вас не вышло отомстить.               — Вы так считаете?..               — Я это знаю, — произнесла Третьякова тихо и извинительно.               — Вам можно доверить тайну, м-м-м? — сказала Крещенская и приподняла вопросительно брови. Заворожённая змеиным взглядом, собеседница кивнула, и Аглая Павловна тут же придвинулась ближе, нос к носу. Заговорила шёпотом: — Лукин не сможет переизбираться в июне, его сместят с должности с позором за краденные из губернской казны средства. Наверняка после будет разбирательство, а каково решенье — каторга иль что хуже, — судьям на откуп. Имущество супругов изымут в счёт уплаты долга перед казной, даже собранные вами средства для учреждения не помогут. Отчего? Школа, главная гордость г-жи Лукиной, исчезнет со свету, камня на камне не останется. Однако вы можете возразить, что у ней есть репутация и знакомства там, где принимают важные решения, и лишь с помощью них сможет удержаться на плаву.               — Не сможет?..               — Нет, увы... — покачала головой Крещенская. — И в этом я должна благодарить лишь вас, Маша.               — Меня? — Третьякова улыбнулась смущённо; ей стало приятно, что её благодарят, и в то же время неудобно. — Ведь я ничего не делала...               — О вашей связи известно общественности. Никто не решится заступиться за женщину, даже если это г-жа Лаура Альбертовна, когда эта женщина замечена в распущенном поведении, грешных сношениях с благодетельницей своего же заведения. — Крещенская приложила ладони к щекам своей гостьи в ласковом жесте. Ей нравился её персиковый румянец. — Маша, вы, сами того не подозревая, произвели выстрел в упор, на какой даже у меня не хватило ресурсов. Хотя я пыталась, уж поверьте!               Мария Владимировна расплылась в блаженной улыбке — она была довольной и ленно рассуждала о сказанном. По ходу у ней возникала тысяча вопросов, однако сдерживалась их задавать, чтобы не показаться глупышкой. Тянулась к касаниям Крещенской; та водила пальцами ей по позвонкам шеи, немножко массировала затылок — было до ломоты приятно. Когда Аглая Павловна наклонилась её поцеловать, женщина вывернулась со смешком:               — Вы рассказали такую сумятицу! Лаура больше не будет губернаторшей? Если не она, так кто? А воспитанницам идти куда, если школу закроют? — у них ведь нет иного пристанища. Нет, нет, вы насочиняли, а я ведусь!               — Не верите? — поддела её Крещенская, смеясь с её беззаботной весёлости.               — Ни за что!               Женщина чмокнула Третьякову в кончик носа и отклонилась налить себе ещё вина, а гостье — чаю. Затем возвратилась в теплоту её объятий, внутренне ликуя от их близости.               — А вы чай не пьёте?..               — Нет, не жалую...               — А зачем же вы его тогда купили? — вопросила Мария Владимировна с сомнением; если не пьёт, то к чему неразумная трата?               — Просто я знала, что вы не сможете оставить мой подарок без внимания и явитесь. Правда, ожидала сегодня-завтра и в компании Лукиной. По удачи вас приметила на постоялом двору, одну-одинёшеньку. Чай горчит, правда?               — Да...               — Знакомая травница насобирала специально по запросу. С ядовитыми растениями. Не бойтесь, потравить вас у меня нет намерения. Только-то доставить вам приятное.               — Вы ведь сказали, что купили у его у нищей за рубль?.. — спросила Мария Владимировна, будто только это и въелось ей в память.               — Травница та и есть нищая, — отмахнулась Крещенская от пустякового вопроса. — Скажите, что вы чувствуете сейчас? Слабость, может? Немного кружится голова, а мой голос звучит по-другому или обычно? Зрение размыто, так ведь?               — И слабость, и голос, и зрение... всё да, — вздохнула Третьякова с расслабленной улыбкой. Её радовало, что собеседница, подобно иллюзионистке, прочитала её мысли; казалось, они чудесно понимают друг друга... Хотела что-то сказать остроумное, но мысли были смазанными. Оттого просто всматривалась в пленительные, змеиные глаза Крещенской, следила за её размеренным дыханием, осторожными касаниями и нисколько не смущалась своего положения. Происходящее чудилось ей приятным сновидением с той же хрупкостью: чуть нарушишь покой, всё исчезнет. Вязкая ядовитая нега, что скопилась сгустками в членах, в грудной клетке и в разуме, растворится, как кусочек сахара в водице, если будет неосторожной. Мария Владимировна глубоко вздохнула — ей было так хорошо и спокойно, наконец отпустила от себя все беды. Правда, на силу боролась с собой, чтобы не уснуть.               — Не хотите отыграться? — предложила Аглая Павловна вкрадчивым шёпотом. Выудив из-под её коленки, протянула восьмёрку пик, покрутила перед лицом. Мария Владимировна в шутливой детской манере отобрала и принялась рассматривать нарисованные чёрные сердечки. Она уже позабыла, что проиграла своего изабеллового конька, своё платье, беглую крепостную, Лаурину воспитанницу школы, бокал крови и какое-то неизвестное желание. Позабыла весь их разговор.              Крещенская повторила:              — Ну, сыграем ещё?               — Я не умею... — призналась женщина и возвратила карту хозяйке. — Можно я пойду к себе? Я утомилась...               — Ну будет вам, Мария Владимировна, время детское. Останьтесь хотя бы на полчаса ещё, м-м-м? Гости ко мне редко заезжают, мучаюсь — даже ведь и поговорить не с кем, а иногда так хочется. Хоть волком вой... а, ладно... что жалости выпрашивать?.. — Аглая Павловна наклонилась к своей гостье ближе, обожгла её шею вопросом: — Скажите, вам бывает одиноко?               Третьякова не ответила, но подумала с грустью: «Всегда...»              Ей смутно вспомнились все часы тягостного ожидания Лауры и раны разочарований, когда вместо нежной встречи получала сухую записку: «Сегодня не приеду, решаю дела в N-ом уезде. Не скучай. Л.А.» При воспоминании комок подкатил к горлу, но сдержала непрошенные слёзы. Пропасть обиды вновь разверзлась во всём уродстве и грозилась вновь утянуть в круги апатии. Мария Владимировна бессознательно сжала пальцы, будто в них была вложена записка — все до единой с подобными посланиями были измяты. Сначала думала сжигать, а затем стала коллекционировать — уж собрала целую стопку таких карточек. Затем ненароком вспомнила самое худшее: их последнее целованье в кабинете. Нежданно нагрянувший губернатор. Чудовищный круговорот отголосков бренчащих склянок с аптекарского шкафчика, переоборудованного под хранение корреспонденции. Последнее в памяти — Лаурин взгляд затравленного зверя, прежде чем слуги вытолкали из дома.               Мария Владимировна шумно втянула воздух через нос. Испугалась. Чувствовала: надо бежать. Без промедлений. Сейчас же! От собственных мыслей, из чужого поместья...               Задумала подняться и уйти, но не дали. От лёгкого поцелуя за ухом, Мария Владимировна ощутила нервную дрожь и недовольно поёрзала. Попыталась уклониться от дальнейших ласк, однако безуспешно; тело стало ватным, совсем неподатливым для указов разума. Вместо того, чтобы воспротивиться, только-то сползла наискосок с подушки. Ей хотелось утонуть во сне. Легла, чтобы было удобнее. Отголосками сознания понимала, чего от неё ожидают, но не могла позволить этому случиться. Были бы слёзы — захныкала бы. А вместо — из безысходности подняла пустой взгляд к потолку, давно не белённому, с желтоватыми мелкими трещинками; маленькие огоньки свечей создавали созвездия, плясали, кружились. Ладонью Мария Владимировна слабо упиралась Крещенской в грудную клетку — но та настаивала, зная, что опоенная женщина не сумеет долго противиться. Шельма всё-таки верно рассчитала: чуть-чуть обождала, и женщина под ней задышала тяжелее, через силу, задыхаясь от духоты и запаха табака, изводясь невыразимым томленьем, что-то лепеча про себя тихо-тихо. Третьякова с трудом понимала происходящее. В памяти запечаталось, как давала Лауре обещание к Крещенской не приближаться и клялась выполнить. Оплошала опять. Обессиленная, словно тряпичная куколка, оказалась во власти душегубицы.               — Не плачьте... — смилостивилась к ней Аглая Павловна и в заботливом жесте с её висков стёрла солёные дорожки. — Будьте паинькой, вы ведь сами ко мне пришли, по доброй воле. Что теперь сокрушаться?..               — Нет, вы обманули... — ответила Третьякова еле слышно — язык заплетался, как у пьяной.               — Вы очень доверчивая, будто никогда не встречали зла. Скажите, почему вы приехали одна? Разве Лаура позволила вам?               — Лаура не знает, где я. Никто не знает, — призналась Мария Владимировна без задней мысли и тем самым вызвала у собеседницы довольную змеиную улыбку. — Пожалуйста, Аглая Павловна, дайте мне уйти?..               — Куда вы пойдёте на ночь глядя, да в вашем состоянии? Не могу отпустить, ещё потоните в какой-нибудь канаве, а мне отвечать головой. Вот, нате, глотните.               — Что это?..               — Домашнее вино. — Крещенская приподняла голову своей гостьи и поднесла к её губам бокал, из которого сама пила весь вечер. Женщина не хотела, но вынудили сделать и это. Вязкая, с привкусом железа и соли жижа попала в рот; и Мария Владимировна чуть не выплюнула всё обратно. Поняла быстро: вовсе не вина она глотнула. Крови. Из остатков сил задумала от Крещенской вывернуться, но лишь с трудом повернулась на бок, обтёрла тыльной стороной рот — на белой повязке осталась красная полоска. Ей подурнело, вновь бессвязно залепетала, чтобы позволили ей ехать домой.               Крещенская лишь качала головой. Жалобными мольбами её не проймёшь, давно наслушалась. Напротив, с ними ей было даже приятней. Усмехнулась напоследок Машиному стенанию: «Прошу, разрешите мне уйти», — Крещенская допила остаток, что был в бокале, и вновь склонилась над женщиной. Более не церемонилась — сразу впилась ей в губы. С деспотичной требовательностью, с голодной жадностью. Третьякова пыталась отвернуться, оттолкнуть от себя, но тщетно. Любое сопротивленье встречалось с более сильным, более повелительным натиском, и у ней не имелось сил, чтобы бороться. Поначалу — выкручивалась и отпихивала, в попытке спастись прикусила ей губу, однако из мести Крещенская сделала то же самое — но больнее, с желанием причинить вред. Хотя затем, будто бы раскаявшись своей гнусности, высасывала из ранки кровь, улещивала нежностью, залечивала. Дождалась мгновения, когда женщина наконец осознает: возможности избежать нет, очевиден и единственен резон — поддаться.               Через растянувшиеся в бесконечность минуты страдания Мария Владимировна наконец сдалась. Проще простого — допустить делать с ней всё, что пожелают. К чему борьба, коли ни сил, ни способов взять верх нет? Она столько раз за вечер мирилась с проигрышами, что ещё один не станет бедствием. Но ска́жите: то была пустяковая карточная игра, а теперича ими творимое разве приемлемо? допустимо? Увы, Мария Владимировна не могла заставить Крещенскую прекратить, у ней не имелось на это воли.               Смутно осознавая происходящее, всё же обострённо чувствовала её папиросное дыханье у себя на лице, зарывшиеся в молочные волосы пальцы, тяжесть её тела, горькие милости о её жертвенной покладистости, змеиные поцелуи на шее, поцелуи в висок, подбородок и щёки. Наконец, новый повелительный поцелуй в губы. Мария Владимировна не хотела отвечать, но поддалась.               Знала: если откажет, будет хуже.               Вместо упрямства раскрылась покорность. Яд в чае заглушил благоразумие.               Робко ответила на навязанные силой ласки, а в голове, словно мантру, повторяла, что не скажет, никогда не скажет, не сознается, не проговорится, нет! нет-нет, Лаура ни за что не узнает об этом, никогда не узнает, иначе — ни за что не простит. Мария Владимировна держалась за эту мысль, как за соломинку в мгновение урагана, зная, что та слишком хлипкая, чтобы спасти. Страх заволок сознание, беспомощность сковала члены, принуждая к молчаливому, крепостному послушанию. Желала бы разрыдаться от отчаянья, да даже для этой дерзости не хватало запала.               Теперича понимала отчётливо, что её опоили. Да много ль толку от сего понимания? В одно мгновенье она пыхтела, стенала и отворачивалась, в другое — с диким огнём сладострастия подставляла себя под укусы, поцелуи, ласки. То гремучая смесь нежности душегубицы утягивала её в забытьё, страх разжимал стальные кандалы, и ей становилось приятно. То вновь осознавала своё положение и была готова закричать от ужаса беспомощности.               Молчала.               Через силу глотала тлетворное наслажденье, потому что иначе, Мария Владимировна знала, как неподатливая, будет Крещенской задушена.               Целуя в ответ, ощущала табачный вкус у себя во рту, и от него становилось тошно. Как могла, перехватывала Аглае Павловне запястья, мягко сжимала и удерживала, переплетала их пальцы, чтобы у хозяйки поместья не было возможности задирать им юбки. Оттягивала неизбежное настолько, насколько имела сил противиться, хотя догадывалась, что всё случится либо вопреки её воли, либо с молчаливым согласием — её мнение значения не имело.               Когда смиренье уже окончательно зажало в её безвыходном положении и она перестала увиливать, — их близость вдруг прервалась. С трепетным облегчением Мария Владимировна ощутила, что может вздохнуть свободно, чуждая ей женщина более не припечатывает её к тахте; ей позволено сесть, а может быть, даже уйти.               После подозрительного затишья в комнате началась возня, слышались шаги, голоса, шуршание накрахмаленных платьев, бренчание стекла о металл, детское бесовское хихиканье. Мария Владимировна с трудом разлепила глаза и приподнялась на локтях, дабы посмотреть, кто их прервал и что происходит. Фигуры, казалось, расплывались, как акварель на смоченном водою холсте, и о чём-то переговаривались вполголоса, но Третьякова не могла внять — едкое опьянение задурманило ей разум. Будто тряпичная игрушка, глядела на неясные старухины приготовления, кривлянья больной девочки и застывшую в картинной позе Крещенскую, выпускающую папиросный дым через нос. Мария Владимировна насторожилась, предчувствуя, что все эти мельтешения не к добру. Благодаря окутавшего её страху сумела сесть прямо и сразу же, схватившись за спинку тахты, приподняться.               — Куда это вы собрались, голубушка? — вопросила Аглая Павловна, видя тщетные попытки своей гостьи найти опору и встать на ноги, при том не повалившись обратно. Старания женщины показались ей смешными: ей-богу, ну прелестный жучок в канавке! Жить хочет, да выбраться нет мóчи!               — Позвольте мне уйти... — пролепетала Третьякова развязно, будто пьяная. — Прошу, Аглая Павловна, дайте мне уехать домой...               — Куда вам ехать? Да и на чём? Ночь на дворе, завтра поутру и поедете — дам вам своих возницу и экипаж. Довезут до самого крыльца в целостности и сохранности, не о чём тревожиться; надо только-то потерпеть до рассвета.               — Нет, разрешите мне поехать сейчас...               — В вашем состоянии, Мария Владимировна, вы ещё убьётесь ненароком в пути, мне потом головы не сносить. Упаси Господь! В моём поместье заночуете, ничего с вами не сделается. Ну же, будьте покойны.               — Смилуйтесь, Аглая Павловна... отпустите...               — Что вы заладили! — вспыхнула раздражением Крещенская, что аж выронила папироску изо рта. Окурок упал на ковёр, но женщина быстро затушила его подошвой туфли и тут же бросила гневливый взгляд на свою гостью, мол, эта она в порче ковра виновна.               Почувствовав перемену настроения хозяйки поместья, Мария Владимировна оставила попытки к побегу. Притихла. Села смирненько, сгорбив плечи и глядя исподлобья. В данную минуту вряд ли кто-нибудь узнал в ней родовитую дворянку: и мутный взгляд, и пристыжённая поза, и простецкая одежда придавали ей вид горемычной пьянчужки. Ей было страшно даже пошевелиться и вновь неосторожным словом, опрометчивым движеньем вызвать гнев помещицы.               — Всё ли готово? — обратилась нервно Аглая Павловне к старухе. Та раскладывала на кофейном столике инструменты неизвестного предназначения: медный тазик, полуметровую резиновую трубку, медицинские склянки разных форм и размеров, плотный армейский ремень, хрустальные гранённые бокалы, салфетки. Последним, вынув из чехольчика, старуха достала тоненький ланцет, лезвие которого блеснуло в свете свечи.               Мария Владимировна в страхе напряглась, резко, как пуганный заяц, перевела взгляд на Крещенскую и обратно на ланцет.               — Зачем это?..               — Не пужайтеся так, барыня, больно не будет, — ответствовала ей старуха с глумливой улыбкой. — Процедура известная, простая.               — Я не хочу... — отпрянула Мария Владимировна. — Я не хочу!               — Ну куды вы так распереживалися? Пóлно вам, чур не маленькая, а хнычите! — проговорила старуха с укором. — Поднимитеся, дайте мне подстелить простынку, а то всё запачкаете. Да платье снимайте, в нём неудобно будет.               Жалобно взглянув на Крещенскую, Мария Владимировна поняла, что защиты и помощи у ней просить нечего. Всем балом именно она правит, а дряхлая уродливая старуха лишь выполняет барские указанья. Мария Владимировна не знала, что предпринять — сама не могла подняться, члены, будь они прокляты, у ней не слушались. Да и в голове — туман. От беспомощности слёзы крупными каплями покатились из глаз по щекам, закапали на прожжённый ковёр. Страх был невыносимым, а тело словно заковано в лёд. Не шевельнуться! Не сбежать! Не спрятаться!               — Дайте мне руку. Обопритесь... — приказала ей Аглая Павловна и рывком подтянула гостью на себя, чтобы та поднялась с тахты. Не смея сил сопротивляться, Мария Владимировна, только-только встав на ноги, ввалилась в объятия Крещенской. Папиросный душок вновь заполнил её лёгкие; из-за слёз, дикого страха и едкого запаха Мария Владимировна начала задыхаться, рвано вздыхать, разжимать грудную клетку до боли, — и испугалась хуже прежнего. Ей хотелось, чтобы всё вокруг враз исчезло! испарилось! хотя бы замерло... чтобы она могла убежать, запрятаться дома, в Лауриных объятиях. А всё, всё здесь сталось бы сном!               — Не притворяйтесь немощной, Маша, вы крепко стоите, — с укоризной обратилась к ней Крещенская в самое ухо. — Ну же, ведите себя смирненько, вы ведь знали, к кому шли.               — Не знала, право... я ни о чём не знала...               — Лаура разве не сказала вам?..               Третьякова замотала головой, будто это упрямое «нет» могло её уберечь. Однако Аглая Павловна лишь улыбнулась её девичьей наивности и чмокнула в лоб.               — Заведите мне руки за шею, раз боитесь, что не удержитесь; надобно расстегнуть вам платье. В нём будет неудобно.               Третьякова выполнила, как ей сказали — а какой резон противиться? Что можно в её положении? Обняла за шею, умолкла.               Аглая Павловна со змеиной улыбкой похвалила гостью за покладистость и, расстёгивая пуговку за пуговкой, а затем подтянув через голову, высвободила свою гостью из платья.               — А что вы знаете обо мне, м-м-м? Я видела, вы привезли с собой револьвер — предусмотрительно, верно... Однако что же вы оставили его в спальне, раз так меня боитесь?               — Я не думала, что он может мне понадобиться... я вам доверилась...               — Доверились незнакомке, которая послала вам сырое сердце в коробочке из-под пирожного? Боже мой! Маша, вы не притворяетесь? Вы в действительности настолько наивны?               Третьякову укололо это обвинение.               — Скажите, Аглая Павловна, то, что люд болтает о вас, — правда? Всё — правда?..               — Поведайте хоть? Как я могу опровергать или соглашаться, раз не представляю, какие слухи до вас доходили.               Отклонившись, чтобы глядеть душегубице прямо в глаза, Мария Владимировна в нерешительности замялась. Ей было страшно сказать — ненароком брошенное обвинение без доказательств могло обратить помещицу вновь в дурное расположение духа, а Третьякова всеми способами старалась её умаслить. Её спасение висело за волоске.               — Не робейте.               — Слышала, что вы ищите и скупаете со всей округи красивых крепостных девиц, но не для работы по дому. Вы обескровливаете их до изнеможения, затем умерщвляете.               — И?..               — И пьёте их кровь, и дочери даёте...               Ни один мускул на лице Крещенской не дрогнул — Мария Владимировна внимательно следила. Странное белое лицо с хищным оскалом мелких белых зубов застыло в безмятежности, хотя разум, без сомнений, просчитывал события наперёд, расценивал, какой вариант развития выгоден сейчас и будет выгоден потом. Третьякова ожидала её реакции затаенно и совсем ни о чём не мысля — право, милая тряпичная куколка.               — Что же, Маша, вы всё верно знаете: скупаю, пью их кровь, умерщвляю. — Крещенская пожала плечами: — Виновна во всех грехах, говорю без толики лжи. Считайте за моё чистосердечное вам признанье. Священник приходской замешан, исправник обо всём тоже знает, старуха моя, гайдуки, но все молчат.               Третьякова замерла. То равнодушие, с каким Аглая Павловна сообщила об творимых её делах, ужаснуло; и она ждала, что вот-вот Крещенская рассмеётся её запечатанному страху в расширенных зрачках, скажет, что подловила, и вновь обвинит в чрезвычайной наивности. Однако ничего из этого не произошло. Душегубица осталась собою же.               — А со мною... со мною вы хотите сделать то же самое? — с запинкой, шёпотом вопросила Третьякова.               Помещица рассмеялась.               — А вы купленная мною крепостная разве? — возмутилась она и с жестокой весёлостью толкнула собеседницу обратно на тахту. Мария Владимировна хлопнулась и тут же отползла в угол, поджала к себе коленки. Без платья, в одной сорочке и носках было холодно. В доме помещицы неизменно была сырость, по стенам полз грибок. Сдерживая внутреннюю дрожь, женщина опять оглядела комнату целиком; ей не верилось, что всё сейчас случается взаправду. Ведь какое-то безумие! Старуха проверяла на упругость старый армейский ремень с металлической пряжкой, Крещенская протрясла чёрное траурное платье и повесила на спинку кресла, маленькая девочка-бесёнок выкрала со стола карты и играла сама с собой в углу, боясь, что если заметят — отберут.               Оглядывая все их приготовления и забавы, Мария Владимировна ощущала себя попавшей в людоедский капкан — и страшно, и больно, да никак не вырваться! Корила себя. Ведь предупреждали ни раз: не суйся. Даже слово давала, обещанием губы опечатывала, а теперь что? В голове возник образ Олежки, её милого, нежного мальчика. Испугалась: если из капкана не выберется, сын, как Лаура предсказывала, воротится домой мать хоронить. Себя ей не было жаль — цену своей жизни она давно выведала, невелика; но вот принести новое горе сыну она всей душой боялась, — и эта материнская преданность придала ей сил.               Когда Крещенская к ней обернулась что-то сказать, увидела не прежнюю пёсью зажатость, а вздёрнутый подбородок и хмельную дерзость во взгляде. Машиной перемене мучительница улыбнулась. Подумала, что будет весело, уловками или прямым напором, опять переломить хребет своей милой гостьи. Опытным путём давненько выяснила: рано или поздно все сдаются, от напускной храбрости переходят к мольбам. Хмыкнула и подсела рядом.               — Маша, вы в здравом рассудке?               Третьякова опешила.               — Вы меня чем-то опоили. Как мне судить?.. — спотыкаясь о слова, ответила она сердито.               — Я спрашиваю, потому как хочу, чтобы вы взглянули на вот это. — Крещенская протянула бумаги. — Это ваш почерк? Узнаёте?              Взяв и взглянув в написанное, Мария Владимировна обомлела. Она даже не помнила, чтобы брала перо в руку сегодня! На бумаге, закреплённый её личной подписью, значился список всего, что по оплошности, в туманном рассудке проиграла в карты: её изабеллового конька, платье, драгоценности, крепостных, бокал крови и...               — Что такое «секретное желанье»? — указала Третьякова в перечень своих долгов.               — Ах, это! Просто причуда! — отмахнулась Крещенская. — Может быть пустяк, а может быть и нет. Как придётся... Вам напомнить? Мы вместе играли на желанье, обе поставили его на кон. Выиграла партию я, вот и досталось. Неужто вы уже обо всём позабыли, м-м-м?               Отчего-то Марии Владимировне стало стыдно сознаться, что помнит прошедшие часы урывками. Что проигрывала раз за разом — да, а остальное, увы, сошло в густой туман подсознанья.               — Не понимаю, чего вы от меня хотите?               — Исполнения обязательств.               — Конька я оставлю вам сразу, а всё прочее пошлю из дома. Будем квиты.               — Обязательно, — подтвердила Аглая Павловна, растягивая слова в удовольствии. — Однако кое-что я хочу получить уже сейчас. Бокал крови.               — Бокал крови?.. — опешила Третьякова. — Моей?..               — А чьей же ещё? — рассмеялась Аглая Павловна. — Или вы думали подловить меня и из дома в склянке отправить бычью?.. Извольте, Маша. Мне хочется быть уверенной. Ну, выплатите должок? Не струсите? Только-то один бокал. С вас не убудет, поверьте.               Мария Владимировна бросила взгляд на принесённые и аккуратно разложенные на столе инструменты. На мгновение ей вздумалось взвыть и слёзно молить отпустить её домой, однако сдержалась. Плачь, не плачь — змея всё равно просто так из логова своего не выпустит.               — А после этой... процедуры... вы разрешите мне пойти отдыхать? Одной. В сохранности.               — Вот вам крест.               — Что же... тогда... делайте, что до́лжно.               Бледное лицо Крещенской растянулось в блаженной улыбке. Она вырвала у гостьи бумаги и поднялась, чтобы запереть их в шкафчике. Тем временем старуха, приблизившись, обвязала выше локтя Марии Владимировны ремень и туго затянула.               — Сожмите-ка кулачок, барыня. — Та сделала, как велели. — Сожмите, отпустите, а потома опять сожмите. Кожа у вас тоненькая, прозрачна. Вона как выступает вена, видите? Пульсирует. Сине-зелёная.               От старушечьих причитаний, её костлявых пальцев, сдавивших плечи, табачного запаха, всей комнаты Марии Владимировне стало дурно, но она храбрилась не подавать виду и держать себя в руках. Старуха подставила таз и умело чиркнула ланцетом, и тоненькая струйка крови со звучным цоканьем закапала в посудину. Третьякова поджала губы и отвернулась. Взмолилась, чтобы кончилось скорее.               Издалече наблюдала, как дочка Крещенской, запрятавшись в сырой тёмный уголок, перебирает карты и смеётся с собой, и шепчет, и дразнится, и хнычет. Бедное дитя! Утянутое в свой диковатый мир, вовсе не примечает окружающего. Будто почуяв, что за ней наблюдают, девочка в испуге обернулась, смотрела на гостью их поместья долго, задумчиво, что Марии Владимировне стало не по себе. Неизвестно, что от больного ребёнка ждать: то ли приласкается, то ли бросится выцарапать глаза. Сжалившись, Третьякова её тихонько к себе подозвала, но малютка замялась. Быстро-быстро сгребла с пола карты и запрятала их себе в карманы рубашки; видать, подумала, что заберут. А после, на четвереньках, в нерешительности подползла и, словно маленькая обезьянка, выглянула из-под подлокотника тахты.               — Здравствуй? — прошептала ей Мария Владимировна, на что девочка вновь испугалась, спряталась. — Как твоё имя?               — Ш-ш-ш! — нахмурилась малышка и грозно приложила пальчик к сомкнутым губам — чтобы гостья молчала, не выдала её.               — Она юродивая, тако родилася. А всё лелеем, души не чаем. Иногда чудо, ей-богу! а иногда — ну бесёнок неугомонный. А ведь куда деваться? Кровинушка наша, — объяснила старуха. — Вы не обращайте вниманья на неё, а то и покусать может.               — Вы не показывали врачам? Вдруг есть леченье?               — Показывали, да без толку. Какая есть, таковой и будет-с.               Третьякова опять обернулась к подлокотнику, за которым пряталась малышка. Теперь та улыбалась, глядела восторженно и пускала слюни. А наглядевшись вдоволь, заползла на тахту и приложилась головкой с чёрными курчавыми волосами к груди Марии Владимировны, вжалась в неё с детскою своей силой. Старухе заявила: «Пахнет молоцьком!» — на что слуга, завидев, принялась шикать на ребёнка и отгонять, чтобы ушла и не мешалась.               — Пусть, — прервала её Третьякова. — Только ей разве не страшно?.. — Она указала на тазик, куда медленно стекала её кровь.               — Она такое любит, — пустяково бросила Крещенская, — и своей порции ждёт.               Девочка действительно, взяв большой пальчик в ротик, глядела, как медный тазик медленно заполнялся. Терпенья ей было не занимать, и Мария Владимировна, приняв сие как данность, приобняла малютку за плечики. Та поёрзала и закряхтела — не нравилось. Руку пришлось опустить, тогда малышка опять успокоилась.               — Не любит нежностей, — объяснила мать и наклонилась к Марии Владимировне со спины. Обвила её шею руками, нечаянно стукнувшись виском о её скулу. А после потянулась и в ласковом жесте пригладила дочери спутанную копну волос. Девочка опять недовольно заёрзала. Мать убрала руку. — Уж если только сама полезет, а так — брыкается, царапается, как дикарка. Даже не поцеловать.               — Отчего?..               — Да как узнать, что у ней в голове творится? Уже пятый годок, а даже разговаривать, как следует, не умеет. Лопочет что-то про себя, редко что-то выдаёт складное.               Не найдясь с ответом, Третьякова опустила, вслед остальным, взгляд в таз — медленно, но верно тот заполнялся. Кровь была жидкой и яркой; видать, так подействовал отравленный чай. Скоро её испытаниям должен был подойти конец: если Крещенская сдержит обещанье, ей позволят уйти к себе в спальню. Она запрёт дверь на щеколду и вздохнёт, наконец, без дрожи, провалится в сон. Утром сразу же потребует отвезти домой.               «Сейчас уже всё кончится, — сказала себе Третьякова. — Надо чуть-чуть, самую малость потерпеть. И всё кончится».               От объятий Крещенской она чувствовала тяжесть и неудобство, однако терпела, замерев в нерешительности вывернуться. Представшая её глазам сцена — дикая для постороннего! — была, очевидно, совершенно привычной для этого дома, и Марии Владимировне ничего иного не осталось, как тоже перестать чураться. Сидела тихонько, как мышка, и ждала, когда же всё наконец кончится.               В самом деле, через несколько минут таз был наполнен наполовину. Старуха вложила Марии Владимировне тряпочку в сгиб локтя и указала прижать руку, чтобы кровь перестала течь. Та послушалась, мысленно ликуя, что уговор выполнен, вот-вот её отпустят.               Девочка, как крошка-зверёк, переползла через Марию Владимировну на другую сторону, чтобы ухватиться за таз. То ли старуха не поспела, то ли Третьякова под ней неудачно шевельнулась, то ли не ребёнок ожидал тяжести посудины, а то ли всё сразу... как бы то ни было, схвативши таз, девочка с остервенением его на себя дёрнула — чтобы старухе не досталось! И кровь, жидкая и яркая, окатила её саму, старуху, запачкала Марию Владимировну, Аглаю Павловну, тахту, ковёр и кофейный столик!               Никто не ожидал.               Не зная, как реагировать: браниться на ребёнка аль смилостивиться, замерли в оцепенении.               Первой очнулась девчушка: оглядела свою замаранную алой кровью рубашонку, сжала кулачки и заверещала! Из дикости, из отчаянья! Запрыгала на тахте, топала ножками, пиналась и колотила перед собою воздух — хотела старуху, да не доставала!               Бессознательно Мария Владимировна отодвинулась к углу тахты. Никогда прежде, ни у одного ребёнка она не видела подобной безудержной злости в движениях! Подобного остервенелого помешательства! В данную минуту это чадо, словно раздосадованный чертёнок, могло сделать что угодно! И правда ведь! Истошно крича, заливаясь слезами, девочка рванулась и схватила со стола ланцет и, обернувшись к предполагаемой виновнице своего несчастья, замахнулась. Острое лезвие полоснуло по коже и легко, без усилий вспороло мягкую плоть...                

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:               Если мне живой не встретить       Птиц, вернувшихся на небо,       Брось одной из них, что в красном,       Поминальный мякиш хлеба.               Если я тебе спасибо,       Задремав, сказать забуду,       Знай, что этого хотели       Мои каменные губы.