Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Всю ночь губернатор не мог спать — ворочался, как на иголках. Подозрения насчёт неверности жены, брошенные во всеуслышание г-ном Сухаревым, изводили его до настоящего помешательства. Он припоминал последние месяцы своей семейной жизни, и чуть ли не в каждой мелочи ему чудились подтверждения её изменам. Обвинил себя: слишком многое ей позволял! И хозяйственными делами заниматься, хотя не бабская та забота, и школу для холопок ради утоления барской прихоти открыть и столько средств и сил туда вкладывать, и по губернии разъезжать свободно без сопровождения, и оставаться ночевать где попало, и конфиденциальные переписки вести. Много, много всего! Отбилась от рук... «А с другой стороны, — подумал он. — Не запертой ведь жену держать?! Тем более, Ларушка не выносит затворничества...» Г-н Лукин за столько лет совместной жизни хорошенько изучил характер жены, он знал, какая Лаура деятельная и предприимчивая — ведь за это её и полюбил когда-то! Домашнее однообразие наводило бы на неё скуку, примитивные бабские развлеченья, вроде вышивания и любованья цветами, вокруг её шеи обернулись бы верёвкой. «Зачахла бы...» — вздохнул он не без грусти, а затем, будто опомнившись, сердито перевернулся на другой бок.               Сооружённая для чиновников постель в избе пахла свежим сеном, ещё не высушенным как полагается. Охотники, дабы уместиться, уморённые дневными блужданиями по болотам, плотным кушаньем и водкой, улеглись штабелями и самозабвенно похрапывали. Лишь г-н Лукин мучился бессонницей и, несмотря на то, что тоже желал бы забыться, напряжённо рассуждал.               «А Мария Владимировна разве способна на гнусность? Бросишь взгляд — право, святая женщина. Миловидна, покладиста и дом держит в порядке, в ученицах Лауриных участие принимает, в церковь ходит по воскресеньям... — говорил сам с собою губернатор. — Как же можно оскорбить её подобной мерзостью?»                «Чтобы она... да с Лаурой?..»                «Нет!»                «Куда ни шло! Чушь! В страшном сне такого разврата и не замыслишь...»                Собаки, слыша, что хозяин ворочается, встревоженно подняли головы — вдруг что? Лукин им шикнул в раздражении, и борзые, обождав, опять растянули свои длинные туловища возле его сапог.               «Наврал Алексей, всё наврал».               Губернатор Марию Владимировну, жену его покойного друга, ещё робкой девицей помнил. Всё помнил, будто вчера было! Как Евгений свататься не решался и ходил угрюмым, как три месяца его излияния сердца выслушивали, как на свадьбе у них были, как сына крестили, а затем — и доченьку. Считай, за столько лет им Машка почти что родной стала.               «Как же можно?.. В обращении всегда сдержанная, богобоязненная... Разве способна она?.. Да чтоб с моею Ларушкой, с моею законной женой...»                Тяжко вздохнув, губернатор повернулся на спину и поглядел упрямо в черноту балок на потолке. В избе было душно, ни ветерка — видать, надышали, а с оконца даже крохотного сквознячка не дунет. Вновь ощутил укол раздраженья. Повторил:               «Наврал Алексей, всё наврал».               «Да к чему ему? — призадумался губернатор. — К чему? Уж если с замужеством у него ничто не вышло, так неужто теперь клеветать на всю округу? Чай, не первый молодец отворот-поворот получивший. Отказ в браке — не смертельное раненье, пережить можно. Это ведь он понимать должен? К чему ж тогда спектакль устроил, а? Да ещё и при всех... ах, вот же неудобно...»                Более всего губернатора задело, что пакостные свои предположения Алексей выказал не в закрытой обстановке с глазу на глаз, а будто специально выждал случая, когда всей их приятельской компанией соберутся. Тогда заявил.               «Ишь! Петушок... да приосанился...»                Тут тоже была странность: никогда прежде Александр Семёнович за протеже своим не замечал столь возмутительного поведения. Губернатор же сам его в люди вывел, покровительствовал, свои рекомендации полезным людям в должностях раздавал, чтобы скорой карьере способствовать. Вот и теперь в Петербург его определил на хорошее место, к министерские круга, чтоб и жалованье, и положенье прилагалось.               «Чем ему быть недовольным? За что отмщать? Жизнь его, считай, устроена на лучший лад, а жену другую найдёт, коли Машке он не приглянулся... Аль беда это разве? Молод, собою хорош, не глуп — с такими качествами суженая скоро отыщется».               Александр Семёнович, бурча, как старый самовар, поднялся. Мысли его совсем извели, задумал выйти на крыльцо покурить и подышать ночной прохладой, в избе жарко. Понадеялся, что после выкуренной трубки голова прояснится, тогда точно сон сморит, а то не дело — в кои-то веки выбрались на охоту, а он завтра поутру носом клевать будет. Натянул сапоги и пошёл к выходу; борзые сразу за ним.               — Вы-то куда намылились? — проворчал он и, открыв хлипкую дверцу, их первыми на улицу выпустил.               По ощущеньям шёл уже четвёртый час, предрассветный. За застольем их чиновничья компания засиделась — всё шумели, куролесили. Александр Семёнович предвидел: рано никто не встанет, а в полдень уже — вон, по небу видно, — будет жара. По жаре охотиться сложно: пот градом течёт, солнце слепит, не даёт целиться, собаки обленятся за дичью бегать, да и бекасы в ракитовых зарослях попрячутся. Надо бы сейчас идти. «А как идти не спавши?» — нахмурился губернатор и остался сидеть на крыльце.               С прозрачной тишины леса изредка долетали кой-какие звуки — то птицы да зверьё в ветвях суетились. Ночь потихоньку сходила, всё пробуждалось, предчувствуя и прелесть, и опасности предстоящего дня. Густые заросли леса стояли смирно; ветер угомонился наконец, лишь изредка трепетал тёмно-зелёную шевелюру в бережных своих ласках. Выше — бездонное небо с апельсиновым отливом там, где всплывало кверху брюхом круглое солнце. Если вглядеться — а губернатор, дымя трубкой, вгляделся, — крошечные ртутные капельки сияли звёзды и узкий месяц впечатался в глубокую синеву и засел там, будто с укором. Александр Семёнович вздохнул: «Красота...»                Заря подействовала успокоительно, и Лукин просидел, просто глядя вдаль, без цели и мыслей целый час, курил да курил свою старую янтарную трубку. Табак из Петербурга ему присылал давнишний приятель, поди, с ним скоро свидится. Как с охоты вернётся, так день дома, а затем снова за порог — надо ехать на избрание. В успехе было трудно сомневаться — кто ж, если не он будет занимать должность? Однако Ларушка недавно вцепилась в какие-то перипетии, всё узнавала, ответили ему на запросы или нет. Он послал три, а ответа — шиш. Будь он первый год губернатором, то, Александр Семёнович решил, стоило бы распереживаться, а так... к чему пустая возня? Кто его смесить вздумает? Обязанности свои в полной мере и прилежно исполняет, все до единой. В казну средства отправляет сообразно, лишнего не тратит, инцидентов за срок службы не имеет. Молодёжь порою обвиняет в излишнем консерватизме, мол, упёрся в старый уклад, тормозит развитию хозяйств. Ну так это у них по незнанию ещё, зелены! Повидают с его — поймут. Ему и батюшка покойный всегда говорил: тише едешь — дальше будешь. А в российской глубинке та же формула. Здесь дворяне склада не столичного с их новомодными веяниями, а более простого, старорусского. Им прогрессу задаром не надо, лишь бы стояло всё крепко и не шаталось. На прочной земле нужно хозяйство строить — это сразу известно, и Александр Семёнович все силы вкладывал, чтобы земля в его призоре была прочнее гранита.               Сна ни в одном глазу. Ан, нет, всё-таки возраст чувствуется — уже не тот, когда любые тревоги, как с гуся вода сходят. Вон и плешь на макушке растёт — Александр Семёнович почесал пролысину; сердечко иногда ёкает. Вдруг для себя неожиданно он задумался впервые в жизни и всерьёз, чем его Ларушка живёт, как думает, как она чувствует?               «Если вынуть предвзятость и отбросить моё мужское самолюбие, мешающие разглядеть яснее... если отбросить всё лишнее, — рассуждал губернатор, — могла ли жена моя потонуть в греховной привязанности к женщине?»                «Могла ли?»                Лукин прислонился лбом к балясине лестницы: без решенья задачка.               Женина душа — потёмки.               Право, ничего он не подозревал о своей несчастной семейной жизни. День ото дня трудился в должности, споры разрешал, люду, где мог, их тягостное житьё облегчал, даже устроить школу для крепостных разрешил — не благо ль это? Способствовал сам успеху, ведь деньги немалые на обустройство шли... Вреда ль делал кому? Ну, кутил иногда, так как без этого? Не один зато, а в приличных компаниях.               Губернатор думал, тяжко думал, где ж он опростоволосился.               Если б в городе были, сразу бы домой воротился и напрямую, в лоб, без увёрток у жены об обвинениях всё выспросил. С охоты так не выскользнешь. Мало ли что подумают? Прости Господи, скажут ещё, что к жене побежал под юбку заглядывать! Нет, это срам один, на смех подымут.               За честью их дома и фамилии г-н Лукин присматривал бережно. Вновь спросил себя: «А если не верна? Если совесть позволила в мерзости изваляться?» — и с ужасом вообразил, что жена его впрямь Бога не убоялась. Неужели Алексей нынче из жалости всю правду-матку на стол выложил, которая и так давно известна всем? Чиновники втайне потешались над нерадивым супругом, сказать открыто боялись — уж с них станется. А он к изменам жены был слеп, глух.               «Возможно ль такое?»                В судороге гнева сжал кулаки. Решил прочно: как домой воротится, выспросит объясненья. Уж лучше раз оказаться дураком перед женою, чем всю последующую жизнь с поруганной честью по свету ходить. Лишний раз напомнить нужно о ценности семьи, о значении общественного мненья, приличиях, их собственном счастье и счастье их детей.               «А что же, если обвинения — правда?»                Лукин пожевал губами, сплюнул табачную слюну себе под сапог. Сказал глухо:               — Ну, тогда и я Бога не убоюсь.        

❰ ... ❱

      Укутавшись в мужнин халат, Лаура Альбертовна долго без движенья, с тяжкой пустотой внутри и безучастностью наблюдала за жизнью города О... в окно. Как и принято по воскресеньям, отзвонили к обедне, и люд с их господами, исповедавшись, возвращались из церкви домой. День стоял погожий, горожане были крайне приветливы друг с другом. Губернаторша, обязанная в силу своего положения тоже присутствовать на обедне, вновь её пропустила. В глубине души она не считала себя страстно верующей, однако относилась к учениям с уваженьем и никогда не вступала в полемику. А теперь, глядя из окна своего поместья без особенной цели, зацепилась взглядом за группку из семи человек одной семьи. Женщины в накрахмаленных чепчиках с рюшами, взявшись под ручку, беседовали о домашних хлопотах и устройстве предстоящих именин, пока их дети в чистеньком и опрятном скакали впереди на одной ножке и взвизгивали, и хохотали, будто им скорее нужно было выместить из себя весь восторг жизни, который им приходилось умалчивать во время службы; отцы чад, двоюродные братья, замыкали процессию. Лаура Альбертовна была хорошо знакома с каждым членом их большого семейства и вчера получила карточку с приглашеньем на именины их старшего мальчика, однако, даже не дочитав до конца, решила, что не пойдёт — и оправдается после.               Губернское общество с их беседами, провинциальными взглядами, увлечениями и занятиями враз стали Лауре Альбертовне чужды. Она оттолкнула всё ей привычное и лишь смотрела, изредка, из-за щемящей тоски, на привычную жизнь за окном. Настоящее ей чудилось картонной декорацией вертепа, такой же прискорбной, как и нелепой. В её потухшем взгляде один час сменял другой, знакомые лица перемешивались. Тишина опустевшего поместья давила. Зажав уши между ладоней, иногда пыталась вслушаться в самоё себя, узнать себя, но находила глухую серую усталость. Лаура Альбертовна забросила свои обязанности, воспретила пускать гостей, гнала служанку, если та, чтобы немножко встряхнуть барыню, принималась рассказывать новый скандальный городской слух. События ей опротивели. Уставши от суеты, г-жа Лукина искала только-то покоя.               Каждодневно к ней заезжал доктор, щупал пульс, спрашивал о самочувствии и обязательно, будто у него так в учебничке написано, давал положительные прогнозы. Г-жа Лукина не слушала и вообще воспретила его пускать на порог, но уездный врач всё равно приходил, ровно по часам. Благо от его приходов было одно — давал ей лауданума, и она на долгие часы забывалась во сне.               Блаженное онемение, когда мысли, словно отравленные иглы, перестают донимать, стало её предпочитаемым состоянием душевного затишья, чуть ли не жизненно необходимым. Небытие прельщало, и Лаура Альбертовна чувствовала, что её смертельная усталость ищет выхода именно там и позволяла себе эту маленькую слабость. Всё, за что столько времени сражалась, пустила на самотёк. «Разжала рученьки...», — с горечью усмехалась про себя она и более не интересовалась ни делами школы, ни угодьями, ни перипетиями мужнего избрания в должность. Приходил управляющий — прогнала, являлся староста с докладами о пересчёте поголовья скота — не выслушала, была Есения — сказала ей поступать, как сама знает. Письма крепостных, письма чиновников, родственников, давнишних приятельниц, письма с прошениями, приглашениями, докладами, вопросами и просьбами — всё приходившее на адрес поместья складывалось горой на стол в кабинете. Ни одно не было вскрыто и прочитано. Устало глядя на очередной ворох посланий, Лаура Альбертовна за утренним кофием только спрашивала: «От Маши?» — на что розовощёкая служанка мотала головой. Губернаторша отворачивалась и поджимала губы. Единственная, кого она ждала и хотела видеть, раз, по ошибке, дурной взбалмошности вышвырнутая за дверь, к ней не приезжала. Не послала даже весточки, не искала свиданья. Сама же г-жа Лукина медлила искать встреч. Слов, чтобы выразить сожаление, Лаура Альбертовна не имела и, единожды углубившись, что дóлжно сказать во искупление своей вины, опять почувствовала резь в сердце. Вся боль позора, разлуки, их постыдного положения будто перешла из духовной в физическую — тогда снова схватилась за грудь и сгорбилась в приступе удушья. По удаче, служанка вовремя заметила — опоила лекарствами до состоянья глухого отупения. Резь в сердце прошла, да и вся боль заодно тоже. Однако служанка заметила, что докторским снадобьем Лаура Альбертовна стала злоупотреблять. Барыня ради самоисцеления (иль самоугнетения?) всё более отдалялась от действительного в пустой и замкнутый приют лауданума, и пришлось склянку утаить и доктору обо всём нажаловаться.               Повседневная жизнь, которую губернаторша вела последние месяцы, столь сильно, но подспудно угнетала её, истончала здоровье и отнимала силы, будто постыдная любовь к женщине была сродни паразиту на теле. В обыкновенные дни Лаура Альбертовна крепилась, но в кризисную минуту не сумела более справляться. Зажатая в тисках обстоятельств, запутавшаяся, неимоверно уставшая, но притворяющаяся гордой для отдыха, попросту сломалась. Даже теперь — не жаловалась, а от хлопот служанки и доктора отмахивалась, их откровенно презирая и бранясь. Никого видеть не желала, порою хлестала угрозой так жестоко, что её дворовые стали всерьёз побаиваться. Г-жа Лукина не умела быть слабой. Скорее бы уморила себя до смерти, нежели спросила о помощи — сподобилась её раздавать всякому, никогда не принимать эту подачку в ответ.               Раздроблённая до щепы, а всё-таки ещё более всего угнетала себя отречением от обязательств. Даже несколько раз садилась за стол проверить корреспонденцию, дать указания, но вместо — прятала лицо в ладонях, вся скукоживалась и дышала рвано, что об исполнении долга перед нуждающимися в её покровительстве и защите речи не шло. Ругала себя за немощность нещадно, а заставить всё равно не могла. Она знала, в чём состоит спасенье, знала с самого начала! — но на такое не подымалась рука.               Приходилось изворачиваться во вранье, порою совсем топорно. Научиться притворяться, что вовсе не замечает косых взглядов и шепотков ей вслед и ведёт благопристойную жизнь по-прежнему. Усмирила себя не жалеть о порченной репутации и, пользуясь самовнушением как оружием против иноверцев, уверилась, что в сущности их с Машей мученья окупаются их ласками и близостью душ сполна. «Ой ли?..» — горько усмехалась она и тотчас затихала.               Блуждания мыслей о любимой вгоняли её в невыносимую, страшную тоску.               Г-жа Лукина не сомневалась, что им обеим требовалось прекратить агонию самообмана, отвернуться от греховной привязанности и возвратиться с молитвами и уступчивостью каждой восвояси. Ей самой — в кабалу несчастливого брака и жениных обязанностей, Маше — в одиночное заточенье пустого поместья. Однако каждая медлила. Обе слишком боялись утраты, оттого отчаянно цеплялись за разрывающееся, как ветхое полотно, пристрастие друг к другу. Будто проводя некий ритуал, Лаура Альбертовна погружалась порою в размышленья, предрекая неминуемый исход их любви. Иногда выискивала способы сохранить её дольше, чаще — как разорвать безболезненно.               За месяцы их близости они друг друга измучили. Надо было кончить.               Лауре Альбертовне хотелось, чтобы в неповоротном решении они с Машей были союзницами, ведь обеим хорошо представлялось пагубность их положения, но Маша всегда и резко обрывала любой разговор об их будущем. Она не признавала конца и без пререканий требовала от любимой оттягивать его настолько, насколько у обеих хватало душевных сил. Привычно, как и во всякой мелочи, г-жа Лукина поддавалась её капризу. Благоразумие твердило: медлят — хуже делают, но их объятия были так прочны, а время, проведённое наедине, столь мимолётно, что нельзя, нет, нельзя было оттолкнуть её от себя и попросту уйти. Как с кладбища — не оглядываясь.               Сколько раз Лаура Альбертовна говорила себе, что Машина любовь к ней была счастье; и видела на примерах, как она раз за разом предпочитала свою любовь к ней всякому благу мира. Машу не смущали ни позор, ни пересуды, ни общественные сужденья. Страшилась она одного — одиночества. Не такого, когда теряется в толпе или подолгу живёт дома одна, а самого мучительного из всех — когда во всем свете не к кому опустить голову на грудь, не у кого попросить утешенья. О своей боязни сообщала без слов, но г-жа Лукина внемлила чутко и здесь же, в самое болезненное для неё место, должна была нанести удар.               Искренне поражалась Машиной перед ней наготе — не мыслила и утаить самого маломальского намерения, и любила её за эту душевную обнажённость, и благоговела перед ней. С щемящим сердцем вспоминала Машину раскрывшуюся во всей полноте женскую нежность и барскую капризность, и покорность, и смешливость с тиранством. Видела: в последнее время она всё чаще страдала и безмолвно, в одних только движениях жаловалась ей на свои страдания. Их счастье было краткосрочно, а может быть, порченным с самого зачатия? Ну, пусть так! Обе, как умели, растили его, лелеяли, — а теперь пора и угасить. Невзирая на боль, уже пора было решиться. Застряли в точке замерзания, где обе с бесконечной любовью в глазах смотрели друг на друга и плотно прижимали дуло револьвера ко лбу, спрашивая со скорбью: кто сделает первой? Ответ был очевиден.               Поплотнее запахнув полы халата, Лаура Альбертовна отошла от окна. Почему-то вдруг её испугало, что кто-нибудь может её увидеть. Сегодня, а впрочем, и вчера имела совсем непрезентабельный вид: босая, в сорочке и старом мужнем халате, с начёсанными волосами и бледностью в усталом лице — такой её никто не знал никогда. Исчерпанная до дна, теперь жила пусто и бродила по поместью из угла в угол. Так и теперь, отойдя от окна, ушла из спальни в гостиную, села там в вольтеровское кресло, закинула ногу на ногу. Приложила ладонь к щеке — задумалась. Её рассуждения сосредоточились не на чём-то конкретном, а будто бы на всём сразу, — и вскоре тихо, словно шёлковой мантией, её накрыл сон. Во дрёме к ней приходили тревожные, обрывочные сновидения, но Лаура Альбертовна никогда их не запоминала. Даже в этом её рассудительная натура была избирательной: не забивала голову потусторонним хламом.               Сон, пусть в неудобной позе, пусть посреди бела дня, был целительным и приносил маломальский покой, и Лаура Альбертовна отдавалась сему лекарству смиренно. Ждала.               Г-жа Лукина послала за мужем неделю тому назад, он не явился. Однако подозревала, что как Александр Семёнович домой воротится, её жалости к себе и состраданию придёт конец. Губернатор уныния не признаёт, считая всепоглощающую, болезненную усталость за обыкновенную бабскую выдумку, с единственной причиной — их тунеядство, и, если увидит у жены такое, точно рассердится. С приездом Александра Семёновича в их доме всё дóлжно встать на круги своя. А она?.. Стерпит...               Зачем же поддалась порыву сердца? Плохо ль жилось? Со всех сторон её положение было устроено в лучшем виде, и всем она была довольной. Так зачем же опустилась до всеми призираемой, непростительной связи с женщиной? до подобной гнусности? Много от неё приобрести хотела? Лаура Альбертовна не смогла бы оправдаться, словно её тяга к любимой была заложена в самой её природе, как не пытайся противиться — напрасно. Благоразумие сообщалось не в том, чтобы задавить грех в самом начале, а напротив — дать их нежной привязанности врасти в тела. Это было естественным. Закономерным. Зачерствевшая её натура, как с Машей зимой повстречались, отошла от сохлой скорлупы, и въевшаяся вроде бы до основания губернаторская жёсткость вот уже оборачивалась милосердием, требовательность — всепрощением. По первости им было так хорошо! Их целованье без упрёков, доверчивость во маломальской мысли, счастье встречи и светлая грусть вечерних прощаний. Это потом уже их любовь изуродовалась под гнётом общественных суждений, ненужных вопросов, обстоятельств Лауриной несвободы и Машиных ревностных вспышек. Подобно всему живому, из-за топтанья, ущемления, порицания их близость друг к другу угасала и превратилась в нечто исковерканное и пагубное, совсем непохожее на прежнее. Обе ели сахар с рук и стали к нему так привычны и доверчивы, что не приметили, как сладкий вкус обернулся им отравою. Думали: вот встретятся, будет опять как прежде и не рассорятся. На деле — оскорбления, обвинения, обиды. Наконец, блаженство разлуки! и сызнова тоска по утраченному, память любви...               Высокие дубовые часы отбили полдень. Лаура Альбертовна, от раскатистого звука, вздрогнула и пробудилась. Горько усмехнулась: раньше никогда не замечала за собой дневного сна, вся в делах да в делах, а теперь чуть что — проваливается в дрёму. Сделала заметку, что с докторским снадобьем стоит быть аккуратнее. С коридора услышала шум каблуков и по привычке приосанилась, запахнула полы халата. Губернаторша была уверенной, что это служанка к ней, остальных ведь прогнала, потому несколько удивилась, узнав на пороге явившуюся без приглашенья гостью. Хотя что удивляться? К ней она только так и ходит.               Полякова осмотрела подругу недовольным с прищуром взглядом. На её разглядывания Лаура Альбертовна бросила сухо:               — Молчи.               — А я разве что сказала?.. — в ответ огрызнулась Татьяна Алексеевна и без церемоний прошлась внутрь гостиной. С небрежностью бросила зонтик от солнца на диван. Сама села в кресло, отпихнув пуфик подальше, чтоб не мешался. Вновь перевела острые глаза на приятельницу, подождала от неё чего-то, поняла — не дождётся. Тогда требовательно и сурово у ней спросила: — Ну?!               Губернаторша отвернулась от нападки. Внятных объяснений тому, что Татьяна Алексеевна хотела услышать от неё, она не могла дать и за неимением лучшего осталась в молчании.               В гостиную с кофием и сладостями зашла полная розовощёкая служанка. Разлила напиток по чашкам, забелила сливками, а после, услужливо поклонившись, наскоро вышла вон. Барыни так и остались сидеть в тишине: Лаура Альбертовна отвернувшись, Полякова — прямо, без стеснения, но взыскательно взирала на подругу. К яствам даже не притронулись. Напряжённое неудовольствие чувствовалось меж ними, и г-жа Лукина предпочла бы, чтобы пришедшая без приглашенья гостья удалилась восвояси. Однако Татьяна Алексеевна и не думала уходить, не добившись от подруги откровенного разговора.               Когда длинная стрелка часов прошла десяток кругов к ряду, Полякова не выдержала скопления раздражения и, чтобы поубавить неприязнь, громко заявила:               — Свадьба будет в августе. Приглашаю.               В пустоте гостиной её любезность близкой подруге прозвучала столь холодно и несуразно, что обе непроизвольно поёжились. Им стало странно — года прочной дружбы словно отошли на дальний план, а теперь, как бы ни хотели возвратить прежнее расположение друг к другу, зачерствели, ожесточились. Попросту не находили понимания меж собой, а вследствие и милосердия.               — Для этого пожаловала? Что же, благодарю за приглашенье. С Александром Семёновичем будем непременно.               Полякова презрительно поджала губы, вывернула:                 — Язвишь?               — Нет, — ответила Лаура Альбертовна таким тоном, что обе распознали её неприкрытую ложь. — Мы с Александром Семёновичем явимся, уж будь покойна. Разве можно пропустить ваше торжество? Тем более ждали сколько лет, думали-гадали, случится ли. А генерал вон как осмелился, при всех! Ты тоже хороша, зазнобушка, на старости лет-то...               — Знаешь, что? Не приходи.               Полякова подобрала подол платья, чтобы ненароком не оступиться, и рывком поднялась с кресла. Издёвка в словах подруги глубоко её уязвила. Ей самой казалось, что её свадьба с генералом — курам на смех. Однако, дав скоропалительное согласие, по-прежнему продолжала устройством их торжества заниматься, будто ожидала обычный бал с танцами и подачей блюд. Перемены в своём modus operandi, какая непременно настанет из-за замужества, Татьяна Алексеевна не желала даже знать и надеялась, что всё само по себе, без усилий и неудобных объяснений останется в прежнем порядке. Слова подруги, от которой ждала негласного понимания, но получила насмешку, враз отворотили Татьяну Алексеевну от их примирения.               — Постой. Я взъелась, извини. — Хозяйка поместья преградила ей путь и, поймав взгляд, ждала, когда та остынет и возвратится в кресло. Татьяна Алексеевна вправду опять села, хотела фыркнуть, но не стала усугублять положения. Взяла протянутые ей чашку с кофием, шоколадный пряник. Усмехнулась своей уступчивости — всё-таки Лукина слишком хорошо знала, как её умаслить. — Ты приглашение высказать приехала только? Или ещё что есть?..               — Ещё что есть, — медленно отозвалась Полякова, — но тебе не понравится.               — Говори.               Полякова не спешила, будто рассуждая, как преподнести свою весть — совсем топорно или щадяще. Откусила пряник, тот на её вкус показался суховатым; потому без удовольствия прожевала, запила горьким напитком и отставила всё мешающее от себя на поднос. Лукина ждала. Однако гостья сохраняла тягостное молчание, сомневаясь, а стоит ли вообще?                — Тань?..               — О вас знают! — выпалила она со злостью. — Все знают! Что девки крепостные, что дворянство — и судачат где ни попадя! Разносят дальше... Я же предупреждала, Лукина. Говорила: осторожничайте! Взывала к благоразумию, а вам что в лоб, что по лбу — всё едино. Ну, вот и получили, что хотели...               Словно до конца не веря в её слова, Лукина еле слышно спросила:               — Ты о нас с Машей?..               — А о ком ещё? — выплюнула Полякова и замолкла. Ещё до того, как затеять разговор, она знала, что принесёт им страдания, а теперь, когда сказала, что требовалось, увидела подтверждения своим догадкам на яву. Лаура Альбертовна спрятала лицо в ладонях и вся будто бы скукожилась, и дышала тяжело. Лукину обуял стыд. Подруга взирала на неё рассеянно: а как поможешь?.. Только сейчас заметила, что губернаторша, вопреки её привычкам, была не причесана и не одета прилично, выглядела мертвецки уставшей, даже запуганной. Татьяна Алексеевна предположила, что до её новости что-то у ней ещё случилось.               — А ты?               Подруга догадалась, о чём та интересуется.               — Розенберг по секрету поведала. Я была сегодня с ней в церкви, когда прогуливались после — она с радостью проболталась. Ты её знаешь, язык за зубами не держится, хоть и просила помалкивать, всё равно разнесёт. Да если и не она, так другая благочестивая матрона — за ними не заржавеет. Уж известно, как бывает.               — Откуда?               — Слух пошёл? — Полякова развела руками. — Может, кто напридумал с пустого места и угадал удачно. А может быть, заметили вас. Поди узнай. По моим подозрениям, дворовые меж собой разболтали сначала, а потом дальше, до других. Наконец, и до господ дошло. Впрочем, оно важно теперь? Маша не у тебя?               — Нет. Я не знаю, где она... мы не виделись с неделю...               — Оно и к лучшему. Вам теперь встречаться — только на людях. Упаси Господь, если дальше пойдёт... если...               — Он не знает, — дрогнувшим голосом оборвала причитания подруги Лукина и улыбнулась мучительной, уродливой гримасой. — Пока он ничего не знает. — Сказала и поднялась с кресла не из намеренья, а просто потому, что не могла усидеть на месте. Внутри образовался страх, даже ужас, и Лаура Альбертовна не имела достаточно сил, чтобы совладать. Словно сомнамбула, в привычном действии достала из кармана мужнего халата склянку с лауданумом, раскупорила. Но дрожащие пальцы крошечную пробку тут же выронили; та укатилась под напольные часы. Лукина посмотрела на пропажу тупо, как на очередную свершившуюся пакость, и отвернулась налить из графина воды. Её трясло, руки совсем не слушались, потому когда потребовалось накапать в рюмку лекарства, обернулась к подруге. Безмолвно протянула ей.               — Что это такое?.. — встревожилась Полякова, всматриваясь в этикетку. Однако без пенсне не могла разглядеть надписи. Подошла к окну посмотреть на буквы в свету.               — Доктор прописал, — пустяково бросила губернаторша, лишь бы та скорее выполнила просьбу. Ей не терпелось. — Пять капель. Аккуратно, не переборщи.               — Что у тебя за недуг? Давно?               — Отстань с расспросами, привязалась. Просто сделай, как указываю, — рявкнула на неё губернаторша, и Татьяна Алексеевна даже растерялась. Однако не пошевелилась ничуть, лишь внимательнее всмотрелась в лицо подруги. Лукина заговорила покладистее: — Не мучь, Таня... сделай, как мне надо.               Полякова уже собралась было накапать ей эти пять несчастных капель на дно рюмки, но прежде решила понюхать, что за гадость Лаура, ранее не принимавшая даже валерьянки и фыркавшая от любых лекарств, теперь пьёт. Поднесла к носу, вздохнула и тут же насупилась.               — Это чёрт знает какая отрава, Лукина! Совсем рехнулась?..               — Дай сюда.               — Ага, щас! — яро воскликнула Полякова и без раздумий бросила склянку в угол камина. О камень стекло разбилось, и жидкость растеклась до небольшой лужицы, распространив по комнате резкий запах спирта. — Эту гадость доктор прописал?.. Ну, умён мóлодец, ничего не скажешь! Я ему устрою образовательный курс! Мало не покажется! А ты тоже выдумала всякую дрянь пить, не знаешь разве? На, глотни водички и сядь. Без пререканий, Лукина.               Бросив усталый, потухший взгляд в угол камина, губернаторша сделала, как было сказано — опустилась в кресло, потупила голову и сложила руки перед собой в защитном жесте, чтобы скрыть дрожь. Даже перед давней подругой ей было стыдно своего состояния, но, вместо брани и попыток извернуться, притихла. Уж всё-таки не перед Поляковой себя строить.               — Рассказывай, пожалуйста. Думаешь, не заметила? Муженьки наши на охоту слиняли, а ты одна-одинёшенька в пустом поместье. Записками моими пренебрегаешь, от обязательств отлыниваешь. Доктор к тебе наведывается. Я побирушницей до слухов слыву. Всех вывожу на чистую воду, — созналась Полякова, думая подругу растормошить, но та даже не ухмыльнулась. Замерла, точно каменная. — Лаур, что стряслось? Маша где?..                 — В Игнашкино, наверное. Не ведаю...               Губернаторша опять замолчала, застыв в боли и тоске. Ей не в чём было сознаваться, не в чём каяться. Внутри осталось одна пустота, глухая, непоправимая. «Вот всё и кончилось... раньше конца», — думала Лукина над затухающей своей любовью. Заглядывая, будто в гости, в подаренные Машей счастливые воспоминания, видела в них одну скорбь. Ей показалось чуждым, что ещё недавно они смешили друг друга и тешились нежностями, когда как уже тогда знали, какой страшной и губительной на самом деле является их связь. «Боже! Вот будто час назад чувствовала её ласковые объятия, раскрывалась без стеснений её пытливому взгляду упрямицы, замахивающейся до самой глубины души, а теперь?..» Теперь у ней ничего и не осталось. Г-жа Лукина приложила руки к лицу, чтобы спрятать подступившие слёзы. Не верила всей обречённости их положения и прокляла всё, что только в свете есть! Легче не стало. Пыталась, через силу, уговорами, примириться. Утишить боль. Стерпеть.               Полякова ни разу за столько лет дружбы не видела Лауру в таком отчаянном состоянии, оттого растерялась. Спешила в губернаторское поместье на всех порах, была в бешенстве! Зла на неё неимоверно! Вроде бы умная, образованная женщина, а ведёт себя хуже девки крепостной. Опорочила себя, да и семью заодно глупой прихотью, скандальным развлеченьем с пресной провинциальной вдовицей. На что надеялась?! Татьяна Алексеевна предполагала, что устроит ей порядочную взбучку, однако теперь увидела, что случившееся между женщинами не прихоть вовсе, не утоленье похотливых желаний. Много больше. Оттого Полякова не знала, как сейчас поступить. Ей было неловко видеть чужое страданье. Не выдержала и забренчала чашками с кофием. Проявлять участливость, хотя бы взять подругу за руку Татьяне Алексеевне было бы обременительно. Вместо — неуклюжими хлопотами выдернула подругу из рассуждений.               Лукина подняла на гостью глаза и сразу же застыдилась — позабыла, что она не одна в комнате. Умолкла, пыталась притвориться обычной. Не выдержала.               — Таня, что мне делать?.. — спросила совета с покорностью любым наставлениям. Сама совсем запуталась.               — Не представляю... Поди, постараться убедить всех, что слухи — гнусность. Чьи-то дурацкие выдумки. А вся ситуация это просто-напросто конфуз. Если стоять на одном, уверять в абсурдности обвинений, то в конце концов позабудется... Вы обе — прилежные христианки, благодетельницы школы для крепостных, почитающие и всегда ставящие в заглавие заповеди, устои и семью, потому просто не могли опуститься до подобного...               — Опуститься? Таня, о чём ты?.. — рассеянно пробормотала Лукина. — Я люблю её. Люблю всем что я есть, разве не видишь?.. Ты должна знать... ведь ты тоже...               Полякова прервала её.               — Так если любишь, значит, погубить хочешь, а? — резко проговорила помещица. Постоянство в Лауриной привязанности Татьяну Алексеевну раздражало, как неразрешимая загадка. Вновь отмахнулась от сочувствия, распалясь в озлоблении. — Думаешь, от Есении я отказалась, потому что замуж мне больно надо? — Она фыркнула со жгучей ненавистью. — Поперёк горла мне это замужество! Да иного пути не знаю я! Нету его! Нет! Зато теперь Есения во всём свободна, хотя бы от этой напасти убережена... Если бы подтвердилось, быстро бы прихлебатели на чужую слабость нашлись, а потом что?.. Жили бы не тужили, как прежде удобно? Как бы не так, Лукина! Скажешь, муженёк твой, как узнает о вас с Машкой, больше других рад будет? Крестом помашет и отправит в вольное плаванье? Опомнись ты, наконец!               — Опомнилась... — проговорила Лаура Альбертовна тихо, нисколько не задетая нападками подруги. Чувствовала себя совсем уничтоженной, что воткни нож — и не заметит.               — Раз опомнилась, так прекращай себя травить и киснуть в одиночестве, как капуста квашенная, пока другие о тебе чёрти что по округе разносят. Нет, я не узнаю тебя! Лаура?.. Будто подменили...                 — Да, да... — пробормотала губернаторша невпопад.               — Скажи ей. Скажи твёрдо, честно и без колебаний, чтобы разрешить всё между вами раз и навсегда. Бесповоротно. Не хочешь же ты обрушить на неё ушат общественного осуждения, да и на себя заодно?..               — Думается, уже поздно...               — Ой, перестань... — недоверчиво откликнулась Полякова, не принимая на веру её страдания. Однако всё же приглянулась к подруге внимательнее... засомневалась в надобности своей тирады. «Напрасно?» — испугалась она бледного вида Лауры. Проговорила: — Что? Не пугай меня, скажи...              Лукина вздохнула тяжко, как в последний раз. Скривилась в деланной улыбке.               — Мне незачем с Машей видеться — нас более ничто не связывает.               — Объяснились уже?..               — Не пришлось.               Полякова предчувствовала, что не стоит более ни о чём расспрашивать, а, напротив, проявить лучшие человеческие качества — христианскую доброту, понимание, всепрощение. Довериться и помочь, чем сумеет. Однако, не поддавшись минутной жалости, решилась выведать всё до конца. Всё-таки озлобление у ней взялась неспроста; Татьяна Алексеевна боялась на них, за них обеих, и вопреки упрёкам, осуждению их ребячливой глупости, на свой лад, желала им одного блага.               Злилась больше от того, что она предупреждала, а те не слушались.               — Перед тем, как уехать на охоту, Александр Семёнович заскочил домой. У охотников есть традиция, ну, знаешь, с женой, на удачу... ты должна помнить...               — Помню...               — Вот он и заехал, на удачу... Маша была здесь и всё слышала.               Губернаторша пожала плечами, как бы говоря: «Да, вот так вот проста жизнь. И отвратительна!» — а затем поднялась с кресла, отошла к окну. Стеклянным взглядом смотрела на мельтешения горожан, и всё попадавшееся на пути ей казалось чудовищно убогим.               Так, замерев оцепенении, опять ощутила резь в сердце — словно по крови путешествовали крошечные иглы, и застревали где-то в груди, и кололи. Лаура Альбертовна сначала хотела переждать, как всегда бывает: потерпит чуток и перестанет. Однако кольнуло столь сильно, что одной рукой женщина схватилась за грудь, другой оперлась на подоконник. От боли перехватило дыханье. Согнулась в болезненной муке.               Разглядев неладное, Полякова подскочила к подруге. Помогла сесть обратно в кресло, засуетилась рассеянно, с воплем подозвала розовощёкую служанку и, когда та принеслась с какой-то зеленоватой жижей в стакане, уступила дорогу ей. Постепенно напряженье с лица Лауры сошло, а грудь перестала вздыматься так отчаянно для глотков воздуха. Тогда уж Полякова тоже смогла перевести дух. Подставила к ней ближе своё кресло, но долго молчала — не знала, что сказать.               — Александр Семёнович извещён?               — Приказывала послать за ним неделю назад. Как видишь —  заохотился, до сих пор не явился. Очевидно, с приятелями в развлечениях интереснее, чем дома с женой.               — Ну, я покажу ему развлеченье... — пробурчала Полякова в раздражении, достав из сумочки стопку карточек, нацарапала на двух несколько строк. Хлёстко обозначила довод в послании, ворча об их муженьках совсем уж в нелестных выражениях. Хозяйка поместья наблюдала за её прыткостью равнодушно, но когда Полякова уже хотела подняться и передать карточки в руки слугам, попросила: «Тань, не надо. Приедет — начнёт допрашивать, ещё разозлится, что с охоты раньше времени из-за пустяка вытащила. Не хочу упрёков».               — Дорогуша, ты себя в зеркало видела? — озлилась Татьяна Алексеевна. — Вот то-то же. — И ушла отправить карточки.               Полную розовощёкую служанку, коей намеревалась вменить порученьице, нашла в сенях, пока та перегородила путь и втолковывала молодому господину, что г-жа Лукина нынче не принимает и чтобы зашёл в хотя бы дня через три.               — Татьяна Алексеевна, добрый день! Вы уж мне помогите? — отсалютовал нежданный гость, только завидя женщину в дверях. — Не пускают, а я по поручению.               — Здравствуйте, Алексей, — удивилась Татьяна Алексеевна. — Неужто уже с охоты вернулись? Один или всей гурьбой?               — Один. Генерал и губернатор с компанией всё зверя гоняют; с самого утра приспичило пристрелить лося, ходят по следу. На спор: кто быстрее нагонит, тому туша и лавры достанутся. Ну, как обычно.               — А вам, так понимаю, уже наскучили варварские развлечения? — иронично заметила Татьяна Алексеевна.               Г-н Сухарев неловко рассмеялся.               — Так точно.               — А что у вас за поручение?               — Признаться, слукавил — просто просьба. Александр Семёнович перед охотой с конторы забрал все бумаги, всё обещался привезти их обратно, а позабыл, закрутился. Я сегодня пришёл на службу, а бумаг нет. Всё-таки скоро избрание, нужно, чтобы всё было чистенько, не подкопаться. У Лауры Альбертовны хотел просить забрать эти бумаги со стола в кабинете, а тут говорят, — г-н Сухарев строго кивнул на розовощёкую служанку, — не пущу, нельзя.               Полякова призадумалась на мгновение, глядя в искренне честное, поразительно лживое лицо чиновника.               — Раз дело важное, идите, Алексей. Хозяйничайте сколько влезет. Правда, Лауру Альбертовну не стоит беспокоить. Не до знакомств ей сейчас, мигрень.               — Понял. Я туда-обратно, не побеспокою, — кивнул Сухарев и, любезно бросив благодарность, без препятствий прошёл в знакомую обстановку дома.               Татьяна Алексеевна обернулась к розовощёкой служанке, неудовлетворительно покачала головой, пристыдив: «Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт», — и почти вышла во двор, когда та её окликнула.               — Барыня, тут принесли ещё в начале недели, а я побоялась сразу отдать... теперь как-то совсем совестно...               Из кармана нанкового фартука вынула записку, незапечатанную, лишь сложенную в два раза. Очевидно, служанка раскрыла лист и узнала содержимое, оттого и утаила её от хозяйки, оттого теперича трусливо прятала глаза.               — От помещицы Третьяковой.               Татьяна Алексеевна с подозрением на служанку уставилась за разъяснениями.               — Кажись, барыни сильно рассорились тогда, что Марию Владимировну прогнать велели. Затем она к нам ещё приезжала, не пустили. Теперича вот, записка от неё. Я у доктора узнавала, советовал исключить волнения, потому я записку-то от хозяйки запрятала. Нехорошо это, ой как нехорошо. Вы уж меня не судите, я из лучших побуждений действую.               — Вот как?..               — Покумекала, что надо всё-таки послание передать, чем оно совсем утаенным останется. Татьяна Алексевна, вы уж решите, как лучше сделать...               — Решу, решу. А ещё раз узнаю, что корреспонденцию вскрываешь — доложу. Лаура Альберовна, поди, очень обрадуется, — пригрозила Полякова и, чтобы не выслушивать причитания, вышла из сеней. Почти сразу же раскрыла записку, где красивым витиеватым почерком Марии Владимировны было выведено трепетное прошение о встречи. Используемые выражения — не канцелярские, не сдержанные, не для губернаторши вовсе. Для любовницы.               Татьяна Алексеевна выдохнула в негодовании: отправлять подобное даже незапечатанным!               Без лишних терзаний разорвала лист сначала на две, затем на четыре, затем на восемь частей, так, чтобы сложить строчки в понятное послание не представлялось возможным.               Сразу решила: Лауре не скажет ни слова.               Хватит.               Наигрались уже.               Обе, причём каждая в своей манере, совсем ополоумели.               Про себя Татьяна Алексеевна поклялась, что как Третьякову увидит — отчитает по полной программе.               «Ума хоть немного надо иметь, отправлять такое без печати по губернии! Если бы кто заглянул? Тогда точно не отвертятся», — думала сердито об её опрометчивом поступке, пока шла по двору к воротам. На улице махом выискала мальчонку сноровистее. Приказала отвезти и отдать губернатору с генералом лично в руки две карточки, а на словах передать, что «если к вечеру в поместье не явятся, Татьяна Алексевна их обоих голыми руками передушит». Мальчишка-посыльный с радостью унёсся исполнять порученье, заработав на барской взбалмошности целый рубль.               Татьяна Алексеева, рассерженная, в мыслях погружённая, уже хотела войти обратно в сени, как на неё со спины набросилась разрывающаяся в мольбах деревенская старушка. Полякова не успела спохватиться и отпрянуть, та прочно вцепилась ей в подол платья, ну прямо помешанная! Рухнула на земь. И билась лбом о её туфли! И причитала сумятицу!               Без умолку старушка плакалась:               «...не пущают, вон, они все, — указала куда-то вбок, — не пущают меня, окаянные! Идти-то больше не к кому! Просить о помощи не у кого! А матушка моя гибнет, где-то там моя голубушка потерялася! Уехала одна на коньке своём проклятом с неделю тому назад, а всё не воротится... и след простыл! И не ведает никто, куда девалася... Ни словца от неё, ни весточки! Верьте, не верьте, добрая вы барыня, а чувствую, что беда с ней случилась, беда страшная! Да и сердце то гнилостное в ленточке! Неспроста! Ой, неспроста отпускать из дому не хотела, а теперь нет её... и сыночек же ждёт. Как без матери останется?.. Вы скажите ей, добрая барыня! Передайте хозяйке нашей, что пропала она! Пропала, как в воду канула, уж какой денёк не воротится!.. Вы скажите!.. Смилуйтесь, не постыдитесь! Передайте ей!..»                На подмогу Татьяне Алексевны выскочил Федот и своими сильными ручищами в один присест оттащил причитающую старушку от помещицы. Крепостная всё не унималась. Плакалась, молилась, городила невесть что. То к Федоту обернётся, то опять к Татьяне Алексеевне кинется — однако ни мужик, ни барыня не понимали её путанных речей. То ли мать у ней пропала? Так сама стара как мир... уж явно родительница её давно почивала. То ли сын в дороге потерялся? Решили, что бредит на старости лет и без причин на людей бросается... Оборота «сердце с ленточкой» совсем не уразумели, и только больше в помешательстве крепостной уверились. Федот повёл её за ворота.               Татьяна Алексеевна, заходя в губернаторский дом, в ошеломлении оглянулась на бедную, хилую старушку. До её слуха долетело Федотово увещевание:               — Идите, мать, домой. Идите. Нече по чужим домам расхаживать, а то к кому другому попадётеся, и палками отходят, и собак натравят. Не поскупятся выдворить. Вы идите домой, мать. Да просто так у людей не шастайте...               Федот запер ворота на засов и в огорченье покачал головой. В то время как Татьяна Алексеевна уже подымалась к губернаторше, уведомить, что записка её мужу будет передана вскорости. И ждать возвращения Александра Семёновича можно уже сегодня вечером.               — А что за гам со двора? Я слышала, — спросила Лаура Альбертовна подругу ещё издалека.               — Не бери в голову. Старушка чья-то остатков разума лишилась и ходит всем плачется. Федот её отправил прочь.               — До дома сама дойдёт разве? Не потеряется?..               — Да люд подскажет, коли что. Народ у нас добрый на такое.               — Хоть бы...               Г-жа Лукина, однако, всё стояла у окна и ждала, когда из-за высоких господских заборов появится миниатюрная старушечья фигурка. Но старая нянечка брела, потупившись, утирая заплаканные глаза платком и горюя сердечно о своей пропавшей барыни. Брела всё вдоль и вдоль заборов, оттого губернаторша её так и не разглядела. И беды, с которой старушка к ней приходила, она не узнала. Так же как и о переданной Машей записки. С Татьяной Алексеевной завела разговор о её делах, будущем торжестве, какое приняли решение по устройству быта, ведь и у генерала тоже имение имеется, к кому в итоге жить переберутся, а с пустующим домом что сделают. Посторонними обсуждениями и чужими житейскими затруднениями Лаура Альбертовна увлеклась, подругу обо всём выспросила. Однако Татьяна Алексеевна вскоре вновь обратилась к их с Третьяковой опасному положению. На этот раз мягче, хотя по-прежнему категорично повторила свою позицию, каким образом им стоит теперь действовать. Убеждала по-всякому. В конце концов, губернаторша с ней согласилась.               «Да, нужно кончить, — думала она. — Это мучение больше не может продолжаться...»               Пообещала Татьяне Алексеевне кратко:               «Сразу скажу ей при встрече».               На этом подруги сошлись. Пошли ужинать, а затем просидели за игрой в преферанс до самой ночи. Всё меж ними будто бы возвратилось на круги своя, откровенный разговор вернул взаимопонимание. Доводы рассудка сокрушили любые порывы сердца, и сим Татьяна Алексеевна была донельзя довольной. Разошлись спать уже во втором часу ночи. Муженьки их, несмотря на строгий наказ, в поместье так и не объявились.                

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:               Здесь слишком кратки дни       И скудны ночи,       Чтобы могли они       Сосредоточить       Восторги, что здесь жить хотели,       Но не нашли приюта,       Улетели.