Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Слабое, тщедушное создание, каких-то пяти лет от роду, вдруг приобрело неожиданную силу из-за зажатого в пухлой ладошке ланцета. Сила её была столь велика, что бывшие при ней взрослые замерли и боялись что-либо предпринять для успокоения маленькой бесовки. Пред ними предстала ужасающая картина. Забавное ночное платьице девочки с рюшами, сборкой и ленточками было целиком залито кровью. Кровь попала тоже на лицо, ручки, босые ножки и в волосы; капельками стекала на тахту и брызгалась во все стороны. Из-за противных ощущений девочка топталась на месте, скакала, пиналась, ярилась, вопила и молотила перед собой кулачками будто бы в страшной судороге. Зверское отчаянье отпечаталось в чертах её лица. Брови сомкнулись на переносице, на щеках выступил свекольный румянец, а выраженье глаз запечатлело такую мучительную ненависть, что даже её собственная родительница остолбенела в нерешительности. Взрослым было страшно подступиться. Напротив, поддались естественной реакции — отпрянули, с ужасом взирая на её неуклюжие, детские, бесовские телодвижения.               Девочка быстро учуяла чужой страх.               Озлобилась пуще!               Остервенело, словно в каком-то маниакальном веселье, дёрнулась к жестокой своей няньке и полоснула ланцетом. Старуха не успела укрыться от ребяческого проворства; острое лезвие вспороло ей щёку от скулы до самого рта. Порез вмиг обагрился. Углядев дело рук своих, девчушка воссияла счастьем и замахнулась опять, но не рассчитала — ступила вперёд и грохнулась с тахты на пол. По удаче, ланцет впился в щель меж деревянных плах пола и застрял там. Малютка хотела вытащить ценную игрушку, да не хватало силёнок — липкие в крови пальчики соскальзывали с рукоятки ножа. Рыкнула! Оскалилась! Как дикий юркий зверёныш, на четвереньках поползла к дверям комнаты; там же и была словлена матерью. Крещенская с трудом удерживала своего ребёнка — до того буйно она пиналась, выкручивалась, визжала, кусалась и щипала. Получила своё! Аглая Павловна не выдержала борьбы; увы! разжала объятия! Черноволосый бесёнок тут же выскользнул за дверь и был таков.               — Что у меня это, хозяйка?! Что у меня это?! — причитала старуха, ощупывая дрожащими пальцами своё обезображенное лицо.               Юная питомица хорошенько приложилась: плоть была вспорота, будто тесто.               Насквозь.               От скулы до самого рта.               Из-за чего все причитания старухи были булькающими; она давилась, захлёбывалась собственной кровью и вот-вот бы бухнулась на пол, да вовремя успела подступить к тахте. Никакой боли она не ощущала, но распознать увечья наощупь не могла. В мольбе о помощи обернулась к зажатой в углу Марии Владимировне — пусть поглядит, что это у ней. От вида — близко-близко! — свежего пореза на уродливом старушечьем лице женщина вскрикнула; ужас сообщился и ей.               В тот же миг завертелась кутерьма! В комнату вбежали две служанки, и, по указанию Крещенской, одна отправилась ловить нашкодившую малютку, другая шмыгнула вперёд, перед хозяйкой, выполнить порученье здесь. Однако безобразная рана домоправительницы ввела девушку в ступор. Безотчётно развязав с себя фартук, она дала его старухе, чтобы приложила к щеке, а больше и не знала, что делать. Мыкалась туда-сюда, но вид крови — сочащейся, подсыхающей, стекающей с подбородка вместе со слюной тоненькой струйкой — лишил растерявшуюся служанку самообладания. Пустая суета не помогала, и Крещенская откинула её, бедную, за шкирку с тахты, отрубив:               — Бестолочь! Что замерла?! На, уведи её хотя бы!               Не на шутку перепуганная служанка подползла к Марии Владимировне и схватила женщину за запястья. Будто судом приговорённая, Третьякова шла на слабых ногах туда, куда ведут. Не могла разорвать взгляда: до последнего мгновения глядела, как Крещенская бранилась на старуху, рывком отбросила фартук от её уродливого лица, приказала помалкивать и сидеть смирненько. Затем девушка завела Марию Владимировну в темноту коридора, и той осталось лишь слышать хозяйскую ругань, топот и жалостливые завывания слуги. Вскоре, в глубине дома, растаяли и они тоже.               — Идёмте, идёмте, пожалуйста, барыня... — напористо подталкивала Третьякову служанка. Говорила ей сумятицу для успокоения, хотя та всё равно не внемлила. Сетовала: — Как же вас угораздило, барыня?.. Попасть сюда, одною, в такой-то час...               Петляя по изученному коридору, девушка проводила барыню в выделенные ей покои. В комнате было по-прежнему холодно и сыро, хотя ведь разводили в печи огонь. Через решётку тепло не просачивалось, впрочем, как и свет. Оттого спальня осталась глухой и тёмной, как погребица. Девушка перестала сжимать Марии Владимировне запястье, выпустила, — а она так и осталась стоять, будто громом поражённая. Опоенный отравою разум не позволял ей уразуметь произошедшего во всём объёме; со страху Мария Владимировна запомнила лишь одно и думала лишь об одном — об изуродованном лице старой домоправительницы.               Служанка зажгла лучину и подвела вменённую ей в заботу женщину к постели. Помещица села. Сначала поправила себе мокрую от крови сорочку на коленях, пока шла — одежда прилипла и задралась. Затем тыльной стороной ладони стёрла со своего лица кровоподтёки — они прилипли и чесались, но на деле лишь сильнее их размазала. Ей было страшно уверовать, что облита свою же кровью. Попросила тихо-тихо: «Дай воды?» — и даже не приметила, как служанка убежала за графином и как вернулась обратно. Выпила стакан залпом. Поторопилась! Вода попала не в то горло, и Мария Владимировна болезненно закашлялась, опрокинув графин с водой на постель. Перепуганная служанка не знала, за что хвататься: за стакан? графин? помочь барыне? — в итоге посуду составила на пол, а Марию Владимировну успокоительно гладила по спине, пока женщина не оправилась. Искала её взгляда, а той было всё равно. Не выдержав, бедная девушка сползла перед своей бывшей хозяйкой на колени и заплакала.               — Барыня, моя барыня, вы тут... Разве позабыли? Не узнаёте меня совсем?.. — шёпотом вопрошала она, утирая слёзы и поставляя лицо.               Мария Владимировна с сомненьем вгляделась в молящуюся перед ней девушку. Та была худа как щепка, щёки запали, под глазами залегли усталость, пёсья покорность и страх. Волосы у ней были короткие, остриженные как попало; где-то виднелись плеши — видать, выдрали. Руки тонкие, костлявые, обтянутые прозрачной кожей. При первом взгляде в ней можно было бы узнать чахоточную, однако знакомому с порядками в доме душегубицы становилось ясно: у бедной брали кровь, много, но умело — не доводя до смерти.               Мария Владимировна в смутном осознании приложила ладонь ко рту. Проговорила еле слышно: «Палашка, ты?»                Склонившись к любимой своей барыне, девушка каялась в трусости и стыдобе. Просто сказала:               — Я. — И подняла тягостный, крепостнический взор на хозяйку. От руки Марии Владимровне хоть милость, хоть гибель была в радость.               — Не верю, уйди! — испугалась помещица, будто Палашка вдруг стала потусторонним видением. Холодные девичьи касания стали противны; в страхе отползла по постели. — Не верю тебе... это бред, бред! Палашка сбежала Бог знает куда! Её нет больше! Нет! А ты — не она, не можешь быть ею...               — Барыня, барыня, — умоляла бедная девочка. — Я виновата во всём, это я виновата...               — Прочь!               — Вас опоили, я знаю... Я обо всём знаю! Обо всём вам скажу, ни в чём не солгу, не утаю своей подлости... Дура я. Приговора заслуживаю, но прошу вас, прошу, моя добрая барыня, доверьтесь теперь, в самый последний раз... Вам нельзя быть здесь, вас ждёт та же беда. Пока переполох — бежать надо. Скорее, без оглядки. Барыня! Барыня! Очнитесь, пожалуйста... Доверьтесь мне в самый последний раз! Я обещаю, я помогу.               Однако Мария Владимировна не могла поверить, что перед ней действительно сидит её дурная девочка, её несносная, невоспитанная Палашка, что сиротой в дом была принята и, как слепой кутёнок, к ней привязалась. Из-за отравленного чая Мария Владимировна была в опьянении по-прежнему, а забор крови со страшным происшествием с домоправительницей сделали её пугливой, слабой и совсем недоверчивой к окружающему. Хотела бы встать да побежать! Ноги, проклятые, не слушались! Потому лишь пятилась на постели, бормотала молитву сквозь зубы и совсем не разумела Палашкиных уговоров.               Служанка тянулась к ней, молила, плакала, упрашивала, принесла ей одежды и вещи, однако всё попусту. В отчаянных попытках образумить барыню даже не заметила, как за спиной её возникла Крещенская. Та злобно схватила Палашку за ворот платья, поставила с колен на ноги. Служанка тотчас умолка и сжалась в ожидании удара.               — Аль вы не раззнакомились? — с жёсткой насмешкой вопросила Аглая Павловна, слышавшая путанные Палашкины объяснения. А затем улыбнулась глумливо. — Ну, завтра сполна наболтаетесь, выделю вам часочек. Сейчас поди, мерзавка, вон! — и толкнула тщедушную девушку к дверям. Палашка больно ударилась плечом о косяк, однако даже не всхлипнула; а как было велено, в страхе, безвольно удалилась. Жизнь её теплилась до сих пор оттого, что всякое барское порученье исполняла прилежно.               Не понимающая всего вокруг творимого, Мария Владимировна тупо смотрела на душегубицу и только-то ждала её дальнейших действий. Она не видела её всей, лишь фигуру. Не разбирала смысла сказанного, но узнавала по интонации, что любой лепет будет не к добру и лучше помалкивать. Прикусила язык. Мария Владимировна поддалась власти хозяйки поместья и более прочего страшилась вызвать немилость. Как укрощённое, доведённое до помешательства животное, она следила за своей мучительницей и, даже когда Аглая Павловна ушла, долго и боязливо смотрела на дверь и прислушивалась к шагам в коридоре.               Внутри её поселился сгусток страха и, окромя его, Мария Владимировна более ничего не чувствовала. Голод, усталость, растерянность, потухающая любовь — всё, всё позабылось, словно испытала благо забвения. Остался лишь страх, разъедающий нутро до дыр.               Сидя на постели, Мария Владимировна долго силилась унять нервную дрожь и вздрагивала от всякого шороха в доме. Хотя на дворе стояла глубокая ночь, в поместье, очевидно, ещё не ложились. Впечатленье ужаса старались унять беготнёй, следы преступленья — щётками и растворами, а главную виновницу сыскать да отлупить хорошенько. Третьякова на цыпочках подошла к двери и, чтобы не сделать шума, легонько надавила. Дверь не поддалась. Женщина толкнула сильней, приложилась всем телом, но напрасно — уходя, Аглая Павловна заперла гостью на щеколду во избежание недоразумений. Лишившись надежды, Мария Владимировна отошла обратно к постели и тогда только заметила, что её руки до самых плеч покрыты брызгами-точечками крови, а на сорочке виднеется большое багровое пятно. От увиденного стало дурно. В исступлении женщина сорвала с себя одежду, чистым краем принялась тереть руки до жжения, до красноты. Затем — бросила грязную сорочку в угол дальше от себя. В одних носках забралась в постель, холодную и мокрую; запряталась под одеялом. Блуждающие пьяные мысли не давали успокоения, лишь сильнее загоняли в пучину страха. Разум играл с ней в страшных забавах. Запустив руки под подушку, нащупала там холод металла. С сомнением вынула рассмотреть находку. Это был револьвер. Вероятно, оружие ей оставили в насмешку, зная, что душою слаба и пустить в ход никогда не осмелится. А в самом деле, не ошиблись. Мария Владимировна глядела на маленький, подаренный мужем револьвер тупо, как на причудливую диковинку, и не разумела вовсе, к чему он ей и как его применить. Металл вскоре нагрелся от теплоты её рук, и женщина не пожелала с ним расстаться, без умысла заложила оружие обратно под подушку. В успокоении сжимая рукоять револьвера, а то ли вовсе позабыв о нём, Мария Владимировна старалась сосредоточиться лишь на одной божьей милости. Другого ей не надобно! Она представляла себе изученное до чёрточек, дорогое, как все богатства мира, и самое любимое лицо и повторяла безотчётно: «Найди меня, спаси меня...» — и, так, баюкая себя надеждой, погружалась в сон.               Лучинка догорела, погребица вновь погрузилась в темноту. Обстановку еле-еле можно было разглядеть благодаря бледному лунному лику, что из любопытства заглядывало в пыльное крошечное окошко. А когда светило закрывали облака, в погребице гляди, не гляди — ничего не увидать.               Уже почти утонув в забытье, Мария Владимировна распахнула глаза. Ей послышалось, что прямо под постелью что-то шуршит. Догадка обожгла рассудок. В комнате — крысы! Женщина до смерти боялась их; наслушалась рассказов, как эти твари, наглея, кусают спящих, нападают с голоду. Припомнила! Точно-точно, это доктор-студентик развлекал её примечательными историями из своей врачебной практики. Тогда и поведал, как отсекал конечность у одного несчастного, который был крысой укушен, после чего по телу распространилось заражение, что повлекло печальный исход. Мария Владимировна вмиг вообразила всю эту безобразную картину на себе и сжалась в комок, мертвецки холодная от ужаса. Шорох повторился опять и опять, так что списать его на прихотливые развлеченья рассудка не получалось. Когда уже Мария Владимировна хотела вскочить и протрясти одеяло от мерзких тварей, из-под кровати действительно что-то вылезло. Однако не крыса, а вполне различимое в темноте человеческое существо. Дочка Крещенской, как убежала, запряталась в отдалённой комнатушке, куда обычно никто не заглядывает без надобности. Она притаилась тут и слушала, и подглядывала. Наконец, заскучавшая и замёрзшая, она вылезла из своего укрытия, ожидая от незнакомой женщины, пахнувшей молоцьком, ласковости и игр. Однако Мария Владимировна оцепенела. Лишь указательный палец её безотчётно лёг на курок. Однако, к счастью, женщина не спешила своей опасной находкой воспользоваться. Она совсем позабыла о револьвере! Сосредоточилась на дочке Крещенской. Ребёнок, что в забаве полоснул няньку ножом и нисколько не испугался своего деяния, а замахнулся ещё! — пугал до онемения. Оттого ожидаемой материнской ласковости от женщины малютка не получила. Не расстроилась, полезла сама. Забралась животиком на постель, чтобы ножки болтались свободно, потянулась чмокнуть в губы — так, как делала мама! Чмокнула гостью разок, потом ещё и ещё. Хихикнула довольно, в детской своей забаве вскочила убежать прочь. Толкнула дверь — заперта. Не беда! Забралась на скамейку, затем на подоконник и, как проворный зверёнок, вылезла в окошко. Прыг! — и след простыл.               Для Марии Владимировны, настрадавшейся от видений опьянённого разума, встреча с девчушкой стала последней каплей. Силилась, а не могла пошевелить членами — те стали будто каменными. Во рту пересохло, и дыханье спирало от острого запаха крови, какой носила на себе её маленькая посетительница. Чувствовала, как дурнота подкатывает к горлу. От отчаянья, в спасительной попытке самоуспокоения зажмурилась и пролежала так, в страхе, без сна бесконечное мгновение.               Утром у ней открылась горячка.        

❰ ... ❱

      Душегубица подчинила Палашку своей сильной, коварной натурой. Хитросплетённым обманом, убеждениями и угрозами, как цепями собаку, приковала к себе и потешалась над её несвободой. Где уж неграмотной крепостной с барыней справиться? Без гроша в кармане, не знавшая жизни и не имеющая защиты, Палашка страшилась рыпаться. От бойкого её характера задорной деревенской девчушки не осталось и следа, на сие благо Аглая Павловна приложила усилия, хотя не много их потребовалось. Служанка запуталась всего раз, ошиблась раз! — и тем самым обрекла себя на череду свершаемых ею низостей. Глубоко себя презирала за это, а терпела, не имея смелости даже на последнюю попытку искупления — самоубиение. Жизнь её была отдана в руки Крещенской, и женщина тешилась ею, словно сорванным на обочине дороги полевым цветочком. Чего жалеть? Полно таких! Ущербное существованье Палашки во всякой мелочи зависело от прихотей кровопивицы — то в милости даст ей порошочка из пудреницы, и пристрастившейся Палашке вдруг станет очень-очень хорошо! то выдерет ей клок волос, пока пихает в полоскалку и держит там, чуть ли не в кипятке... и скалится глумливо.... Как и заведено, Аглая Павловна пила у ней кровь, дочке давала. Первый раз Палашка процедуре противилась, боязно было подставить руку под ланцет, а затем смирилась и с этим тоже. Только-то голова кружилась, да падать служанка стала на ровном месте, как косою подкошенная. В остальном нестрашно. Именно в минуты забора крови Палашка затаённо и жадно ожидала, когда хозяйка, наигравшись, наконец даст ей уйти в мир иной, а той, очевидно, нравилось тешиться и помыкать неразумной девчонкой себе в угоду. Жизнь несчастной сохранялась до поры до времени.               Воля Палашкина, по убеждению Аглаи Павловны, была угнетена окончательно. Помещица считала, что девочка не сделает ей зла, не затаит от неё обмана. Оттого запросто согласилась на робкую просьбу ходить за их гостьей, у которой утром сделались жар и бред. Всё равно в доме больше некому. Не самой ведь тереть Марии Владимировне виски уксусом и выслушивать горячечную сумятицу? Отнюдь! Разрешила служанке приглядывать, да не увлекаться шибко. С позволения Палашка бегала смотреть свою барыню по сто раз на дню, а на расспросы хозяйки отвечала: «Слаба, не в своём она разуме...» — и замолкала в опасениях. Уж Палашка-то знала, что в доме помещицы делают с немощными! Никто не выхаживает. Дают день-другой, а потом в лес сносят, хоронят в чаще, без креста, совсем не по-христиански.               Палашка боялась даже думать всерьёз, что с любимой её барыней сделают то же! Оттого молилась отчаянно: хоть бы Господь Марию Владимировну уберёг, чтобы пришла им помощь нечаянно, дабы вытащить её из лап душегубицы живой и невредимой. Каждую минутку Палашка ждала:               «Ну вот, явилися! Пришло спасенье! Не может же быть такого, чтобы никто не объявился с розысками? Да пусть даже губернаторша окаянная! Лишь бы защитить барыню от беды неминуемой и страшной...»                Однако прошёл день, второй и третий, никто чужой в поместье Крещенской не захаживал.               Тем временем Аглая Павловна не меняла своего распорядка, и в доме её шло всё своим привычным чередом. Первый день хозяйка об узнице своей поспрашивала, а потом будто бы позабыла о ней вовсе. Ездила с дочкой в дальнюю деревню смотреть, какой родился бычок новой породы. По возвращении гайдукам раздала указания, а когда те всё в точности выполнили и явились за расплатой, долго с ними торговалась и выведывала подробности удачно свершённого дела. Было много весёлой брани. Утром следующего дня отписала средства для заказа иконы с Москвы и на укрепление крыши церквушки, с батюшкой же съездила на поминки к соседям. Уж конечно, вдовицу пустячной помощью облагодетельствовала — решила, что это надобно для поддержания положительной репутации. Там же по высокой цене двоих девок крепостных выкупила, домой притащила и старухе своей сдала, чтобы постращала чуток, смирнее будут. Была на обеде у знакомых, не хотела ехать, да требовалось. Туда был приглашён чиновник из столицы, кто имеет прямое влияние на губернаторские избрания нынешние. С ним покумекала. Сумму предложила, а он, благодушный, не взял. Совсем другого выпросил, — и Аглая Павловна без труда предоставила. Ради важного дела можно, рассудила она, и не тревожилась ни секунды более. Вечером письмо сочинила с просьбою мешочек порошочка ей выслать, а то быстро кончается, а без него уже и не может. Посчитала, что лучше в запасе иметь, чем потом мучиться. Деньги сразу же с письмом приложила. То человек надёжный, помещицу известной фамилии, чай, не обманет. Уже во втором часу ночи спать собралась, да прежде задумала утолить жажду. Палашку подозвала. Сама у ней с рюмку крови взяла, а потом с девчонкой сразу в постель отправилась. Не из привязанности, ей просто нравилась её покорная девичья меланхоличность после кровопускания. О Марии Владимировне не спросила ничего, будто потеряла к ней всяческий интерес. Уснула быстро и спала крепко, без волнений. На другой день снова увлекалась хлопотами, уехала из поместья на целый день, о гостье забыла.               Всё это время Мария Владимировна была спрятана в отдалённой комнате, в погребице, как окрестили ту неотапливаемую, тёмную и заросшую плесенью спальню дворовые. Туда никто не захаживал — боялись хозяйской немилости, и даже меж собой не шептались, думать о гостье не думали. Запуганность из-за всякой мелкой оплошности давно отрубила у дворовых привычку попусту любопытствовать. К больной женщине не приближались; лишь ждали, особенно ночами, слушая её стенания, когда уж несчастная наконец отмучается, да в лес её снесут. А то ни себе, ни людям житья не даёт — иль бормочет всякое, иль стонет и плачется. Проявить к ней христианского милосердия ни у кого не находилось желания. Лишь Палашка забегала к своей бывшей барыни на минуточку, проносила украденные с кухни пирожки, варёные вкрутую яйца, кусочки сахара да компот. Будила ласково, уговаривала поесть, набраться сил, однако Мария Владимировна не узнавала Палашки и шарахалась от неё, как от страшного и чуждого ей существа. Еды в рот не брала, потому слабела и всё глубже погружалась в свои бредовые рассуждения. В забытье много бормотала вслух: поминала свою доченьку, старых родителей, мужа, слёзно просила их о прощении, расспрашивала о всяком, жалела их и сетовала, словно вела с почившими беседу. Часто повторяла одно и то же, невпопад отвечала самой себе, вторила сумятицу.               Слушавшей её Палашке становилось очень страшно. Пронырнёт в погребицу, сядет в уголочке и глядит на барыню скорбно. Хотела бы, да ничем не могла ей помочь, не было у ней ни настоек, ни пилюль. Думать, что барыня не выкарабкается, девочка строго-настрого воспретила! Потому тупо, без загадывания будущего глядела на Марию Владимировну в ожидании исхода.               В первые сутки было совсем худо. Измученная жжёными мыслями, путешествиями в непогоду, отравою в чае, женщина впала в бред и без конца бормотала тарабарщину. Горячей была, будто уголёк. Глаза откроет — ей ужасти видятся, и тут же до побелевших костяшек вцепится в простыни и заплачет испуганно. Полежит-полежит, да и успокоится, вновь в свинцовом сне потонет и станет тихой, будто мёртвой. Затем неизвестные силы её по новым страданиям поволокут. Мария Владимировна помянет любимых, вдоволь с ними наболтается, расплачется, распрощается. Наконец, измождённая, угомонится на час-другой.               К вечеру, Палашка приметила, барыне стало только хуже. В сырой, промозглой комнате Мария Владимировна покрылась испариной, но дрожала от холода. С бескровных губ её не слетало ни словечка, одни стоны да стоны, еле слышные, надрывистые. Обмочилась, видать, ещё днём, да Палашка не сразу нащупала. Ой как намучилась, чтобы в одиночку с барыней управиться и постель в сухое перестелить. Хозяйского дорогого белья без спросу побоялась брать, притащила своё. А грязное незаметно от дворовых застирала и на улице развесила.               Под ночь в поместье Крещенская вернулась, служанку к себе потребовала и долго не отпускала: и кровь брала, и придиралась по пустякам, и к мерзостям принуждала. Палашка ни в чём не перечила. Как Аглая Павловна укажет ей — так ровно и сделает. О Марии Владимировне ни словом не упомянула, да та и не интересовалась.               На следующий утро хозяйка уехала по своим заботам, а Палашка незаметно от дворовых вновь пробралась в погребицу к Марии Владимировне. Думала: чуть-чуть посидит, просто проведает, а осталась. Робко забравшись на подоконник, подмяв под себя щуплые девичьи ножки, Палашка с болью и надеждой глядела на свою барыню и никак не могла на неё наглядеться. Много думала.               Тягостное ожидание спасенья, наконец, прекратилось. Уж сколько для себя ждала — всё попусту, так и теперь не стоит. Поняла Палашка отчётливо: помощь им не придёт, тут они заперты сами себе на съедение. Оттого уповать на чудо — значит, попросту тешиться. Пора бы наконец принять обстоятельства.               С той минуты совсем иные рассуждения завертелись в её голове. Стала руководствоваться не столько жалостью и поклонением перед своей доброй барыней, сколько жадным обожанием к ней. Душой неокрепшая, пребывая во власти извращённой натуры Крещенской, Палашка впитала её образ мыслей и действий, — он же излился во всём уродстве теперь.               Всё-таки в этой невзрачной, дурной девчушке было запрятано столько всемирской любви, но и покорности и звериного страха к угнетениям, что спящая Мария Владимировна, будто прелестная вещица, почудилась служанке небесной благодатью, отданной в её услужливую заботу и попечение. Божье провидение смешалось в её разумениях с порывами изувеченного сердца. Палашка возилась с женщиной трепетно, но не как с живым, дышащим и думающим существом, а как с дорогим подарком судьбы. В какой-то миг бедной девочке даже стало радостно, что её барыня оказалась здесь, при ней; она охраняла её (— мнимо, уж конечно!) и не мыслила с ней расстаться. Секрет стал её отдушиной.               Во время отсутствия Аглаи Павловны и из-за немощи домоправительницы Палашка имела волю натворить дел! взбунтоваться! Хотя бы послать за помощью?.. Вон, могла бы неровно дышащему к ней Акимке шепнуть на ухо: «Мол, услужи мне, смилуйся! Съезди к губернаторше, передай послание!»; тот был бы рад наказ выполнить. Однако испорченная маниакальным обожанием девочка скорее бы предпочла уморить барыню, чем вновь расстаться с ней и подозревать её в счастье с другой.               Если Мария Владимировна узнает обо всём — и о дне спектакля, и о её дальнейшем пособничестве Крещенской, свою крепостную обратно не примет. Палашка была в этом уверена. Да и Аглая Павловна ей так же сразу сказала. Потому девчушка быстро прервала свой отчаянный порыв пред барыней откровенно покаяться, выложить всё как на духу. А намудрить им побег — ну, куда ни шло! Смех!               Как Крещенская изначально наказала, так служанка на щеколду погребицу запирала. Всем от того было спокойнее.               «Если уж Господь Марию Владимировну сюда послал, значит, дó‎лжно ей быть с нами, — рассуждала Палашка. — Кабы посудить, то совсем не худо здесь. Попривыкнет. Только надо болезнь переждать, а там всё на лад пойдёт... устаканится... Да, кому не скажи, порядки у хозяйки диковаты, но я все напасти на себя брать буду. Уж, поди, сдюжу как-нибудь. Зато какое нам будет счастье!»                Отчего-то Палашке казалось, что если Крещенская не упоминает в разговорах их гостью, так Мария Владимировна не нужна ей совсем.               «Другие же девки дворовые не нужны, а всё равно под кровом их держит! И кормит, и одевает... ну, изредка тешится. А это потерпеть можно! — фыркнула про себя девчонка. — Тем паче над Марией Владимировной хозяйка измываться не станет, ведь барыня ровня ей, дворянка тоже, а не абы кто, безродное...»                Своим возбуждённым рассудком служанка уже напридумывала, как Мария Владимировна в погребице до своего полного выздоровления останется, а если хозяйка разрешит, Палашка сюда к ней переберётся. Никому в поместье они не помешают, будут тихонько. Тем более эта комната всегда пустует, гостей тут не селят; никто не заглядывает. Как раньше, в Игнашкино, у них водилось, Мария Владимировна будет за книжками и шитьём засиживаться, а вечером у служанки выспрашивать о прошедшем дне. Всё станет в точности, как было. Даже лучше! Словно две узницы, разделят свои беды пополам, но не станут сим мучиться, а напротив — будут покойны и довольствоваться друг другом, радоваться своему заточенью.               «Всё восстановится на прежний лад! Да! Да! Как в былые деньки! — с упоением безумицы представляла служанка. Со сладостью её девичье сердечко замирало от предвкушенья их предстоящего счастья. — А затем, когда Мария Владимировна в моей преданностей удостоверится, мы обратно в деревню переберёмся. Тогда уж всё-всё расскажу. Она добрая очень, меня простит... И не будет у нас помех больше! И всё возвратится на прежний лад!»                Открывшаяся вдруг перед Палашкой возможность счастья одарила её надеждой на всенепременный положительный исход. Болезненный вид барыни, её беспорядочные метания по постели и нескладные речи с покойниками больше не пугали, а в извращённом понимании стали, наоборот, предвестниками лучших перемен.                 Девчонка ждала, когда барыня от недуга поправится и заберёт её с собой в Игнашкино. Оттого следующие дни Палашка, окрылённая и осмелевшая, бегала к Марии Владимировне чаще, будила её, уговаривала, через силу давала питьё, носила горшки, переодевала, меняла постель, тысячу раз просила потерпеть, кормила супом и бесплотными обещаниями. Изредка сердилась. Вроде бы пустяк, но как только Мария Владимировна стала приходить в себя, она всё настойчивее и настойчивее стала просить выполнить одну-единственную её просьбу — подозвать к ней губернаторшу. Бедная, всё никак не могла взять в толк, под чьей опекой находится и кому благодарной быть обязана. Вокруг себя никого не узнавала. На заверения Палашки взирала дико, недоверчиво — и опять просила позвать окаянную разлучницу, губительницу их прежнего счастья. Палашка из-за этого всерьёз обижалась. Фантазия об их счастье рушилась и ссыпалась в прах.               Поздним вечером пятого дня Мария Владимировна пробудилась от шебуршаний в её погребице. Не сразу разобрала, что такое, но, понаблюдав, узнала свою обычную посетительницу. Палашка застирывала в солевом растворе носовые платочки, затем их прополаскивала, встряхивала  и откладывала в тазик, чтобы после развесить на улице сушиться.               Мария Владимировна девочку окликнула.               — Побеспокоила вас, барыня, простите, — тихо пробубнила служанка, спрятав голову в плечах. — Просто хотела посидеть тут с вами, старалась тихонько. Не думала будить.                 Женщина, однако, не поспешила с ответом. Только нахмурилась, будто бы заподозрила крепостную в неискренности, — в последнее время частенько пыталась её в этом уличить. Как жар сошёл и возвратилось сознание, Мария Владимировна с трудом узнала в щуплой сиделке свою беглую крепостную. Не могла сообразить никак, как в змеиное логово Палашку занесло? Неужто тут всё время пряталась? По доброй воле?               Втихомолку наблюдая за крепостной и слушая её изъявления, Мария Владимировна убеждалась в её серьёзных душевных переменах. Однажды даже поймала себя на мысли, что видит в бедной девушке помешанную. Вроде бы минуту сидит спокойно, а потом вдруг взъерепенится — и убеждает, чтоб не портила им счастья, выковыряла из себя заразу, навсегда отреклась от прошлой жизни. Ведь новая у них — впереди. Мария Владимировна совсем не понимала её путанных рассуждений и стала Палашку побаиваться. С надеждой искала в ней прошлые черты и, если замечала, к ним обращалась.               Так и теперь, заглушив страх, чуть отодвинулась на постели и похлопала с собой рядом. Палашка присела на край.               — Не тревожься, я рада, что ты пришла. Всяко лучше не одной взаперти сидеть. — Третьякова погладила служанку по плечу в ласковом, материнском жесте. — Ты совсем на себя непохожа сегодня, Пелагея. Смотришь волком. Что произошло, расскажи?               Девчушка пожала плечами. Она не замечала за собой изменений: всегда была неказистой, сегодня не краше. Только, видится, стала совсем барыне неприглядной, раз не находит более в её взгляде прежней медовой теплоты. Только плохо скрываемые настороженность, боязливость.               «Нет, а это нелепость какая! Не меня же ей страшиться...» — угрюмо рассуждала девчушка.               — Будет тебе отворачиваться, Пелагея, я ни в чём не сержусь. Ну же, сядь свободно, а то скукожилась, будто бы тебя в раковину кто запихал. Так теперь и ходишь, — улыбнулась Мария Владимировна, и служанка с сомнением поддалась её участливости. — Вот, много лучше. Какой же ты стала худенькой. Не кормят тебя тут совсем?               — Кормят.               — Дурно обращаются?               — Обычно. Еслив наказывают — за дело.               Отчего-то Палашка отвечала на расспросы неохотно, всё теребила подол фартука и хотела, но не решалась взяться опять за стирку.               — А на меня ты на что обиделась? В бреду я наговорила лишнего, а ты теперь дуешься? В этом дело?               — Нет.               — А почему тогда?               Палашка помедлила в раздумье: сказать на чистоту иль утаить? Заложенные Аглаей Павловной сомнения в неискренности её барыни дали нужные всходы. Ей было очевидно, что Мария Владимировна её боялась, не доверяла ей и могла обмануть выгодно, но барыня делала над собой усилие, чтобы казаться по-прежнему ласковой и доброй.               — Хозяйка говорит, что вы милуетесь, потому что сбежать через меня хотите. Скажите: врёт?!               Встретив гневливый девчачий взгляд, Мария Владимировна опешила. Постыдилась солгать, лишь проговорила чистосердечно:               — Я просто хочу домой, Пелагея. Очень хочу домой. Кажется, что здесь я заложница чужих прихотей, а для чего держат — непонятно. — Мария Владимировна вновь попробовала к крепостной приласкаться. — А ты неужто не хочешь домой вернуться?               — Куда — домой? В Игнашкино-то?               — А другой у тебя дом есть разве?..               Девочка помотала головой.               — Вы обещались меня за проступок тот, старый, с записками, отослать к вашей родне. Если так, то лучше у Аглаи Павловны остаться. Тут всё привычное.               — Я рассердилась из-за мелочи, — раскаялась Третьякова. — А ты в самом деле подумала, что я отошлю тебя? Дурёха... Поэтому от меня сбежала? Из-за пустяка взбеленилась? Палашка! Ну пустая твоя головушка! Я посердилась бы недолго, да перестала. Не знаешь меня, что ли? Отошлю, тогда кто мне свои происшествия вечерами разбалтывать будет? Смешить? Бегать хвостиком? Нет-нет, мне от тебя никуда не деться.               — Вы теперича так говорите. Тогда другое было.               — Брось, пожалуйста. — Мария Владимировна села и, наклонившись к служанке ближе, заговорила с чувством. — Палашка, давай домой вернёмся? Разве ты по дому совсем не соскучилась? Нянечка нас уже заждалась, наверное... Только я сама отсюда уйти не смогу, мне твоя помощь требуется. Молю тебя, пожалуйста, помоги. Ты знаешь, где поместье губернаторское. Беги туда. Прямо сейчас. Ночью, чай, никто не спохватится. В стойле мой конёк. Он прыткий, к рассвету доберётесь. Расскажи Лауре Альбертовне всё. Всё, всё скажи! Она нам только и помочь сумеет... — Женщина в мольбе обхватила девчушке запястье, не замечая, что делает ей больно. — Ну, Палашка, выполнишь? Ты только не бойся ничего, всё ей выложи как есть...               «Права! Права была хозяйка, когда сказала, что Мария Владимировна бежать через меня захочет!» — насупилась Палашка, а вслух сказала:               — Чего мне бояться губернаторши? — Вскочила и выкрутила из хватки руку. — Вы оставьте это, барыня. Выбросьте побег из головы. Да никого другого не вздумайте просить! Хозяйка узнает — высечет.               — Не поможешь?..               — Нет! — отрезала она и, схватив тазик с платочками, выговорилась напоследок: — Коли так говорить продолжите, долго здесь пробудете! В вас зараза прочно укоренилась, погляжу! Пока не избавитесь — дома вам не видать! — и захлопнула за собою дверь. Повесила в петличку крючок — чтобы барыня не удумала натворить глупостей. Ушла рассерженной.               Упоминание губернаторши задело бедную девчонку за живое.               Умелое науськивание Аглаи Павловны и обвинения во всех бедах было единственно направлено на г-жу Лукину, и девчушка, чей рассудок на поверку оказался неокрепшим, чтобы душегубице сопротивляться, вскоре в убеждения уверовала.               Она возненавидела губернаторшу ненавистью отчаянной, постоянной, поселившейся во всём её существе и притуплявшей любую добродетель. Давненько отвела отсчёт, когда начались их невзгоды — со дня, когда губернаторша вдруг проявила нежданную участливость к Марии Владимировне. Протекали их встреча за встречей — тем делалось хуже. Вот, а теперь поглядите на них! Узнаёте ль?! Куда прибилися!               Палашка не внемлила слёзным просьбам барыни послать весточку. Считала: Мария Владимировна полежит чуток да одумается, во всех грехах ту уличит и застыдится их тогдашней связи. Даже не упомянет её имени больше, не приемлет о ней и мысли. Надо только-то подождать, пагубное влияние губернаторши выйдет, как выходит отрава из организма. Тогда-то всё станет у них хорошо.        

❰ ... ❱

      Мария Владимировна поднялась с постели, надела платье. В теле всё ещё чувствовалась слабость, иногда знобило, но всё же на пятый день стало лучше — уже не билась в лихорадке. С хозяйкой поместья она не встречалась, лишь по несколько раз на дню виделась с Палашкой. Девочка исправно её навещала, как ребёнок — припрятанную в чулане от братьев игрушку. Новостей никаких извне служанка не передавала, а на мольбы, уговоры — хотя Мария Владимировна пробовала по-всякому, — не велась. Уж Третьякова дерзнула и попросила её к Крещенской отвести — сколько ж можно тянуть этот балаган? Палашка ответствовала, что Аглаи Павловны в поместье нет, поутру уехала. Когда воротится — не знает. О гостье та ни заговаривала ни разу.               «А если уж вы заперты, барыня, значится, тако надо», — объяснила служанка, — и больше ничего из неё нельзя было вытянуть.               Мучаясь несвободой, Мария Владимировна была в отчаянье. Пыталась вспомнить их разговор с Крещенской в первый вечер, но память была смазанной. Знала: Аглая Павловна ей в чём-то серьёзном исповедалась и оттого, наверное, на волю не отпускает, но о чём проговорилась — Третьякова не ведала.               «Вроде об избрании что-то было, о муже её покойном, о школе...» — бормотала женщина про себя. Под каждым её заключением не имелось прочной основы, одни обрывки да иллюзорные додумывания; потому Мария Владимировна силилась, да не могла разглядеть целиком картину. Не понимала: зачем держать её здесь? С какой целью? Ведь рано или поздно о её заточении станет известно, и едва ли выгодные родственные связи уберегут Крещенскую от наказания. Поди, тут и другие её преступления потянутся. Найдутся же такие, кто захочет о нанесённых обидах высказаться. Главное — с губернаторшей (а Мария Владимировна видела в ней свою главную опору) ей не справиться. Против свидетельствования г-жи Лукиной у душегубицы не будет защитников, разбегутся как крысы с тонущего корабля, один за другим.               Так зачем же?! Зачем Крещенская стольким рискует и удерживает её? Неужели из-за простого желания поглумиться?               «Нет, тут в чём-то другом загвоздка, — проговорила Мария Владимировна удручённо. — Ах, как бы выбраться...»                Присела на подоконник поглядеть в ночное небо. За окном установилась июньская жара, звёзды на кобальтовом просторе сияли безразлично. От их недостижимости захватывало дух. Ночь была тихой, безмятежной. Из шелеста густой травы долетал стрекот сверчков, нюх улавливал спёртый запах цветочной пыльцы.               Сон никак не шёл, — за дни болезни Мария Владимировна выспалась с лихвой. Потому теперича вместо отдыха, женщина пригорюнилась на подоконнике, уносясь воспоминаниями к любимым, родным людям. К концу месяца должен вернуться Олежка со школы; в доме сразу всё станет кувырком. Наверняка сын опять будет упрашивать её разрешения водиться с дворовыми мальчишками, без спросу бегать к речке рыбачить и, накуролесив вдоволь, приходить голодным и грязным, как поросёнок. Отоспится — и опять за своё. При ней был послушным, нежным мальчиком, однако, видимо, в компании деревенской ребятни у Олежки проявлялся бунтарский отцовский нрав. Может и подраться, если из-за чего недоволен. Мария Владимировна поначалу ужасалась таким проявлениям сыновней дерзости, но вскоре убедила себя, что ничего в том плохо и нет. Много ль мальчишек в детстве не дрались? Да даже девчонок по пальцам пересчитать можно!               За окном послышались шум копыт и скрежет повозки, затем — голоса. В поместье кто-то приехал. Мария Владимировна, прислонившись близко-близко к оконному стеклу, пыталась разглядеть прибывших. По фигурам — две мужские, одна женская. Догадалась, что это наконец-то в поместье Крещенская вернулась. Видать, с гостями. Тут же Третьякова подбежала к двери и заколотила, чтобы спасли её, наконец выпустили.               На крики пожаловала старуха. Мария Владимировна не видела домоправительницы с того рокового случая, потому ужаснулась её изуродованному, жуткому виду: марля на пол-лица, жестокий пустой взгляд, прорезь для рта. Не ожидавши их встречи, Третьякова забылась, для чего вообще подняла шум. А на глумливый вопрос: «Надо чего?» — запинаясь, с трудом ответила:               — Проводите меня к Аглае Павловне. Я хочу её видеть.               Старуха усмехнулась и захлопнула дверь так, что чуть не прищемила узнице пальцы.               — Обождите пока, барыня. Я узнаю, — прохрипела карга и ушла на долгие четверть часа. Третьякова уж подумала, что ей отказано в приёме, и устало опустилась на край кровати. Про себя рассуждала: если опять заколотит в дверь, взмолится о спасении, за ту ли её примут? Поверят ли в её дворянское происхождение? Не сочтут за буйнопомешанную? Однако старуха за гостьей действительно вернулась. Отворила дверь и пропустила свободно.               — В гостиной ожидают вас. Дорогу найдёте сами, али проводить?               — Найду.               Невыносимым был соблазн повернуть не по направлению к гостиной, а к сеням. Уж немощная карга всё равно угнаться не поспеет, да и вопить поостережётся — рот-то ланцетом разрезанный, рана свежая. Но Мария Владимировна удержалась от опрометчивого порыва. Даже если выскочит за порог, сил удержаться в седле у ней нет. Бежать долго не сможет, а дворовые едва ли станут ей способствовать. Если уж её Палашка, её добрая глупенькая девочка, не может указа Крещенской ослушаться, на других крепостных уповать совсем обречённо.               Мария Владимировна шла смирно, куда указано. По коридору разносились голоса.               — ... с губернаторшей иметь дело — беды не миновать. Не лыком шитая, из-под земли достанет, да обратно же и заложит! Вы грозитесь, чем хотите, Аглая Павловна, а я не стану! Своя шкура одна, она дороже.              — Струсил, что ль? А, Акимка? — насмешливо обратилась к собеседнику Крещенская. — А ты, Фома, чего притих? Так же кумекаешь небось?              Третьякова услышала второй мужской голос, менее удалой, а басистый и размеренный. Владелец его, должно быть, здоровый, могучий детина.               — Если уж идти, то за оплату хорошую. Подставляться из-за грошей? Ей-ей, ищите, барыня, другого дурачка.               — С оплатой мы условимся, не о том волнуешься, добрый молодец. Главное — чтобы всё тихо было сделано, тихо, но наверняка.               Мария Владимировна неохотно ступила в комнату; думала ещё подслушать, но домоправительница её выдала.               В гостиной Аглая Павловна вальяжно восседала на своём привычном месте — в кресле с широкими подлокотниками, курила папироску и хитро улыбалась. Говорила с сидящими напротив гайдуками с прищуром, надменно. Тот собеседник, что крупнее — Фома, пробовал на остроту лезвие топора, тёр загрубевшую подушечку большого пальца. Другой гайдук положил свой топор рядом на тахту и позабыл о нём до поры до времени.               — А, Маша! Выспалась неужели? — съехидничала Крещенская и тут же кивнула на вошедшую мужикам. — Погляди на гостью мою, Акимка. Ну не хороша ли, ну не красавица разве? Тоже с губернаторшей связалась, а видишь — живёхонькая.               Мужчина, к кому обратилась Аглая Павловна, исподлобья оглядел пришедшую тупым бычьим взглядом. На лбу у него был отличительный уродливый шрам, вполовину скрытый чубом. Невольно Третьякова на самое увечье уставилась, а Акимка не любил, когда разглядывают. Пуще насупился.               — А если оплаты тебе предложенной мало, вот, её тебе предлагаю, — указала Крещенская с ироничным весельем. — Она барыня настоящая с имением своим и угодьями. Хорошо постараешься, и тебя, безродного, дворянином сделает. Ты погляди, какая! Стоит потерянная, никому ненужная. Неделю назад из дома шмыгнула, а до сих пор не спохватился никто. Хоть ты о ней позаботишься, может? Берёшь, а? Один раз предлагаю, Акимка, ты раскинь своими бараньими мозгами — предложение моё выгодное.               Женщина, которую предлагали в угождение, как товар на базаре, застыла ни живая ни мёртвая. Не ослышалась ведь? Будь у ней в данную минуту в запасе крепкое словцо, Мария Владимировна бы не постыдилась его Крещенской высказать, однако растерялась. Только-то боязливо переводила взгляд с гайдуков на их хозяйку и обратно.               Заинтересованный Акимка приосанился, закусил отросший чуб — была у него в повадках такая премерзкая привычка. Оглядел женщину с ног до головы, с сомнением выдавил:               — Нездоровая она какая-то.               — Барышни народ нежный, за ними пригляд нужен. А мне всё некогда.               Хлопнув каблуками по полу, Аким поднялся с тахты — надо же рассмотреть предложение получше. Тяжёлыми шагами к Марии Владимировне приблизился, то в лицо всмотрится, то по фигуре пробежится.               От наседаний могучего гайдука Третьякова пятилась, пока не упёрлась спиной в дверной косяк. Притихла с испугу, будто язык проглотила.               — А вправду барыня настоящая?.. — засомневался гайдук. — Робкая больно...               — Вправду, вправду.               Своей большой ладонью, ну прямо лапищей, схватил Третьякову за подбородок. Посмотрел на неё с одной стороны, потом с другой, будто искал серьёзные изъяны.               — Ай, и зубы целые, и ногти чистые. Приодеть в приличное, так и красавицей слыть будет, — озвучил Аким свои недалёкие рассуждения приятелю и хозяйке. Потом опять к Марии Владимировне оглянулся, спросил у ней: — А ты чего в чёрном? Помер кто?               Женщина не знала, как и слово вымолвить. Только-то дико взирала на добра молодца и поверить не могла, что с ней это взаправду происходит. Чтобы её, столбовую дворянку, крепостному в услуженье отдавали!               — Немая, что ли? Спрашиваю: у тебя помер кто-то? Почему в чёрном платье к нам вышла?               — Муж у ней умер, — пришла на выручку Аглая Павловна. — Не мучь, Акимка. Напугал сначала, а теперь умных речей требуешь. По-другому с барынями нужно разговаривать, маменька не учила, а?               Гайдук цокнул, по указу подбородок Марии Владимировне выпустил и отошёл на два шага. Пригляделся: «Нет, так если глядеть, хороша бабёнка!»                — Богатая?               — Уж побогаче тебя будет, — бросила глумливо старуха-домоправительница. Весь курьёз её страшно забавлял.               — Долго мяться будешь, ты? — не выдержал Фома и прогремел на всю комнату своим гулким, грозным басом. — Раз приглянулась: пущай! А если ненадобно, чё девку стращать зазря?               — Фома дело говорит, — улыбнулась Аглая Павловна. — Решайся скорее, некогда мне тут с вами размусоливать.               Аким потёр затылок пятернёй. Присмотрелся к приобретению ещё раз внимательно. Одно, второе, третье про себя прикинул, да и махнул рукой:               — Так уж и быть! Беру! — воссиял он довольно. —  И, барыня, не скупитесь, двадцать золотых впридачу.               Все при сделке присутствующие, кроме одной особы, рассмеялись вслед. Крещенская поддакнула, что договорённость достигнута.               — Ну, коли так, пошли мы. Время позднее, чего надоедать почём зря. Наказ ваш поняли, барыня. Сделаем, не оплошаем. — Засобирался Акимка, вернулся к тахте забрать свой любимый топор. — Её с собой сразу возьму. Залогом будет, пока вы тут своими порядками не уморили. Щей ей наварю, с хлебом вприкуску — о! Приедете, барыня, через недельку к нам в гости — не признаете!               Без церемоний, гайдук перехватил пятившуюся к углу женщину за локоть и, даже не прикладывая усилий, потащил за собой к выходу. Мария Владимировна перепугалась страшно, из безысходности голос враз прорезался.               — Отпустите! — упиралась она. — Отцепитесь от меня живо!               Крещенская наблюдала за сценкой, заливаясь весельем, и нисколько не думала вмешиваться. Ей казалось чрезвычайно забавным, как её гайдук, здоровенный детина, пытался сладить с нежданным приобретением — мог давно бы вытолкать, а пыхтит. Боится, видать, пережать и сломать женщине локоть, как тростинку.               Наконец, Крещенская не выдержала и прервала забаву.               — Пусти, морда твоя ненасытная. Барыню хватать! Возомнил! Поди прочь, надоел. Поручение выполнишь, серебром оплату получишь, а коли обмануть меня вздумаешь — знаешь, что будет. Прочь, прочь скотина наглая!               Акимка растерялся. Свою медвежью лапу он разжал и в сомнениях перед собой уставился. Хозяйка так его разыграла, получается?..               «Вот, окаянная!» — разобиделся он. Однако вслед Фоме барыне поклонился.               Сконфуженные, в пух и прах опять облапошенные, старой каргой, как стадо, подгоняемые, гайдуки удалились восвояси.               Из коридора слышались Акимкины причитания.               — Ну, ведь надо ж так! Чтоб предложить вроде бы взаправду, а сразу отнять. Нехорошо это! Нехорошо! А ты углядел, Фома, бабёнка-то что надо. Даже еслив и не барыня настоящая. Всё равно! Мы бы с ней зажили...               Мария Владимировна, не веря своим ушам, осталась стоять на пороге гостиной. Во всей ней отпечатался гневливый испуг от пережитого унижения, — и будь у ней силы, точно бы Крещенскую за дурацкие её забавы изрядно поколотила.               — Вот и познакомились с моими гайдуками. Верные псы, а ума — палата. Издалека сразу заметно, согласны? — смеялась Аглая Павловна. — Вы заходите, присаживайтесь, пожалуйста. Старуха передала, что вы видеть меня хотели. Я вас слушаю.               Однако Мария Владимировна не двинулась с места. Собравшись с духом, твёрдо проговорила:               — Я намерена езжать домой.               — Кто же держит? Езжайте, Мария Владимировна.               Смутившись слишком лёгкому согласию, Третьякова уточнила:               — Поеду сейчас же.               — Как угодно. Погостили, пора и честь знать. Так ведь говорят? Вон, мои молодцы пока на крылечке курят. Поторопитесь — догоните. Уж они-то вас вмиг до губернского городка домчат, утро уже там встретите. Только предупрежу на всякий случай: лошадки у них прыткие, — многозначительно усмехнулась Крещенская и, сделав глубокую затяжку, через рот выпустила папиросный дым.               Из-за ехидного намёка Мария Владимировна смутилась, раскраснелась. Потребовала опять:               — Прошу простить за наглость, Аглая Павловна, но одолжите мне надёжного возницу, который нас с Палашкой без злоключений до дома довезёт.               — Надёжного возницу... вас с Палашкой... — повторила помещица задумчиво, будто вела пересчёт расходов. — Ну, положим, первое я могу вам предоставить. А Палашку? Вы запамятовали? Сами же в карты её проиграли, у меня и подпись ваша имеется. Что, на попятную?               — Та игра была нечестной. Вы меня опоили и обманом передать вам крепостную заставили. Я не считаю себя должницей. Да и вы бы, Аглая Павловна, посовестились упоминать о нечестной партии.               — С какой стати? — поразилась Крещенская её дерзости. — Обманом, не обманом... как докажите-то? Здесь моё слово против вашего будет. Ну, к тому же есть бумага в подтверждение, а из неё ясно вырисовывается, что Пелагея в счёт расплаты задолженности ко мне переходит. Если хорошо попросите, то ладно. Могу вам девчонку уступить. Смилуюсь. Но вам, Мария Владимировна, предложить мне есть чего? В карманах — пусто. Стоите передо мною нищей, а умудряетесь требовать. Боже, ну само очарование!               — Зачем вам Палашка? Какой от неё прок? Дурная, неграмотная, к тому же такой щуплой стала, что даже при мне в обмороки падала. И на простую работу она теперь не способна.               — У меня свой интерес.               — Аглая Павловна! — выдохнула женщина в бессилье. — Продайте её тогда. Из дома денег вам вышлю, сколько скажите.               Крещенская недовольно поморщилась.               — Не бедствую, извольте. Денег мне за крепостную ненадобно. Давайте, может, иначе условимся. Вы в город с Палашкой вместе воротитесь, но завтра. Ещё денёк тут побудете, вам к моим порядкам не привыкать. М-м-м? Что скажите?               — Вы обманете.               — Коль ценна девчонка вам, Мария Владимировна, щедростью моей в своё удовольствие пользуйтесь. А не бросайтесь оголтелыми обвинениями! Слово я сдержу, но довериться придётся.               —  А если без Палашки, могу сейчас езжать?.. — засомневалась Третьякова.               — Хоть сейчас. Никто не держит. Даже прикажу вам паёк съестной приготовить, несмотря на темь за окном. В вознице тоже могу поклясться. Это человек знающий, честный. Меня с дочкой много лет возит, ни одного происшествия. Так что вы решили? Говорите скорее.               Не понимая, для чего Крещенской это промедление, Мария Владимировна сомневалась. Бедную, замученную девочку не могла вот так вот бросить, но в то же время — она ведь не глухая! Слышала, как Крещенская с гайдуками своими договаривалась. Те отнекивались, приценивались долго потому, что наказ был связан с губернаторшей.               «Неужели душегубица замыслила над Лаурой зло? Или из-за путаницы, с испуга я опять насочиняла глупости? Как знать? Как мне решиться? Господи! Уеду если, Палашку змея ни за что потом не выпустит. Живою в могилу сгонит, а не отдаст. Останусь — а для чего это промедление?»                — Ну? — нетерпеливо вопросила Крещенская. — Надумали?..               — Поеду завтра. Вместе с Палашкой, — твёрдо сказала Мария Владимировна. — Дайте слово, что отпустите.               — Условились! Укладывайте пожитки, пожалуйста. К этому времени, — Крещенская взглянула на часы, — к половине третьего ночи, вас будет ожидать экипаж.        

❰ ... ❱

      Помимо Палашки в погребицу к Марии Владимировне ещё одна посетительница захаживала. Изредка, от скуки. То украденные у родительницы карты принесёт, разложит на одеяле и играется в них сама с собой; то кошку приволочит — ласкается с ней, гладит против шерсти, а кошка детские шалости терпит; то куклу тряпичную притащит, и так, и сяк на ней платочек повязывает, что-то лопочет про себя, посмеивается. Вход и выход у маленькой посетительницы был один — через окошко. Юркнет в погребицу к Третьяковой, да и не знает никто, куда подевалась. Ото всех домочадцев частенько пряталась. Словно дикий зверёныш, малютка к каждому шороху прислушивалась, а как испугается — в укромный уголок залезет, долго там сидит, выжидательно.               Мария Владимировна о своей посетительнице словом никому не обмолвилась, хотя в душе побаивалась её и вздрагивала, когда девочка на цыпочках к ней подбиралась. Нельзя было угадать, что опять выкинет — полезет целоваться в губы, ущипнёт до синяка или за волосы вцепится. Сама себе на уме всегда. С внешним миром своеобразно сносилась, не принимала отказов, чуть что — бесилась, капризничала, устрашала.               Поутру, сбежав от приставленной к ней няньки, опять к Марии Владимировне забралась через окошко. Губы — лиловые, довольные. С подоконника на постель умело перепрыгнула, а потом уж на четвереньках к любимице своей подобралась. Протянула раскрытую ладошку, в ней — ягоды жимолости. Мария Владимировна догадалась, что девочка из-под надзора в саду сбежала, прежде набрав там ягодок для неё специально, чтобы угостить. Но пока бежала, те в ручонке передавились. Остались от жимолости одна фиолетовая кожица да размазанный по ладошке ярко-малиновый сок.               — Кушай сама, — ласково отказалась Мария Владимировна, глядя на неприглядное угощение. Однако малютка не убрала руки, ждала непреклонно, когда та принесённые ягоды распробует. Только выражение её лица менялось: веселье гасло, бесовским мраком собиралась капризность. Предчувствуя неладное, Третьякова уступчиво взяла с её ладошки раздавленную ягоду и положила в рот. Театрально состроила удовольствие, заулыбалась. Дочка Крещенской отзеркалила её довольство.               — Ешь тоже? — предложила Третьякова, и та не отказалась. Взяла одну ягодку, вторую третью; внимательно наблюдала, чтобы гостья тоже ела и тоже улыбалась. Последнюю кожуру жимолости сама ей к губам протянула, получила словцо благодарности. Сразу же — ладошку свою язычком, как обезьянка, подлизала, чтобы чистой была и не липла.               Мария Владимировна тревожно смотрела на девчонку, не представляя, что опять ей на ум взбредёт. Изредка у ней проявлялось желание приласкаться. Тогда ляжет рядом, голову на живот Марии Владимировне опустит, мычит что-то, разрешит волосы заплести. Сегодня у ней, видать, такое же настроение возникло — подползла к своей любимице поближе и в привычный клубочек свернулась. Волосы у девочки были такие же, как и у матери — густые, длинные, цвета вороного крыла. Только девочка расчёсываться не любила, набегается день — на голове образуется колтун, тогда служанки, чтоб длину волос не отрезать, барыню словят. Две держат, одна щёткой чешет. Малютка верещит! Царапается! Мария Владимировна пригляделась — ну, очевидно, вечерком опять малютку неприятная процедура ждёт.               Вроде бы утихомиренная, девочка-бесёнок вдруг вскочила и, чуть ли не плача, запустила ноготки в свой колтун и зачесала макушку отчаянно.               — Что у тебя там? Дай посмотреть. Не буду трогать, только посмотрю, обещаю...               Та боязливо дала к себе приблизиться. Мария Владимировна обхватила её головку руками, наклонила. Чуть раздвинула одну прядь, другую — в волосах копошились вши. Где-то уже образовались красноватые бляшки от укусов; девочка чесала их, срывала нарост, мучилась от боли.               — Боже мой, бедная... Ты где нацеплять их успела?..               Крещенская захотела вывернуться и снова хорошенько почесаться, однако женщина от порыва удержала.               — Знаю, знаю, золотце, что больно, но потерпи немножко. Надо нянькам твоим сказать, чтобы вымыли, вычесали.               Девочка шарахнулась. Замотала головой: «Нет уж! Не дождётесь!»                — Не будешь же ты с бикарасиками теперь ходить, — заботливо уговаривала малютку Третьякова. — Они кусаются, мучат тебя. Сама уж догадываешься, что если гадкие прицепились, сами не выведутся. Давай скажем баньку тебе натопить, искупаешься. Начисто вымоешься. Потом расчешем тебя, красиво-красиво заплетём, и зудеть головушка не будет.               Девочка пятилась, начинала хныкать и хотела убежать, да Мария Владимировна ухватилась за её платьице и не пускала. Заколотила в двери, чтобы пришли. Вскоре к погребице подошла старуха-домоправительница, рыкнула:               — Чего вам?               — Отворите. Здесь барыня ваша, ей надо бы голову вымыть и вычесать. В волосах копошатся вши.               Лязгнул крючок о петлицу, дверь распахнулась.               — Она у вас запряталась, что ли? Вот проказница! — присмотрелась старуха к девчонке. — А мы обыскались! Все углы обшарили — нет и нет её! Всё, бесовка, хватит тебе куролесить, поди сюда.               Девочка насупилась и заступила за спину Марии Владимировны, не желая из погребицы вылезать. К гостье, совсем непохожей на обитателей поместья — нежной, светловолосой, во всяком обращении мягкой, она простецкой своей душонкой привязалась. Если б позволили, тут у ней бы и сидела только. К ней одной она теперь ластилась.               — У девочки вши. Нагрейте воды, волосы нужно промыть как следует, вычесать.               — Вши?! — не поверила старуха. — У барыни-то? Ах, ну что делается! Добегалась! Лазит где попало, вот и нахватала. Вы не подумайте, пожалуйста, так-то она у нас девочка чистая, вот только скажешь в таз залезть — сразу в слёзы. Мыться не любит очень. Истерику такую устроит, что мало никому не покажется, — оправдалась домоправительница, а затем шагнула через порог, наклонившись к Крещенской. — Ну, давай сюда, хватит у чужих под боком прятаться. Да не чеши! До крови расчешешь — ещё сильнее болеть будет. Пойдём, пойдём, без игр. Если матушка твоя узнает о заразе, отлупит и тебя, и меня, и нянек твоих никудышных, поэтому давай-ка, голубушка, марш в баню.               Малютка то ли не поняла уговоров, то ли по-детски упрямилась, но всё-таки с места не сдвинулась. Схватилась за юбку Марии Владимировы до побелевших кулачков и бормотала про себя несуразные проклятия, и взирала, как зверьё затравленное.               — Не дастся она.               — А куда денется?! — хмуро ответила старуха и сделала резкий выпад, чтобы свою маленькую барыню словить. Та была прытче, увильнула и зашипела, как кошечка. — Хватит беситься! Живо идём, а то совсем без волос оставлю! Матери скажу — сама, дурёха, состригла. Лысой останешься, так что ни один жених на тебя и не посмотрит.               — Перестаньте запугивать...               — А вы поглядите на неё, барыня. Ай-яй-я-яй, чертовка настоящая! Уморит, не постесняется. Хватит прятаться, ну! Волосы все запутались, а с вшами, поди, и не расчешешь.               Мария Владимировна, поначалу желавшая от девочка отделаться, теперь невольно, в естественном материнском порыве стала за неё заступаться. Шаг в шаг с малюткой от угроз они пятились, пока совсем не очутились загнанными в угол.               — Дайте мне гребень, подготовьте воды, ковшик и таз. Я сама девочку искупаю, со мной поспокойнее будет. Умею умаслить.               — Барыня, не знаете, на что соглашаетесь... Объясняю же вам: она у нас дикая, разбесится, всю исцарапает. Вон, видели же, что со мною сделала, а я её с пелёнок баюкаю...               — Делайте как указано, — проговорила Третьякова непреклонно, и домоправительница, хмыкнув, послала растапливать для дитяти баню, за полотенцами и чистой одеждой. Вдруг гостья впрямь сладит. А еслив нет — домой вся побитая, покусанная вернётся, во смеху-то будет! Заречётся с чужими детьми дружбу водить.               Тем временем Мария Владимировна завязала свои волосы и убрала под косынку, чтобы, не дай бог, себе вшей не нацеплять. Затем обернулась к своей маленькой посетительнице, принялась её уговаривать ласково, шептаться с ней, гладить по ручкам и сладостями упрашивать. Нехотя девочка согласилась и, словно обезьянка, обхватила Третьякову в объятиях. Женщина так и занесла её в баню.               В помощницы им дивизию служанок приставили, но Мария Владимировна, кроме одной, всех заставила выйти вон. Без того ребёнок напуганный, чтобы целая толпа ещё наседала.               Трудности начались сразу же — малютка не хотела раздеваться. Вроде бы одну пуговку разрешит расстегнуть, со следующей уже бесится. Просто чтобы снять с неё платье, уже намучились. Как только не приголубили. Нет, — и всё! Мария Владимировна была привычной к детским капризам, умело меняла строгий тон на милость, нисколько не сердилась. Чуть наседала родительски, но по большей части ласково просила. Медленно, с простоями дело двигалось. С носочками, туфельками легче справились. А чтобы в таз усадить — совсем ни в какую. В итоге разрешили остаться стоять, а где уж ребёнок балованный устоит спокойно? Стала скакать, брызгаться. Чтобы на скользком мыльном полу ненароком не разбилась, Мария Владимировна строго ей приказала угомониться, иначе развернётся и уйдёт. Будут её купать няньки да старуха противная. Покумекав, бесёнок послушался. Села на скамейку, давала то спинку тереть, то ручку, то ножку. Ногти вычистили, уши. В волосах что творилась — батюшки святы! Как промывать начали, ну прямо грязь стекала, словно копною своей она полы мела. Распутать некоторые пучки не представлялось возможным, потому, недолго думая и пока малютка не видела, их состригли. Промыли хорошенько, затем вшей да гнид вычёсывать начали со служанкой в две руки. Волосы длинные, густые, а хозяйка их непослушная, что часы, долгие часы возились. Девочка уже и наплакаться успела, и насмеяться, и всех вокруг насмешить, и капризами во всякой мелочи до белого каления довести!               Уже в пятом часу вечера выпрыгнула со ступенек баньки довольная, чистенькая, пригожая. Убежала кушанья требовать! Сладостей ведь ей много наобещали, теперича пусть предоставляют. А её заботливые нянечки, выйдя на свежий воздух, напротив, выглядели, словно в одиночку перепахали поле.               — Там вода осталась в чане? — устало вопросила Мария Владимировна напарницу.               — Да, барыня.               — Пронеси мне во что-нибудь переодеться, тоже ополоснусь.               — Сделаю, барыня.               Получив другое платье (тоже чёрное!) и полотенца, Мария Владимировна заперлась в бане. С одной стороны, ей было даже радостно, что с дочкой Крещенской весь день провозилась. Так быстрее час отъезда близился. Однако она не могла полностью отвлечься в суетливых занятиях. Одолевала тревога. Всё голову ломала, зачем Крещенской удерживать её здесь? В чём прок? Да и поручение какое-то дала гайдукам. Не может ведь прямиком к Лауре их послать?.. Те не ополоумевшие же, знают, что с ними станется, коли посмеют хоть пальцем губернаторшу тронуть...               Вышла из бани Мария Владимировна в угнетённом состоянии. Пошла в дом, будто привязанная, а там домоправительница для неё стол накрыла, обед приготовила, приглашала откушать. Неужели? Впервые за её пребывание здесь обращались как с настоящей гостьей, а не с тюремной узницей. Обычно Палашка ей краденное с кухни в карманах притаскивала, по чуть-чуть. А сегодня вдруг так расщедрились. В столовой дочка Крещенской тоже крутилась, лепила из мякиша хлеба кубики и просила посмотреть: «Касиво?» — старуха кивала, нахваливала.               Без аппетита отобедав, Третьякова ушла в свою погребицу, за ней же маленькая барыня увязалась.               — Почитайте ей, а? Детских книжек мать накупила, а мы букв не знаем, — просила домоправительница, держа перед собой целую стопку. — Она такое любит.               Третьякова не посмела отказаться от пустяковой просьбы, тем паче когда два чёрненьких змеиных глаза глядели на неё так жадно и моляще. Женщина заметила, что пока в бане были, в комнате её успели наскоро убраться. Постель заменили и покрывалом заправили, сор смели, поставили свечей. Взяв из рук девочки книжку, Мария Владимировна легла удобно и принялась читать. Строчка вилась за строчкой, вырисовывалась незамысловатая, но поучительная детская история. Поначалу малютка внимательно её слушала, игралась со своими пальчиками, а после засопела. Убаюканная нежным голосом, в тёплых женских объятиях видела свои воздушные, светлые сны. Вслед девочке уснула и Мария Владимировна.               Вскоре их сон побеспокоили. На край кровати присела Крещенская, любовалась ими и гладила своё дитятко по голени, щекотала пяточку. Пробудившись, малютка недовольно на Аглаю Павловну уставилась, брыкнулась, чтоб отстала. Мать убрала руку.               — Сообщили, что у моей зазнобушки вши развелись, а вы их все вычесали. Даже без истерик обошлось, прямо поразительно. Обычно, будто зверёныш, такое учудит, что скажешь кому — не поверят. А вы, Мария Владимировна, сладили.               — Она не зверёнок, просто балованная очень.               — А как иначе? Балую. Единственная кровинушка, никого дороже нет, — проговорила Крещенская. — А вы разве своего сына не балуете?               — Меру тоже надо иметь.               — В любви-то? Меру? — засмеялась женщина и тем самым смутила собеседницу, зная, что та не станет ввязываться в спор. С науськиванием обратилась к дочери: — Поднимайся, пожалуйста, моё сокровище, сходи погляди, какой гостинец я тебе привезла. Как раз тебе впору вещица, не нарадуешься.               Сонная до неуклюжести девочка вылезла из объятий и побрела, влекомая любопытством, посмотреть на подарок.               — Дверку-то запри? — попросила Крещенская, и малютка исполнила.               В комнате повисла тишина. Женщины остались одни.               Из-за нескрываемых разглядываний Мария Владимировна неуютно поёрзала, сменила позу на более приличную. Полулёжа, отодвинувшись на постели, терпеливо выжидала, когда Крещенская тоже её покинет.               — Вы читали ей? — пустяково спросила Аглая Павловна, когда угол детской книжки впился ей в бедро. Взяла пошелестеть страницами. — Мне радостно, что вы с моим бесёнком возитесь, не чураетесь. От общения с вами будто бы даже спокойнее стала. Уснула под боком, посреди дня, а обычно спать никак не уложишь. Прямо чудо. Благодарствую.               Не зная, что сказать в ответ, Третьякова промолчала. Бесцельным взглядом блуждала по комнате, всем видом показывая, что общение их ей неприятно и сейчас предпочла бы остаться в одиночестве.               Крещенская, хотя и видела её сомнения, не внемлила.               В невесомом жесте провела кончиками пальцев от стопы до коленки, чтоб успокоилась и посмотрела на неё. Однако Мария Владимировна нервно дёрнулась, отсев подальше. Следующий взмах руки оттолкнула, как сгоняют осу с мёда — опасливо, но непреклонно.               — Бросьте вы. Я хочу сделать вам приятное, а вы дуетесь, — ухмыльнулась Аглая Павловна её дерзости.               Пододвинулась на дюйм ближе. Вновь поднесла руку, но теперь — к линии подбородка.               — Перестаньте, — взъелась Третьякова, оттолкнув от себя нежное касание. Однако раздосадованный, непреклонный тон собеседница посчитала лишь за забаву, она не унималась. Тогда Марии Владимировне пришлось перехватить неуёмное до ненужных ласк запястье и с силой сжать. Взглядом враждебности женщина показала, что ей неприятно, не нужно этого.               Аглая Павловна сморщилась картинно: «А-а-а-ай!» — и тем самым заставила ослабить хватку.               — Через несколько часов я намерена езжать домой.               — Езжайте, — просто бросила своё согласие Крещенская. — Вас никто не держит.               Однако тон, с которыми душегубица говорила, резко контрастировал с произнесёнными словами. Даже самый недотёпа бы ей не поверил, но Мария Владимировна лелеяла надежду. Отбросив от себя в пренебрежении руку, она отползла на постели дальше, на самый край. Ожидала: поймёт намёк, отступит. Наконец, покинет её спальню и разрешит нынче уехать. Узница старалась держаться холодно, даже надменно и не выказывать своего страха. Крещенская же видела её насквозь.               — Куда вы так бежите, Мария Владимировна? Чем недовольны? — с томной насмешкой обратилась помещица к своей гостье. — Разве вам не оказали радушного приёма? Разве не развлекали? Не ухаживали за вами?               Говорила, а подбиралась всё ближе. Как змея — на добычу.               — Прекратите, — взъярилась Мария Владимировна в ответ. — Вы знаете, как тут со мной обращались. Хуже, чем холоп со своей скотиной...               Чтобы пресечь порыв и по оплошности не оказаться зажатой в окове рук, Третьякова первой обхватила женщине запястья. Той сделалось забавно сопротивляться. Настоящая борьба чувствовалась только со стороны Марии Владимировны. Соперница её запросто сдалась. Без особых сопротивлений позволила себя повалить и прижать к матрасу, сковав движения.               — Так вот чего вы хотите, м? — усмехнулась Крещенская, под ней зажатая. — Оттого недовольны всем, как царевна Несмеяна?               — Оставьте меня, — выдавила сердито Третьякова и отстранилась. Поза, в которую она ненароком вогнала женщину, её смутила. Даже на щеках выступил румянец.               Мария Владимировна понадеялась, что отчётливо продемонстрировала свою гневливость, чтобы впредь не зарилась. Отвернулась, чтобы подняться с постели, и отнюдь не ожидала, что Крещенская схватит её за косу и с размаху впечатает в себя.               — Вы неблагодарны, — вкрадчиво обвинила Крещенская её прямо в ухо. Кончиком языка коснулась мочки, оставила влажный след.               Желавшая всеми силами этого избежать, Мария Владимировна выгнулась в болезненном стоне. Правой рукой Крещенская держала за волосы, левую опустила на полную, округлую грудь своей узницы.               — Прекратите! Прекратите это!               — А что, если нет?..               Мария Владимировна локтем пихнула мучительницу в живот и тут же, высвободивши волосы, обернулась нанести новый удар. Однако первая слабость душегубицы была напускной. Очевидно, она превосходила и в силе, и в прыткости. Женщины вцепились друг в друга, как две кошки. Крещенская — из куража, Мария Владимировна — от страха. Рычали, выкручивались, отчаянно пытались причинить боль, но боролись они с разными мотивами. Душегубица ждала, когда пленница её наконец поддастся, хотя бы исчерпает свои невеликие силёнки. Третьякова уповала: Аглая Павловна одумается и перестанет. Однако напрасно! Та не сбавляла напора. Чувствуя, что от борьбы задыхается, а в руках не осталось сил, Мария Владимировна удачно извернулась и получила шанс вырваться. По удаче, сделала два шага по направлению к двери — там не заперто. Однако соперница ухватила её за подол платья, изо всех сил на себя дёрнула.               Третьякова не удержалась на ногах. Упала ничком, тут же оказалась придавленной к половицам. Крещенская улыбалась и наседала, заложив ногу плашмя Марии Владимировне на горло. Весом тела, как неподъемными гирями, припечатала и лишила всякой возможности побега. Третьякова поначалу пыталась противиться, но вскоре поняла проигрыш в этой схватке.               Начала задыхаться.               Из-за передавленной гортани не могла ни вздохнуть, ни выдохнуть. Раскрывала рот в испуге, пыталась ухватить хоть немного воздуха, хотя бы издать крик о помощи. Но вместо — немой хрип.               Крещенская наслаждалась её животным страхом погибели. Не отпускала.               Без дыханья Мария Владимировна стала красной, будто рак. Вены на висках вздулись, в панике распахнулись глаза, из которых струились слёзы. Женщина смотрела на свою мучительницу в упор, с жалобным онемением и толикой мольбы о пощаде. Чувствовала, как жизнь в ней начала медленно гаснуть, и это отражалось во всех её красивых, но сейчас изуродованных страхом чертах лица. Белая пелена смерти медленно покрывала борющееся сознание, мир сузился до крошечной точки испуга, а змеиное лицо насупротив расплывалось, множилось в страшных гримасах наслаждения.               Намучив вдоволь, Крещенская женщину отпустила.               Та тут же повернулась на бок надышаться вдоволь. Вбирала душный, с примесями плесени воздух. Её полная грудь вздымалась, опускалась судорожно. Сердце колотилось молоточком, разогнанная в слабом теле кровь стучала в ушах.               В заботливом жесте раскаянья Аглая Павловна помогла гостье сначала сесть, а затем подняться и разместиться на краю постели. Заключила в кольцо рук, баюкала, успокаивала. Пару раз сухими губами чмокнула в лоб. Бормотала ей, мол, сама виновата, зачем в драку полезла, на пакость её спровоцировала.               Мария Владимировна, переживши неимоверный испуг, боялась пошевелиться и снова отталкивать. Если бы не её последняя мольба, то Крещенская не смилостивилась бы. Придушила. А потом, как и других несчастных, в лесу бы закопать гайдукам велела.               «Сгинула бы запросто, никто не узнал даже...» — мелькнула обрывочная мысль.                 — Я вас не отпущу, Маша. Вы напрасно надеетесь.               — Почему?.. — тихо и скорбно спросила женщина, сдерживая подступившие рыдания. — Зачем вы так?               — Краденая еда всегда вкуснее.               Женщины встретились взглядами, однако друг друга едва ли поняли. Мария Владимировна не могла вразумить, что если бы не её порочная связь с губернаторшей, то ни одного из последних несчастий с ней не случилось бы. Единственно она была интересной для мстительной душегубицы — из-за Лауры. Ничего иного в ней, женщине, слабой и робкой, Крещенская не видела и видеть не желала. Только-то развлекаться в её компании было приятно, а развлечения извечно сводились к ущемлениям и издевательствам. Сейчас тоже к ним склоняла.               — Раз за целую неделю вас не спохватились, Маша, то здесь искать будут в последнюю очередь, — убеждала Аглая Павловна свою гостью. — Вы же понимаете, что напрасно надеетесь. Никто не придёт. Да и Палашку зря на побег соблазняете; если б я была в девчонке не уверена, ни за что не пустила её к вам. А так... в свободное время она подле крутилась, но много ль вы выгадали?..               — Пожалуйста... не надо... — взмолилась Мария Владимировна и невольно отпрянула, когда душегубица поцеловала ей уголок подбородка. — Не надо, перестаньте... я прошу...               — Никто не узнает, — заверила Крещенская, нетерпеливая до ответных ласк, каких пыталась добиться напором. Обняла за талию, ногу закинула поверх её скрещённых и наклонялась всё ближе, неизбежно. Целовала в подбородок, шею, за ухом. Хотела в губы, но Маша отворачивалась.               — Не мучьте меня, Аглая Павловна. Всё равно не доставлю вам радости... — дрожащим голосом, с трудом проговорила Третьякова. — Уж если решили — сразу убейте.               — Зачем вам умирать, коли можно жить?.. Дайте мне, что хочу, так и быть, отпущу на все четыре стороны. Воротитесь к своей любовнице, Маша, раз сердце ваше, как птичка дикая, не может жить в неволе.               — Опять обманите.               — Обману, тысячу раз обману. А вы всё равно поведётесь! — засмеялась Крещенская, потеревшись кончиком своего носа о её. — Ответьте мне нежностью на нежность, а? Коль моя очередь умолять настала, я стану. Что попросите — выполню. Вечером целёхонькой со служанкой домой поедете. А что здесь, за закрытыми дверями было — не узнает никто. За семью печатями останется.               — Клянитесь дочерью.               Проглотив ядовитую слюну, Аглая Павловна отклонилась взглянуть в Машины удивительной прелести глаза. В выражении запечатался непреодолимый страх. Узница совсем запуталась, ни во что не могла верить, но одновременно с тем — верила всему.               До невозможности притягательна, как кусок мяса для изголодавшегося.               Едва ли кто-то смог устоять.               Крещенская выдохнула: «Клянусь дочерью», — и потянулась, и заполучила тягучий, сладострастный поцелуй. Женщина отвечала ей пусть и не с той же пылкостью, но покорностью, робкой уступчивостью чужим лукавым желаниям.               Не встречая возражения, Крещенская наседала, чтобы Маша забралась на постель с ногами, легла удобнее, поперёк. Руками исследовала её грудь с набухшими от страха сосками, талию, изгиб плеч. Под траурным платьем узница не надела сорочки, так что тонкая хлопчатая ткань легко раскрывала для Аглаи Павловны зрелое, вожделенное тело в угоду её плотоядным желаниям. Мурлыкала в удовольствии.               Взяла её пальчики в рот, закусила ноготок, затем пососала, намеренно поддерживая зрительный контакт. Мария Владимировна глядела на свою мучительницу чуть ли не плача, однако не пыталась ни уклониться, ни сбежать. Терпела.               — Не конфузьтесь, Маша, ответьте, — просила гостью Аглая Павловна. — Я знаю, вы умелица...               Склонившись в жадных, змеиных поцелуях, одну руку Крещенская запустила женщине в волосы и нежно массировала кожу головы; другой обхватила Марии Владимировне запястье и положила себе на талию. Раскрытая ладонь тут же, будто бы нечаянно съехала с талии на ягодицу. Женщина зачла сей жест за молчаливое согласие.               — Умница... — похвалила её. — Чуточку смелее, без стеснения... здесь некого стыдиться. Никто не узнает.               Примирившись с участью, Третьякова потянула любовницу к себе ближе, прижалась вплотную, чтобы их сердцебиение, дыхание, затаённые желания смешались в единую, отравленную несвободой страсть. Маша расстегнула у Крещенской пару пуговичек, чтобы из-под платья цвета бычьей крови выступила ложбинка между грудей. Посмотрела на вздымающуюся грудную клетку Аглаи Павловны отчаянно, прошептала то ли ей, то ли себе:               — Никто не узнает... — и с напором, боязливой истомой впилась Крещенской в вену на шее горячим поцелуем.               Если в одной этой мерзости существовало спасение, то сделает. Потом, живой, на коленях в церквушке, грех замолит... Ведь помыслы её всегда были чистыми, а тут — не виновна, от безысходности...                 Мария Владимировна лёгкими касаниями губ очертила поцелуями дорожку от ключицы до острого подбородка, заставляя закинуть голову назад, принять её участливость.               От наплыва ощущений Крещенская постанывала, просила большего, умоляла не останавливаться. Выгибалась над ней, жадно целовала в ответ.               Встретив безусловную нежность, душегубица усмирила намерение причинить страдания, щедро возвращала женщине ту же ласковость, что та ей дарила, — и чувствовала, как Мария Владимировна под ней расслабляется. Ранее одеревенелая, словно покойница в первые сутки, Третьякова становилась мягкой, податливой под её касаниями, сама к ним стремилась и принимала с благодарностью, кроткой монашеской отзывчивостью.               Третьякова, как пьяная, зацеловывала её — в искусанные губы, румяные щёки, височные впадинки. Кончиком языка игриво провела по скуле. Около уха оставила влажный след, затем спустилась ниже — к груди. Расстегнула ещё пуговки.               Под страстным натиском, Крещенская без стыда постанывала от удовольствия. Она не могла и подозревать, что её гостья, на вид — совершенно пресная и богобоязненная, умеет быть страстной любовницей. Изначально ею двигало подлое желание причинить вред ненавистнице даже через такую глупость, как соблазнение ручной питомицы. Однако теперь Аглая Павловна во всей полноте ощутила змеиное любопытство  — она никогда не знала любви, а теперь питалась её силой в объятиях женщины с омрачённым страхом рассудком.               В разгорячённых поцелуях Крещенская забылась. Как воровке, прожившей в нищете, но вдруг оказавшейся в царских покоях, ей хотелось забрать всё. Всё, всё без остатка! С болезненной чувственностью, будто безумная целовала свою пленницу и ликовала, когда та умело подстраивалась в их пылком танце прелюбодеяния. Хотела доставить ей боль, а вместо этого срывала сладкие стоны — и едва ли из-за кардинальной перемены планов расстраивалась. Ненадолго отстранилась — задрать Марии Владимировне юбки, и поразилась покорности взгляда из-под бахромы ресниц. Та с трудом узнавала её, своё положение и всю комнату целиком. Поди, если бы попросили назвать своё собственное имя, Третьякова бы замешкалась.               — Само очарование, — бросила ей обвинение Аглая Павловна. Запустив пальцы в путешествие вверх по бедру, улыбнулась, когда женщина от её касаний выгнулась в судорожном желании больших ласк. — Однако позволь мне быть первой?..               Мария Владимировна запросто согласилась. Не желая растягивать прелюдию, и так сколько терпела, женщина задрала многочисленные слои юбок своей мучительницы. Осторожно коснулась оголённой кожи её бёдер, почувствовала упругие мышцы, пух волос. Сжала сильнее, бездумно подняла пальчики выше — до ягодиц. Ущипнула, — и Крещенская улыбнулась её ребячливым заигрываниям.               — Как вам нравится?.. — спросила Мария Владимировна подсказки и замерла в нерешительности.               — Делай сначала, как умеешь... — прошептала душегубица тихо. — А как мне нравится, я тебе потом покажу...               Одну руку удобно устроив на пояснице, заложив подушечку указательного пальца в ямочку, а другую — правую — направила к её горячему, словно горнило, и влажному лону. Женщина не успела усмехнуться её своеволию, сразу же сдалась умелым касаниям. Пальцами с отросшими ноготками Мария Владимировна надавливала, чуть отпускала, затем вновь и вновь в незамысловатых действиях. Старалась аккуратно, не царапать, однако Аглае Павловне будто так даже сильнее нравилось. Во всю перед ней открылась. С тонких змеиных губ слетали бесстыдные стоны и вздохи; безотчётно сжимала Марии Владимировне шею.               — Задушите... — упрекнула её узница, и Аглая Павловна, очнувшись из-за предостережения, распахнула глаза. Несытые взгляды встретились. Крещенской захотелось обладать ею — хотелось этого так страстно, как ничего ранее в жизни; удумала привязать к себе, чтобы, очнувшись из ядовитого морока боязливости, Мария Владимировна даже не помыслила возвратиться к прошлому. Сбежать от неё.               Нагнулась оставить ещё один поцелуй. В самое ухо прошептала ей злорадные пошлости; ощутила, с какой затаённой надеждой женщина пытается доставить ей удовольствие. Не подозревала совсем: той до тошноты противно! А улыбки — картонные! Забывшись в ласках, душегубица принимала Машину страстность за чистую монету, наклонилась в мольбе:               — Сделай губами?..               Третьякова пропустила вздох.               — Я... не...                 Однако Аглая Павловна не пожелала её выслушать. Опрокинулась спиной на постель, подтянув Машу на себя, чтобы они поменялись местами. Теперь узница — сверху, может делать, что пожелает. Крещенская шепнула угрозу: «Не робейте», — и та подчинилась. Выпростала руки, чтобы задрать женщине платье до самого живота. Для удобства подогнула Аглае Павловне колени, развела их широко. Касаться губами её там не желала, но смирилась с неизбежностью.               Повторила про себя: «Никто не узнает...»               Склонилась.               Невесомо провела по клитору кончиком языка. Подождала с мгновение, когда у Аглаи Павловны кончатся первые муки нетерпения и она перестанет под ней ёрзать, тогда уж приложилась грубее, жадно.               Поцелуй её был долгим, нисколько не ласковым, однако всё равно возвышающим счастливую его обладательницу до небес эйфории.               — Не прекращай... господи, только не прекращай...               В ушах сладкие стоны душегубицы ей заглушал звук собственного сердца. В мыслях всё вопило: «С ума сошла?! Что творит?» — однако Мария Владимировна убеждала себя, что сими мерзкими непристойностями спасает свою жизнь. Иначе из капкана не выбраться.               Удерживала глубоко в себе приступ тошноты, претворялась настойчивой, той же самой страсти желающей. Целовала, посасывала, глотала солоноватую жижу. Не допускала презрения.                 — Маша?.. — прохрипела Крещенская сквозь оковы наслаждения. — Вернись ко мне, хочу видеть лицо.               Третьякова и в этом послушалась. Села рядом, одною рукой продолжая творить начатое, другой опёрлась возле подушки. Пальцы в однообразных движениях тёрлись о клитор, проскальзывали ниже, внутрь лона, дотягивались, насколько позволяла длина, а затем возвращались на новый круг.               От умений в любовных пытках, хмурой миловидности, беззастенчивости своей гостьи Крещенская расплылась в улыбке. Наскоро вынула из кармана пудреницу, осторожно раскрыла, чтобы не просыпать содержимое.               — Дай мне свои прелестные пальчики? — попросила Крещенская с придыханием.               Мария Владимировна подала — липкие, в прозрачной, со сгусточками смазки. Женщина обмакнула ей кончик указательного пальца в беловатый порошочек и возвратила их, куда желалось более всего. Третьякова не понимала, к чему эти причуды, но побоялась любопытствовать. Рукою водила в прежних движениях, а как потребовалось — совсем сразу — убыстрила темп.               Крещенская изогнулась в волне наслаждения.               Поразительной силы оргазм сдавил ей грудную клетку, не позволяя надышаться. Колкий сахар кокаина унёс в дивную страну грёз, да так далеко, что чёрная бесконечность сомкнулась в солнечном сплетении, но затем сразу же раскрылась другая — из калейдоскопа ярких подсолнечниковых цветов.               Аглая Павловна потеряла всякий ориентир от бездны удовольствия; словно гордая птица, что складывает крылья и стремглав летит вниз, к вечной жизни, так и она вдруг нашла себя сброшенной в медовую негу оргазма.               Через долгие минуты затишья, преодолевая томное удушье, Аглая Павловна носом втянула воздух, чтобы до краёв наполнить грудную клетку и взлететь вновь, но в члены вопреки желаниям нового блаженства влился свинец и припечатал к матрацу постели.               Мария Владимировна отползла к краю и с жадным ужасом всматривалась в её исказившиеся черты: как те становятся из внеземных, познавших запредельное удовольствие, в изображающие страданье. Крещенская теряла эйфорию. Когда у ней всё кончилось и смотреть было больше не на что, Мария Владимировна отвернулась. Силилась от стыда не расплакаться.               Повисло молчание.               В попытке осознать случившееся узница тёрла липкие пальцы о подол платья — чтоб отчиститься хотя бы внешне, уничтожить все отпечатки их преступления.        

❰ ... ❱

      Аглая Павловна ленно наблюдала за её действиями. Женщина, что так самозабвенно одарила её ласками, а теперь сконфуженно прятала взгляд, казалась ей невозможно красивой. До умопомрачения. Ей стало любопытно, что творится сейчас в её путанной, прелестной головке. Сквозь слои недостижимости чужой души Аглая Павловна силилась разгадать сей пазл.                 Задала сокрушительный вопрос.               — Вы её любите?               Мария Владимировна дёрнулась. Искусанные губы изогнулись в судороге, она еле-еле сдержала себя, чтобы не закричать от боли.               Не успев одуматься, получила новый язвительный вопрос:               — А меня?               В ответ — презрение. Нисколько нескрываемое, хотя безголосое.               Быть может, душегубицу это сколько-то оскорбило, однако была слишком гордой, чтобы показать открыто. Не сводила змеиного взгляда с собеседницы, мучила её смущением. Минуты растягивались и исчезали из счёта времени. Крещенская упивалась полученным превосходством. Наконец, получила своё. Ей стало очень, очень смешно.               Хихикнула.               Тут же подавила весёлость, да та рвалась из неё наружу фонтаном. Засмеялась во всё горло! Хохотала, будто помешанная. Даже схватилась за живот — до того было уморительно!               — Что с вами?.. — подала голос Третьякова. Не разумела причины этой нервической вспышки.               — Ответьте, Маша, вы до сих пор не догадались, к кому и зачем я отправила своих гайдуков? — спросила Крещенская жалостливо. — Вы — прелесть, просто невинная прелесть. Тут со мной кувыркаетесь, пока ваша обожаемая Ларушка... — она не договорила; ей горло сдавила маниакальное шутовство. Захлебнулась в смехе.               Третьякова, как ошпаренная, подлетела. Нагнувшись, затрясла обмякшую душегубицу за плечи.               — Что с Лаурой? Что вы сделали?! — вопрошала требовательно. — Прекратите гоготать! Говорите же!               Однако помещица не могла унять булькающей весёлости. Машина тревога только подкрепила её задор.               — Зачем вы послали гайдуков?! Аглая Павловна! Чёрт бы вас побрал, очнитесь!               — Ох, придуриваетесь несмышлёной, а на деле сами знаете — зачем. — Крещенская ответила и вновь откинулась на подушку насмеяться вдоволь. — Который час?.. Если поторопитесь — концовку, может, и застанете.               Третьякова с силой оттолкнула мучительницу от себя, что та, как тряпичная кукла, отскочила от матраца, не переставая куражиться. Узница заметалась по комнате. Наскоро достала из-за бруска кровати запрятанный револьвер, схватила сумочку. Обыскалась в поисках сапог — а те будто сквозь землю провалились. Плюнула, побежала босиком.               Удавливаясь смехом, Крещенская наблюдала за её мельтешениями. Если бы у Марии Владимировны имелась в запасе лишняя минута, она бы сейчас собственноручно её придушила. Однако выскользнула из погребицы. Вскоре опять вернулась.               — Вы сказали, что дадите мне экипаж! Где он?! Ваши конюшни пусты.               — Дам, но в условленное время.               — Нет, сейчас! — выкрикнула Мария Владимировна. Она была в дичайшем бешенстве, оттого без лишних раздумий направила на хозяйку поместья револьвер. — Вставайте! Достаньте мне экипаж, иначе выстрелю. Вы легко узнаёте чужие мысли, потому можете видеть: я нисколько не лгу. Выстрелю!               Аглая Павловна проглотила весёлость. Объяснила спокойно:               — Возница ещё с полей не вернулся.               — Тогда отдайте мне моего конька! Где вы его держите? Ну?!               — За стайками пасётся...               — Вставайте, покажите, — прикрикнула Третьякова и выжидательно на женщину уставилась. Та действительно поднялась и без спешки, будто не чувствуя ни малейшей угрозы, последовала на улицу. Улыбалась маниакально, страшно.               Из-за шума в доме спохватилась старуха-домоправительница. Увидала барыней — охнула, перекрестилась! Близко к ним не подходила, а семенила следом на расстоянии.               Вышли из входа для черни. Аглая Павловна на вооружённую спутницу то и дело поглядывала с хитрецой, однако вела её, куда той вздумалось. Действительно, позади стаек пасся поразительной красоты изабелловый конёк. Мария Владимировна подскочила, из колышка достала вожжи. Правда, конёк был неосёдланный — на таком не удержится.               — Несите седло да Палашку позовите!               — Не стрельните случайно, вон, как рука трясётся, — усмехнулась Крещенская, но всё-таки оглянулась на домоправительницу, чтобы выполнила взбалмошное порученье.               Вскоре карга принесла упряжь. Еле вскинула его на высокую спину конька, начала застёгивать подпругу. Мария Владимировна остерегла, чтобы хорошо делала. Всё равно ведь проверит.               Из дома выскочила перепуганная Палашка.               — Барыня! Барыня, что вы затеяли?!               — Пелагея, мы едем домой.               Девочка остолбенела, совсем не собиралась исполнять строгий наказ Марии Владимировны.               — Садись, кому говорят!               — Нет! — выплюнула служанка. — И вы тоже никуда не поедете! В вас сидит зараза, она вас отравляет и лишает здравого разумения! Вы больны! Больны! Моя прежняя барыня никогда не стала угрожать оружием.               — Палашка, — прошипела Третьякова сквозь зубы. — Позже закончишь с проповедями. Живо садись!               Вместо исполнения приказа, Палашка подбиралась к своей барыни всё ближе. Шажок за шажком. Она вознамерилась отобрать у ней оружие, лепетала:               — Дайте, дайте его мне? Вернёмся в дом. Никто не будет в обиде. Барыня, моя добрая барыня...               — Перестань щас же. Перестань...               Прыгнув, служанка схватилась за револьвер.               — Дайте! — упрямилась она, всеми силами старалась отобрать у Марии Владимировны оружие. Прогремел выстрел. Страшный. Случайный. Громогласно разнёсся по всему полю и утих вдалеке. С испугу изабелловый конёк встал на дыбы и ускакал, будто молния, прочь.               Без намерения Мария Владимировна нажала на курок — видимо, это Палашка так обхватила ей пальцы.               Она не хотела.               Не хотела!               Щуплое, в сером простецком платье тело её крепостной лежало без жизни у самых ног. Глаза застыли в детском удивлении. Пуля прошла от подбородка до темечка насквозь, и теперь в сухую землю обильно впитывалась кровь.               Мария Владимировна всхлипнула, зажала рот рукой. Будто притянутый магнитом, у ней выскользнул револьвер — упал и затерялся в высокой траве.              Повинная в злодеянии, она качала головой и топталась на месте — не могла уверовать, что Палашка убита её же рукой. Не могла даже нагнуться над ней — проверить наверняка, да, строго сказать, оно и не требовалось. Палашка была мертва.               — А вы не промах, — донеслась похвала до Марии Владимировны.               Рассеянным взглядом она уставилась на душегубицу.               Пустилась наутёк.               Босые ноги больно взрывали землю, резались об осоку. Ей было всё равно. Мария Владимировна бежала, пока хватало сил, превозмогая жжение в лёгких, в гортани, во рту. Она бежала. Бежала от Крещенской. Мёртвой Палашки. Старухи-домоправительницы. От мерзких прелюбодеяний. Бокалов крови. Измождённых издевательствами крепостных. Своей погребицы. Вшей в чёрных волосах. Надежды на милосердие. Мрака убийства.              Мария Владимировна бежала от самой себя.              Бежала во спасение, в необъятный зелёный простор русских полей.                

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:               Звук похорон в моём мозгу,       И люди в чёрном там       Всё ходят — ходят — за моим       Рассудком попятам.               Но лишь усядутся они,       Как службы мерный бой —       Стучит — стучит — как барабан —       Над самой головой.               И слышу — ящик подняли,       И скрип — терпеть нет сил —       Их кожаных сапог возник —       И мир — заголосил,               Как будто небо — колокол,       А существо — лишь ухо,       И я, и тишь расколоты,       И странен путь — и рухнул               Тогда рассудок сломленный,       И я лечу всё вниз — и вниз —       И бьюсь о мир, и, каждый раз,       В сознании, оставляю жизнь.