Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Зелень ржи, поднявшейся и вытянувшейся на июньском благодатном солнышке, мелькала у Марии Владимировны перед глазами. Женщина бежала так скоро, словно услышавший близкий охотничий выстрел заяц-русак. Бежала куда? — неважно! Лишь бы дальше, дальше от гнилостного поместья душегубицы, от ужастей, сотворённых ею самою же под уловкой или от слабости. Бежала скоро, насколько оставалось сил. Из-за жары траурное чёрное платье прилипло к телу и мешалось, подол цеплялся за высокую траву, махрился, пылился. На высоком лбу Марии Владимировны выступили капельки пота, а нежные стопы врывались в землю. Дыханье, порывистое и частое, приносило невыносимую боль, пересохло в горле, во рту чувствовался резкий привкус крови. Кололо в боку нещадно да в сознанье сгустками мги собиралась непреодолимая усталость, словно дымчатый яд в стеклянный сосуд. Однако Мария Владимировна неслась вперёд. Её красивое лицо заливали слёзы страха, а вместе с выдохами вырывались рыдания. Казалось, что Крещенская целится ей в спину из револьвера или пустила холопов вдогонку, чтоб словили и силком приволокли обратно. Потому Мария Владимировна не смела даже обернуться, — ей было так страшно! За её спиной убогая помещичья усадьба отдалялась, становясь всё меньше и меньше, пока не стала совсем крошечной, расплывавшейся миражом в духоте. В полях царила тишь. Ветер шелестел травою, меж зарослей скакали редкие птицы. Жужжали, пыхтя, разнообразные букашки в своих маленьких заботах. Широкое раздолье полей огораживали старые тополя, к ним, в их спасительную тень, а дальше — в непроходимый лесной бурелом, Мария Владимировна стремилась. Бежать туда, навскидку, было ещё три версты. Слишком много для пережившей болезнь барыни, чтобы, собрав последние силёнки, их преодолеть. Всё же Мария Владимировна не сдавалась; пусть и перешла на шаг, заплетающимися ногами, со жжением в груди рвалась в тополях запрятаться, укрыться. В мыслях — раздрай! В ушах — остервенелый собачий лай! В новом испуге Третьякова оглянулась: две крупные псины неслись за нею в азарте погони, учуяв лёгкую добычу. В ослабленных ногах сил более не было, шаг с трудом поспевал за шагом. Да куда уж?! Сделав последний рывок, Мария Владимировна повалилась наземь. Разрываясь в отчаянье, она пятилась от злющих тварей подальше, но те — прыткие, закалённые — достигли измождённой женщины в два счёта. Встали перед нею, в лае и зле, подбираясь, пробуя вцепиться в щиколотку. Обе псины беспородные; шерсть у них желтоватая, нечёсанная, с запутавшимися в хвостах колючками. На загнанную добычу рвались исступлённо, по-волчьи скалились, прижав слюнявые языки к нижнему нёбу. Мария Владимировна даже не пыталась от них ползти — лежала ничком во ржи, уперевшись локтем о землю, — и задыхалась. Невольно у ней текли слёзы от страха. Не молилась. Оцепенела.               В них, в этих дрянных, цепных псинах, была её погибель. Если дёрнется — загрызут. Оттого с каторжной мукой, с надорванным сердцем и без последний мысли замерла в ожидании за нею посланных. А что, может и лучше?.. Авось клыком вцепятся в глотку, она кровью истечёт? В оковах душегубицы участь ей заготовлена более жестокая...               По полю пролетел удалой мужицкий свист. Собаки, будто опомнившись, остолбенели, навострив уши и прислушиваясь: а не повториться ли? Издалека прозвучал раскатистый голос хозяина, на который, однако, псины буркнули, но не ломанулись. Оставить добычу запросто? Натура звериная им не позволит ни в жизнь!               Свист прозвучал опять, и им всполошённые собаки метались: вот вроде бы хотят рвануть, да от удачно пойманной беглянки не уйти. Улизнёт же, ну! Лаяли на неё дурно! Звали хозяина, пусть сам на их улов поглядит.               Вскоре в зелёном просторе завиднелась плотная мужичья фигура в длинной подпоясанной рубахе и полотняных штанах. В руках мужика была зажата тяпка, которой он опирался при шаге, как на трость. Прихрамывал, нещадно бранился на своих дурных псин. Это был возница Аглаи Павловны, который свободными днями работал в полях, а теперь грозно наступал отворотить собак от словленной туши. Подумал, что те снова ворону задрали — в который-то раз, чёрт их дери! Задерут, набесятся, в потрохах измажутся, что не отогнать потом, не отмыть. Оттого мужик подивился, когда вместо растерзанной птицы в траве завидел женщину. Откуда ж здесь? Баб ведь в поля сейчас не пускают, засеяли, — и хватит с них.               Остолбеневшая со страху Мария Владимировна взирала на пришельца дико, будто — чуть что — была готова завопить и отодрать, безжалостно! свою ничтожную, исковерканную жизнь. Предпочла бы с переломанной шеей остаться в полях, чем возвратиться игрушкою душегубице.               — Кыш, негодяйки! Ну-ка, кыш, говорю! — прогремел на псин их хозяин, чтобы заткнули пасти и перестали лаять. — Белены наелись? Ишь, тварюги, на бабу набросились!               Поджав уши и хвосты, собаки вмиг хозяйскому указу подчинились. Подбежали, спрятались за горбатую мужицкую спину и изредка буркали на словленную дичь недовольно, для острастки.               — Ты чья будешь? — обратился холоп к Марии Владимировне. — Беглая, чё ль?               Онемевшая от пережитого страха женщина не могла вымолвить и слова вразумительно, лепетала сумятицу, что она не крепостная беглая, а барыня. Да где ж мужику было вслушаться? на слово поверить? Дворянки по полям не шастают, в земле не валяются и одежд своих дорогущих грязью не пачкают.               Глядел он на пойманную врасплох Марию Владимировну подслеповато; старческое его лицо было солнцем совсем обезображено, цвета запечённого хлеба, с россыпью густо-коричневых веснушек. На макушке — волос нема, а зато борода, усы пышные, пусть и с сединою. Уши большие, а нос, наоборот, узкий и маленький. Вся его фигура и лицо в особенности имели выраженье недовольное, а всё равно доброе. Будто бы всерьёз он за свою долгую тяжёлую жизнь ни разу и не сердился-то по-настоящему. Ака нахмурится если, подолгу таким не ходит.               — Да ты дур моих не бойся. Лают они, бешеные, но не кусаются. Охотницы выискались, ей-ей! Шерсть дыбом, хвост трубой. Ну, навострились. Тьфу! Зубы-то свои попрячьте, негодницы. Ошалели, — покладисто говорил мужик. — Ты скажи-ка: от хозяйки нашей ноги унесла, небось, а?!               Мария Владимировна напряглась, боясь довериться и раскрыть правду. Ощущенье страха в ней не улеглось, в каждом безобидном облачке ей виделась угроза.               — Ты мне прямо говори, а то у меня и тяпка есть, и псинки. Если ужо что, в полях ты моих носишься. Спрашивается, с какой надобности?               — От Крещенской сбежала, — с покорностью подтвердила Мария Владимировна и в опасении сжала рукой горсть земли, чтоб, если приблизится, засыпать ему глаза.               Мужик пожевал губами, призадумавшись. У барыни он давненько живёт, всё тужит; о порядках в её доме знает хорошо — да как не знать? Потому сразу догадался: коли беглянку хозяйке воротит — плетями отхлестать её велит так, что на спине и живого места не останется, а потом, поди, в полоскалке её потопит. Не с одною девкой уж такое случалось, а, окаянные, всё равно с поместья бегут. Все — тщедушные, кожа да кости, а никакими засовами их удержать не могут. Тоже ясно, отчего...               — Куда ж тебе идти-то? Родичи разве примут обратно? Тут уж ни на кого не надейся: ни на суженого, ни на домашних своих. Барыня пригрозит, и мать родная с потрохами сдаст. Аглая Павловна у нас лукавая, всех в ежовых рукавицах держит. Коль бежала от неё — спуску никому не даст, помяни моё словцо-то.               — Есть у меня приют, нужно только добраться...               — Какой приют-то? Рассказывай.               — У губернаторши... — выдохнула Мария Владимировна и не успела кончить, как холоп посмеялся, ненатужно, по добродушию, оборвав её объяснения:               — У губернаторши?! Ей-ей, и она тебе разве заступница?! Коль бежать, так в лесу разбойничать али в столицу, в домах терпимости прятаться. Губернаторша законы знает. Еслив ты к барыне нашей приписана, ей же тебя и воротят.               Видя неверие в простом мужицком взгляде, Третьякова ответила со спокойным убеждением:               — Нет, из губернаторского дома меня Аглае Павловне не воротят.               — Али ты точно знаешь?..               — Знаю. Меня душегубице не воротят, скорее ей самой голову снесут.               — Особенная чё ль ты какая-то? — засомневался холоп, улыбаясь её бабской бестолковости. — А, чёрт с тобой! Вставай, что рожь мять? Ей ещё расти да зреть до осени. Коль говоришь, что губернаторша обратно не выдаст, пусть по-твоему будет. Я тоже умолчу. — Мужик глядел в задумчивости, как Мария Владимировна поднимается с земли, отряхивается и будто бы ждёт своей участи. — Как же ты пеша доберёшься? Босая совсем! Вон, и коленку расшибла, в подоле отпечаталось. До губернаторши топать тебе до завтрашнего вечера, я скажу. А может быть и того больше. Стемнеет скоро, по темноте в одиночку страшно шастать. У тебя, небось, даже и огоньку в кармане нету?               — Нет...               — Э, бестолочь! — усмехнулся холоп. — Ты покажи, в какую сторону идти тебе надобно?               Мария Владимировна оглянулась: со всех сторон, куда ни глядь, их окружало широкое зелёное поле, а оградой ему были, издалека размером с аршин, — тополя, ели и берёзы. Куда идти, чтобы добраться до соседней губернии, Мария Владимировне не имела и представления.               — Хороша беглянка. К самой губернаторше полями бежит, что и куска хлеба в запасе не держит, и в какую сторону шагать не знает. Что делать с тобою, нерадивой-то такой? — спросил мужик сначала у Марии Владимировны, а затем — у своих склочных дворняжек. — Айда за мной, айда. Довезу, чтоб не пропала ты зазря, а мне, может, и перед смертью-то и припомнится. Айда.               Старик, опираясь на тяпку, поплёлся прямиком туда, откуда собаки его заманили. Под тяжестью почтенного своего возраста он склонялся к земле, горбатился и вполсилы посвистывал песенку, для забавы. Псины трусили перед хозяином, уже всем довольные и нисколько не злые. Одна даже, завидя, что Мария Владимировна не двигается с места, а из-за нерешительности стоит как вкопанная, возвратилась и любо лизнула ей руку.               — Айда?.. — снова позвал её старик.               Измученная недоверием, Мария Владимировна всё-таки пошла следом. Шли они долго, не обменявшись более друг с другом и словом. Поле всё не кончалось. Уставшее солнце клонилось к закату, подсвечивая золотистым рваные облачка. Вскоре на дорожке показался дряхлый рысак, запряжённый в простецкую телегу для перевоза сена. Возле крутились две белобрысые макушки детей в одинаковых рубашонках и штанишках.               Старик обернулся:               — Звать-то тебя как?               — Марией.              — Ну а меня Иваном Никитичем. Знакомы будем, — подтянул уголок губ старик. — Вон там мои внучата скачут, а чего детворе не скакать? Пусть, пусть, пока молоды, тешатся. Как уму-разуму наберутся, жизнь враз тяжела покажется. Все мы горестей хлебнуть успели, а ничего... живёхоньки.               Мария Владимировна неловко улыбнулась в ответ.               — Ты чего поникла-то совсем? Худо тебе наша барыня сделала? Рассказывай.               — Худо, Иван Никитич...               — Ох, окаянная, всё не уймётся... — пробурчал холоп сердито, а после окликнул унёсшимся в ряды ржи внукам. — Аська, Митька, ну-ка айда сюда. Ужо едем.               Внуки старика, почти что одного возраста и одного лица, были вертлявыми баловниками. Мальчик держался чуть степеннее, а сестра, одетая в братину замусоленную одежду, но никогда не унывающая и с озорством в глазах, была извечной заводилой. Даже теперь при встрече с собакой дёрнула у ней из хвоста колючку, что та аж взвизгнула, а у девчушке в руке остался клок рыжеватых волос. Тут же прыснули от смеха! На Марию Владимировну дети с интересом посмотрели, а всё оттого, что лицо у ней было другое, пригожее, цвета молока и совсем не загорелое. У баб, что в полях работают, лица совсем другие бывают, — а эта и на холопку не похожа. Держалась, смотрела, говорила иначе.               — Ну-ка, лезьте в телегу-то, разбегались, — указал старик ребятне, чтоб перед глазами не маячили. — Да и ты, Машка, не трусь, забирайся. Чего тянуть. До губернского города путь неблизкий.               — Деда, а мы не к сторожке поедем? — любопытствовал Митя, и глаза его так уж и загорелись. Дед его у Аглаи Павловны был возницей определён, и если без барыни по поручениям ездил, то всегда внуков с собою брал. Уж много лучше, чем в избёнке их запертыми держать. К дорогам они привычные, ездят любят. Только дай в какой-нибудь невиданный земной уголок забраться, в село какое иль на пруд поглядеть далёкий — так они со всей охотой.               — Не-а, Митька, поедем в соседню губернию. Дело у нас там есть.               Внуки обрадовались, враз вскочили в телегу и в привычных для себя местах устроились. Мария Владимировна села рядом с Иваном Никитичем на козлах, а тот, взяв вожжи, громко фыркнул, и они тронулись в путь. Несмотря на свой дряхлый вид, рысак хорошо тянул, упрямо, а телега не спеша катилась по дорожке. Дети завозились и вскоре подали деду пирожков со щавелём, тот указал их новую знакомую тоже угостить.               — Не голодная, благодарствую.               — Бери, приложи зубок на съестное, а то совсем как в воду опущенная сидишь. Не дело.               Мария Владимировна взяла предложенное угощение, хотя видела, что дед с внуками в свои обычные дни питались разве что не манной небесной. Ей было совестно отбирать последнее.               Пирожок показался совсем невкусным — тесто сухое, видать, на воде заведённое, но Митька с Аськой на дедову стряпню не жаловались. Лопали за обе щёки, проголодавшись, уставши целый день в поле возиться. В семействе их значилось только трое, потому старик для внучат был и швец, и жнец, и на дуде игрец. Сам им готовил, пирожки с кришанами пёк, одежду штопал, мудростям учил. Деда ребятня обожала и на стеснённые условия их жизни даже не обращала внимания, никогда и ни в чём не жаловалась. Теперь, если дед сказал, что в соседнюю губернию едут, они и ехали, и весело им было, и хорошо.               Вскоре ржаные поля сменились картофельными, а вскоре — прелым, душным лесом. Через плотные кроны деревьев пробивались косые лучи закатного солнца, играясь с пересветами и тенями. Громко, навзрыд щебетали птицы. Неугомонное комарьё облепило со всех сторон, только и успевали отмахиваться.               — Это мы болотом едем, где эти кровопийцы разводятся. Сейчас к полю опять воротимся, поотстанут, — объяснил старик. — Ты коленку-то покажи свою, сильно расшибла?               Мария Владимировна даже не обратила внимания, что у ней разодранная коленка, а на чёрной ткани выделялось мокрое кровяное пятно. Когда, от собак спасаясь, она упала, не до коленки было вовсе, даже и не приметила. А теперь, пусть оковы страха и разжались, Мария Владимировна мало замечала у себя боли. Целиком она погрузилась в любованье окружающего, вдыхала приятные лесные запахи и вслушивалась в скрип телеги. Бурчание частушек от простого русского мужика её чуть-чуть веселило, и, видя скупую улыбку своей спутницы и хохот ребятни, Иван Никитич собирал всё, что приходило в голову; он любил смешить. Казалось, что любая беда, любое горе им, деревенским людям, по плечу, незавидное своё положение крепостничества сносили без роптаний. Даже в худшие времена, когда негде было и взять корки хлеба, Иван Никитич со своим семейством не теряли присутствия духа. Это передалось и Марии Владимировне.               Ехали они медленно. Третьякова не смела поторапливать, так как рысак их не для скачек более, уж совсем дряхлый; да и телега быстрой езды по русским ямам, колеям и ухабинам не сдюжит.               — Скоро на постоялый двор прибудем, там чистой водой коленку обмой, а то от грязи загноится.               Мария Владимировна угукнула. Из-за барской стыдливости она не могла задрать платья и поглядеть, как расшиблась. Обернувшись к Ивану Николаевичу, только вдруг поняла, что не предложила ему никакой награды за своё спасенье, толком даже не объяснила, что совсем не девка она беглая, а богатая дворянка... хоть по виду теперешнему не скажешь. А отчего-то старик ей вызвался помочь, причём не пустяком совсем. Ехать за тридевять земель. А ещё если Аглая Павловна прознает, что её возница способствовал побегу... чёрт знает что с крепостным сделает. В этом уж мастерица.               — Зачем вы мне помогаете?.. — робко спросила Третьякова. — Я благодарна очень, только не понимаю...               Старик метнул на свою пассажирку быстрый взгляд, пожевал губами в задумчивости, высказался:               — Всё ж тебе узнать надо. Ну, слушой. Прежде мы у Афанасия Нефёдыча состояли, а когда тот, в карты проигравшись, сдуру себя застрелил, нас всех дворовых барин (царство ему небесное!) Игнат Андреич Крещенский с молотка выкупил. В губернаторский люд были назначены, тогда ж Крещенские губернаторскими, почтенными дворянами были. Долго мы без тягости жили, на широку ногу, а когда барина схоронили, всё сразу худо сделалось. Терпели! Жена у меня задолго до смерти барина пропала, этак, лет двадцать назад. Говорят, мол, что беглой она сделалась, а я не верю... Кто ж мужа да дитя бросает? Как бы то ни было, жил я тогда в своей избушке вместе с дочкой. Всё у нас скудно было устроено, а прилично. Она у меня красавицей на дворе слыла, как ты прямо, и умницей. Всё по дому делала так скоро и умело, что я её суетилкой обзывал. По осени барыня дочку мою к себе позвала, чтоб у ней в поместье также скоро и умело прибиралась. А я возницей трудился, оттого часто дочку видел. Как загляну — всё чахнет, чахнет. Спрашиваю: «Дочка, чего ж ты?» — а она молчит, отмахивается. Потом я отчего-то барыни не угодил, меня лес послали заготавливать. Жил я в сторожке по-прежнему, а дочку долго не видел. Как-то по ночи стучатся ко мне в дверь. Я за ружьё! Чёрти знает, какой забулдыга по ночам шастает? А там дочка. Худая — смотреть страшно, под глазами темень, а брюхатая. Подивился: «Ты как сюда? Когда успела замуж-то выскочить?» А она мне: «Не сердись, батюшка, одна я, нет у меня мужа». Да я бы рад рассердиться, но на неё взглянул — прямо за голову взялся! Понял сразу: последние деньки она доживала... Через два дня родила, вон, — старик обернулся, — моих внучат. Силёнок на одно и хватило. Зачахла почти сразу же, еле имена им дать успела. Знаю, это барыня её сгубила! Коль жила со мною бы в сторожке дальше, несчастья не случилось бы... А так? Ужо моя дочка не первая и не последняя. Внучата на мне остались, как выкормил — не спрашивай, девки с деревень бегали. Одно, другое, третье подавали... Да барыня наша, паскудница окаянная, из вредности, к своим людям их не приписала. Ничейные они, получается... А коль ничейные, то одевать-обувать ненадобно. Кормёжку одному мне даёт. Я делю. Тряпками побираюсь, сам детворе рубашки шью. Бабскую работу на старости лет освоил, а куда деваться? Аське бы платьица носить, а она за братом одежду донашивает... Тако живём. — Мужик обернулся на внуков, — те расшумелись, — и ухмыльнулся их детскому спору. — Знаешь, Манька, я тебя когда в поле увидал, сразу о дочке своей подумал. Ей, поди, тоже подмога требовалась, а хозяйские дворовые хуже волков. Зашуганные! Заживо сгрызут да не подавятся. Ей никто не помог, а когда в сторожку возвратилась — поздно было. Думаю вот: авось посмотрит дочка на нас с неба, хоть за тебя порадуется, а?               Мария Владимировна в благодарности, скорби и почтении смотрела на своего спасителя. Солёными ручьями текли слёзы из её глаз. Неподъёмный груз из подозрений упал с её растерзанной груди. Только теперь Мария Владимировна сумела расслабиться. Ей не верилось, что вдруг, ни с того ни с сего встретился мил человек и добра ей желает, и взамен ничего не требует, только-то по-отечески приговаривает: «Ты поплачь, поплачь, а то натерпелася... Всё в себе нельзя носить, душа заболеет, озлобится».               Третьяковой стало очень жаль этого бедного старика с внучатами, и дочку его почившую, и всех безызвестных, кого Крещенская уморила и в лес снесла. Не по себе, по ним она плакала. Поклялась, что если живой до дома доберётся, всё сделает, чтобы никого более эта кровопивица проклятая и тронуть не смела. Довольно ей над людьми измываться.               Телега еле-еле катилась по лесным дорожкам. Старик с внучатами затянули какой-то старый русский мотив, и Мария Владимировна, подхватив припев, чуть слышно им подпевала. Слёзы горестей у ней кончились, на щеках обсохли. В компании простых деревенских людей ей сделалось покойно. Она с глубоким уважением оборачивалась на Ивана Никитича, честного христианина, не знавшего азбуки, не имевшего в богатстве и двугривенного, и видела в нём воистину великого человека. Какое бы тяжёлое ни было его житьё, он не ожесточился, ни на что не жаловался, на мир не злобился. Напротив, ласковым мудрым словцом находил для ближнего помощь, надёжный приют. Последнее отдаст — и не опечалится.               — Вона постоялый двор! — Иван Никитич указал костлявой рукой на растянутые в длину постройки с широкой, добротной конюшней. Перед воротами стояли несколько экипажей, повозки, телеги, сновали люди разных мастей и сословий, лаяли дворовые собаки. Отсюда же Мария Владимировна уезжала неделю назад, отсюда отослала Лауре записку. Ехала с честью и благодушием, возвращается сущим ничтожеством, — и чего её обруганная жизнь теперь стоит?               — Ей-ей, я вот сейчас покумекал... Ты ж, Манька, беглая, а если увидят тут тебя со мной, барыня может и прознать. Коли вообще не словят, а?..               — Правда...               — А заехать же надо. Рысак мой весь день в поле был не пивши. До губернии не дотянет. Вот как поступим. Я телегу свою подальше ото всех поставлю, а ты с козлов внутрь пересядь да сиди смирно, ни на кого не гляди. Авось не заметят...               — Иван Никитич, не станем рисковать? — взмолилась Третьякова. — Не может ваш рысак из канавы попить?               — А внучат тоже из канавы напоить изволишь? Всё, всё, Манька, ты перебирайся на задки, тихонько будь.               Мария Владимировна сделала, как было указано, сгорбилась и потупила взгляд. Когда въехали в череду экипажей, на них никто и не смотрел даже. Да что крестьян рассматривать? Мало ль их, что ли?               На постоялом дворе Иван Никитич был всем знакомым и принят радушно. Хозяйка, обычно чёрствая, вынесла ему и ребятни крынку холодненького кваса, он сразу передал его внучатам, а те, отпивши, Маньке. Расспросила его о всяком, а на неизвестную спутницу пальцем тыкнула, мол, дворовую вашу везёшь? Иван Никитич просто ответствовал: «Везу», — и тут же перевёл разговор на другую тему.               — Это у вас чё ль, конёк взбеленился?               — Ох, это мужики чьего-то с полей пригнали. Буйный, ну прямо смерть! Оседлать пробуют, а кишка тонка. Глянь, глянь, корячатся! Зашибёт одного, мож тогда отстанут.               — Красавец-то какой! — восхитились внучата в голос, и из любопытства Мария Владимировна тоже исподтишка взглянула на разбушевавшееся животное. Пред ним столпились шестеро мужиков и пробовали по-всякому — кто-то сахаром, кто-то плёткою, — с неугомонным норовом сладить. Как бы не так! Сильный, редкой масти конёк ни одного ездока не подпускал к себе, а те спорили, бесились, кому достанется.               Завидев изабеллового конька, Мария Владимировна вскочила. «О Боже мой!» — воскликнула и бросилась к старику в благодарностях и объяснениях, что покидает его и ничем утруждать более не посмеет, а если её помощь в будущем потребуется — могут к ней прийти, и кров, и на харчи даст. А теперь ей ехать надо без промедлений! Метнулась к коньку. Держала мысль, что с ним-то наскоро до губернского города домчится, кого угодно обгонит.               — Манька, — прихрамывая, будто бы вприпрыжку бежал за ней Иван Никитич и бранился на неё вполголоса, — ты куды удумала?! Потом весельем бушь забавляться, не время бедокурить...               — Это мой конёк, Иван Никитич. Он — мой! Родименький, нашёлся!               — Сдурела ты чё ль, девка? Умом тронулась? — не отставал от неё старик. — Конёк этот барский, целого имения стоит, а у тебя и гроша в кармане не наберётся...               — Не девка я обычная, Иван Никитич, а дворянка столбовая, помещица Мария Владимировна Третьякова из села Игнашкино. За доброту вашу я отплачу, век вас благодарить буду! В ноги при встрече буду кланяться! Помогите мне в последний раз! Скажите, что конёк этот Аглае Павловне принадлежит и вы его в поместье возвращать приехали. Скажите, что это она вас послала.               — Да как же я врать на людях буду?! Э, ты удумала, кумушка... — упёрся старик. — Манька, ты брось заливать. Постыдись! Сначала с губернаторшей мне напридумывала, а теперь это ещё... На себя глянь? Какая же ты помещица в драном платье... С губернаторшей она водится... Тьфу! Кончай собирать, а то беду на наши головы быстро накличешь...               Однако Мария Владимировна неслась к своему коньку куда быстрее, чем поспевал за ней старик. Прибившись к группке мужиков, что пробовали с буйной зверюгой справиться да вышли с неудачей, выяснила, что у них пари затеяно: раз конёк неизвестно чей, значится, их будет. Кто в седло заберётся, тот себе конька получит, а с ним, уж понятно, сотен восемь дохода. Из-за редкой масти его можно выгодно продать какому-нибудь дураку, уж купится на необычность окраса. Всё равно зверюга необъезженная.               — А ну! Пр-р-р-р! — вопил удалой молодец, что ради наживы подобрался совсем близко и аж подлетел, до того сильно конёк дёрнул поводьями. — Стой ты! Стой!               — Потопчет!               — Не справиться с ним! Ни в какую не даётся!               Мужики кричали и бранились. Первобытный азарт их самих взял под узды, потому, когда Мария Владимировна с Иваном Никитичем с ними смешались, мужики их даже не сразу приметили. Каждый хотел заполучить мастистую, бешеную тварюгу.               Из толпы зевак, что за действом издалече наблюдали, кто-то крикнул:               — Вон, и бабёнка к ним присоединилась! И дряхлый старче!               Люд весело рассмеялся их вмешательству, заулюлюкал, на что уязвлённый хохотом Иван Никитич женщине сердито шикнул:               — Манька, а ну идём! На всю округу нас опозорила!               — Не уйду, Иван Никитич. Если кто на этого конька и сядет, так только я. Мой он. Мой!               — Вот помешалася! — в бессилии всплеснул руками старик.               Тем временем Мария Владимировна заявила, что тоже пробовать оседлать хочет, однако никто не услышал её слов даже, толкали, оттеснили к краю. Пробовал то один наездник, то другой, а всё никак! Конёк даже близко к себе подойти не давал, пробовал укусить, нервно бил копытом землю, ржал и ярился. Мария Владимировна боязливо наблюдала, как тщетно пытаются его усмирить, а лишь сильнее ярят. Конёк был доведён до такой степени бешенства, что ни за что не позволит себя оседлать. Вскоре мужики это поняли, посмеялись над своими неудачами и махнули рукой, мол, «щас выпьют анисовой, он угомонится, тогда попробуют снова». Толпа стала редеть, ушли к повозкам, внутрь дома, по своим делам. Забава кончилась.               Старик с Марией Владимировной неподалёку перед коньком остались выжидательно. Тот косил на них выпученный огненный глаз, дёргал поводья и переступал на своих красивых, эластичных ногах. Следил за ними и, поначалу совсем дёрганный, понемногу успокаивался.               — Манька! — буркнул шёпотом Иван Никитич, когда женщина сделала несколько шагов к коньку. — Убьёшься!               — Он меня узнает и подпустит, — убеждённо ответила Третьякова и тут же обернулась к животному. — Ну что ты распереживался, яхонтовый мой? Ш-ш-ш. Не скалься, тише... тише...               Шажок за шажком Мария Владимировна подбиралась к своему коньку, который шумно выдыхал через нос и будто бы пятился, насколько хватало поводьев. Бархатный женский голос был ему знакомым, а когда наездница потянулась к его большой гладкой щеке, он развернул голову, чтобы понюхать её волосы. Щёлкнул челюстью.               — Не надо меня пугать, — пожурила конька Мария Владимировна, отклонившись от укуса. — Давно известны твои замашки, м-м-м? — Погладила его по мощной, мускулистой шее, совсем успокаивая. — Отвези меня домой. Пожалуйста, отвези? Нам скорее надо, так скоро, как только скакать сможешь.               Конёк выдыхал недоверчиво, ему не терпелось вырваться вновь на волю. Он чувствовал настороженность хозяйки и наверняка задумал при удобном случае воспользоваться её боязливостью. Лишь уставши после сумасшедшей езды и перебесившись, он был к человеку привязчивым. В остальном мятежный дух его еле-еле смирялся с уговорами хозяйки.               Аккуратно отвязав поводья, Мария Владимировна перекинула их через высокую голову конька. Седло осталось её же, узкое и мужское, но подразумевалось, что ездить в нём она будет в амазонке и бриджах, но никак не в платье. Хотя теперь ей сделалось всё равно. Отбросила застенчивость, подтянула подол до самых бёдер, босой ступнёй оперлась на стремя и враз, лёгким прыжком, забралась на конька. Тот рывком наклонил голову, чтоб она приспутила поводья, но хозяйка знала и эту его уловку. Конечно, не поддалась.               — Манька?! А ты чё ль, правда ль барыня настоящая? — подоспев к наезднице, обратился развеять сомнения старик. — Конёк поддался, во какой смирненький стал. Узнал он тебя, клянусь, узнал...               Из дома вывалились мужики в негодовании и брани: ишь, какая-то баба на чужую собственность позарилась. Иван Никитич настороженно на них засмотрелся, торопил с прощаниями.               — Скажите, как отблагодарить вас? — горячо спросила Третьякова и сжала старику его сухую, как дубовая ветка, руку. — Вы мне большое благо сделали, я никогда не забуду.               — Брось ты! На том свете сторгуемся!               Третьякова улыбнулась ему в последний раз мягкой, дочерней улыбкой и, поджав пятки, пустила конька рысцой. В воротах она оглянулась. Позади собиравшейся толкотни люда, возмущений и хохота сутулый, совсем дряхлый старик покрывал её образ крестами, смахивал слезу. В глубоком почтении перед крепостным Мария Владимировна склонила голову, а чуть погодя, неуловимая, как ветер, поскакала в губернский город.                

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:               Душа должна жить нараспашку,       Чтоб к ней пришедший Бог       Не дожидался у порога,       Застав её врасплох.               Открой же дверь, пока Хозяин       Не вывесил замок,       Чтобы смутить её визитом       Никто уже не смог.