Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      По приезде в губернаторском поместье началась суматоха. Требовалось подготовить спальни для всех прибывших, кому-то подать рюмку коньяка, дать полотенца для умывания или новое платье, для детей — подогреть молоко с мёдом, успокоить и уложить в постель. Обычный штат служанок справился бы с нежданным наплывом гостей в два счёта, но в ту неделю в поместье была одна лишь розовощёкая служанка — да Федот, совершенно беспомощный в бабских делах по хозяйству. Бедная носилась как угорелая, раздавая указания старшим ученицам школы, ставшими её помощницами; мимолётом подсказывала воспитателям, где взять тазики для умывания, какое можно открыть варенье и где найти кусок мыла. M-lle Буше настаивала, чтобы тотчас же им затопили баню, иначе девочки, натерпевшиеся и пропахшие гарью с головы до пят, не смогут спокойно спать; надобно смыть с себя прилипчивый к коже смрад пожара. Её наказы были настырны и имели разумные резоны, и девочек отправляли ополаскиваться, потом разливали им тёплое питьё и укладывали на широкие барские постели гостевых комнат. В доме творилось чёрти что: беспорядок, метания, плач, детские капризные истерики. С трудом успевали доделать одно, как надо было хвататься за другое. Сообразно всеобщему настроению возбуждения Татьяна Алексеевна тоже сбивалась с ног; именно она принялась руководить суетливой неразберихой в доме и указывала, как делать лучше. Заглянув в хозяйскую спальню, где Маша опаивала губернаторшу настойкой с валерианой и мокрым полотенцем стирала с её лица, шеи и рук разводы копоти, Полякова попросила подругу следовать за ней, а с г-жой Лукиной пока останется француженка. «Я ненадолго», — тихо заверила Третьякова на удерживающий Лаурин жест и, словно утянутая верёвкой, шла за Татьяной Алексеевной. Та была на взводе. Казалось, что помимо прочих забот принялась и за эту тоже, причём хотела скорее с ней расправиться. Как конвоирша, привела их в кухоньку для дворовых, сносившуюся с людской и сенями, но ныне пустующую. Очевидно, заранее выгадала, чтоб при разговоре не иметь лишних ушей, а как только Маша прошлась за порог, заперла за нею дверь.               — На улице ожидает экипаж, довезёт тебя до Игнашкино, — проговорила Татьяна Алексеевна, отпирая засов на сенях, чтобы выпроводить нежеланную гостью. — Будут новости — напишу. Самой ездить не надо, обо всём необходимом я позабочусь.               — Татьяна Алексеевна, я хотела бы остаться?..               — Не выдумывай, — фыркнула Полякова. — В твоём присутствии здесь нет нужды.               — Но Лаура...               От оброненного нечаянно обращения Татьяна Алексеевна аж побагровела. Ей претил весь этот разговор и особенно Машино препирательство.               — Не смей! — прошипела она жёлчно и тыкая в неё указательным пальцем. — Не смей даже произносить её имя, будто имеешь на это право! Довольно! Мало ль делов натворила, а?! Не наигралась ещё?! Для тебя — ты, уж пожалуйста, запомни хорошенько — она теперь исключительно г-жа Лукина, и не вздумай на людях показать, что когда-либо прежде было иначе.               Мария Владимировна обомлела. В глазах у ней скопился страх пред обвинениями; раскрытая для любых увечий, потупилась. Сказать что-либо в защиту у ней не нашлось мужества. Внутренне уничтоженная, остолбенелая, злостный упрёк подруги она приняла с кроткой рабской покорностью и нисколько ему не воспротивилась. Однако вопреки наставлению всё же осталась стоять — уехать вот так вот, оставив Лауру в самый худший для неё час, не смела. Не сделала даже маломальского движенья, чтоб безвестно покинуть поместье. Так и замерла, как замирает оплошавшая перед грозным воспитателем в ожидании удара — со сутулой спиной и взглядом в пол.               — Ну, на меня твои фокусы не действуют, дорогуша, — в недовольстве пробурчала Татьяна Алексеевна и резко к ней подступила. Раздражённая из-за её промедления она схватила подругу за локоть и грубо потащила к выходу.               Мария Владимировна невольно упёрлась.               — Прекрати паясничать! Что за детскость?!               — Позвольте мне хотя бы попрощаться...               — Уже вдоволь распрощались, хватит! — ярилась Полякова. — Не вразумила до сих пор? Из-за тебя у неё болезнь случилась, из-за тебя Лаура потеряла общественное расположенье. Ты! Ты во всём виной, а претворяешься блеющей овечкой! А в школе, скажешь, по счастливой случайности оказалась, м? Вот же совпадение! Впервые ты там ночуешь, и тут же случается пожар. Покайся сейчас: не из-за тебя ль там всё загорелось?!               — Что вы такое говорите...               — Что вижу, то и говорю, Маша. Ты посмотри на себя, на кого похожа? Одета как простолюдинка, растрёпанная, без белья. На шею и взглянуть страшно! — Мария Владимировна приложила ладонь к ключицам: она не знала, что там что-то есть. — Да, да, я про это! В зеркало не смотрелась, что ли? Откуда, ответь?! Где ты была?               — Гостила у родственников...              — Ну, одно и слышу, что враньё. Пуще того! Есения созналась, что ты из пожара уходить не хотела. Мол, тянули тебя, упрашивали, а ты ни в какую. Умереть вздумала? Не оттого ли, что ты и есть поджигательница?! Скажешь своё оправдание или так и будешь молчать? — в ярости допытывалась у неё Полякова, но женщина стояла ни живая, ни мёртвая. — Восемь, Маша! Восемь детей погибло! Не жаль их тебе совсем, а? Они ж в тебе души не чаяли... а ты как с ними?               — Я не причастна...               — Ну, это мы ещё будем расследовать, — заключила Татьяна Алексеевна и встала в воинствующую позу в дверях: будто бы если сейчас Маша сама не покорится, прикажет с позором её вытолкать. Та тихо плакала, утирала слёзы, но не двигалась с места. Брошенные в запале слова, что это она во всём виновата, растерзали ей душу. Смиренно приняла приговор. — В последний раз повторяю: езжай домой, чтобы глаза мои тебя не видели. И не смей объявляться! Езжай живо. Слышишь ли ты меня? Не оглохла часом?!               — Что здесь происходит?               Встревоженный голос Лауры Альбертовны враз оборвал их перепалку. Полякова отвернулась, чтобы скрыть огонь гнева на своём раскрасневшемся лице. В то время как Маша рукавами траурного платья суетливо утёрла слёзы и попыталась примирительно улыбнуться.               — Ничего... — пролепетала Третьякова. — Мы просто немного повздорили.               — Ты плачешь...               — Это пустое, правда. Не тревожься.               Г-жа Лукина тем не менее в недоверчивости переводила взгляд с одной женщины на другую. Она слышала обрывок ссоры, прежде чем прервала подруг, но не поняла существа их раздора. Оглядела их: Полякова упрямо поджимала губы, словно показывая, что при ней обсуждать ничего не станет; Маша храбрилась и сражалась с собой, чтобы не выдать своей душевной смуты — но у ней непроизвольно текли слёзы. Снова и снова женщина утирала их рукавом платья, отчего воспалились, покраснели глаза, а чёрная грубая ткань манжеток пропиталась солью насквозь.               Не могши долго терпеть её страданья, Лаура преодолела разделявшее их расстоянье и заключила женщину в тёплые успокоительные объятия. От её волос, одежд и кожи удушливо пахло гарью, но губернаторша терпела. Сердцем чувствовать её боль — вот что с трудом переносила. Гладила любимую по спине и бросала вопросительные взгляды Татьяне Алексеевне, не понимая, что произошло меж ними, что одна будто в рот воды набрала, а другой судорогой рыданий перехватывает дыхание. Подруги не сознавались.               В объятиях губернаторши, от их нежности и доброты, Маша лишь сильнее расклеилась. Невольно, в полноте ощутив ущербность своей души, гадкость своей натуры, стремилась выплакаться вдоволь. Словно кающаяся у алтаря, в объятиях Лауры молчаливо просила утешенья в пережитых горестях. Стыдилась себя, всей сцены, сильнее прочего — холодности наблюдательницы, что минутами ранее в ярости угрожала ей чудовищными обвинениями. Хотела бы прервать свой неиссякаемый поток слёз, но даже на это у ней не хватало гордости.               Губернаторша не знала, как унять её; не ведая истинных причин, всё же впитывала её муки, как морская губка впитывает влагу.               — Пойдёмте, пожалуйста. Что стоять в сенях?..               — Вообще-то Мария Владимировна намеревалась езжать к себе в имение. Я вышла её проводить, — заметила Полякова строго. — Экипаж ожидает. Вы ведь по-прежнему хотите ехать, верно, Маша?               Женщина растерялась и согласно закивала головой — теперича она согласилась бы и с виселицей, лишь бы не допустить новой ссоры. Выпуталась из согревающих касаний, отступила на шаг. Храбрилась. Опять манжетами собрала доказательства своей слабости — горькие слёзы стыда, и, вздохнув глубоко, проговорила:               — Татьяна Алексеевна любезно выделила мне свою коляску. Я поеду, не хочу утруждать вас хлопотами. В поместье без того найдётся забот.               Губернаторша давно и в мельчайших деталях изучила её лицо и теперь прочитала в чертах, что сказанное вынуждено и на деле Маша думает иначе, но почему-то заставляет себя проявлять неуместную учтивость. Лаура Альбертовна не могла прямо просить её остаться. Запутавшись, не понимала, что сейчас дозволительно в их отношениях, а что — нет. Однако в этом миге неопределённости от неё не ускользнуло, что любимая неосторожно сказала ей «вы».               В дверь постучали.               — Простите покорно, госпожа, барыни, — вклинилась запыхавшаяся розовощёкая служанка. — Доктор приехал. Татьяна Алексеевна, вы просили сообщить.               Полякова сощурилась на обеих подруг в недовольстве, но всё-таки отозвалась:               — Да, иду, — и наскоро покинула их общество.               В затишье и полумраке сеней, когда всё мешающее их откровению исчезло, всё-таки неловкость затаённого им связала руки да заткнула рты.               Не найдясь, что сказать, Лаура Альбертовна прошлась из сеней в холопскую кухоньку, где поставила на огонь чайник. В усталости она прислонилась к столу и сложила руки на груди. О чём-то про себя размышляла; исподтишка заметила, что Маша никуда не уехала, а увязалась хвостиком и встала поодаль, по-воровски скрывшись в тени.               — Почему ты в трауре?               Губернаторша перевела на женщину проницательный взгляд, но та окаменела. С её бескровных губ не слетело ни звука оправданья, вместо ответа Маша лишь смотрела. Смотрела измученно и безмятежно, как смотрят святые с картин.               — О нас известно. Не ровён час, как слухи дойдут и до Александра Семёновича, а что будет потом — одному Богу известно, — тихо сказала Лаура Альбертовна скорее в пустоту комнаты, нежели собеседнице. — На месте школы угли, всё разрушено, из остатков — пепелище. А наши девочки... они... их нет... — Дрожь в голосе заставила её умолкнуть. Губернаторша сражалась с подступившим комком в горле, чтобы договорить всё, что гложило. Давалось с трудом. Через минуты преодоления всё-таки продолжила: — Ученицы лишились приюта... а у меня иссякли силы бороться за их будущее... Я не знаю, как мне быть... — И снова сбилась.               Тяжесть её ноши заставила женщину сгорбиться, а на оброненное признание закрыть рот ладонью, словно всё сказанное — по сути, являвшееся лишь крохами её терзаний, — уличало её в душевной немощности и отмечалось клеймом презрения. Безмолвно, между строк, Лаура Альбертовна просила любимую о помощи. Теперь уж признавала: ей не справиться со всем в одиночку. Уже истощённая, сколько раз переломленная. На ногах-то стоит еле-еле.               Металлическая крышечка чайника забренчала звонко и весело; губернаторша оправилась, чтобы снять его с огня. Маша поспела раньше; «Позвольте мне?» — попросила тихо и, взяв прихватку, перевесила чайник с крючка на решётку. Обернулась спросить, где взять чашки с заваркой, и, совсем не ожидавши, столкнулась с умоляющим взглядом о нежности. Однако всё то ничтожество, какое себе приписала и какое Татьяна Алексеевна подтвердила своими злыми запальчивыми обвинениями, не позволяло одарить женщину напротив утешеньем; Маша видела, что Лаура нуждалась в ней и просила её любви, но боялась, что носимая ею скверна будет невольно ей передана, — оттого удерживала себя от близости их душ.               Единственным позволительным жестом Мария Владимировна нашла рукопожатие, и взяла её дрожащие пальцы в свои. Подняв растерянный взор, объяснилась без слов: «Простите, не могу позволить большего», — и видела, как её неприступная сдержанность рвёт Лауре сердце. Губернаторша не понимала причины, но навсегда запомнила сие мгновение: когда в первые в жизни просила о помощи, а получила отказ. Зареклась: никогда более она не унизится.               Выпростала руку и отвернулась.               — Если ты решила ехать, не смею удерживать, — мёртво проговорила губернаторша и ожидала, что сейчас последует звук удаляющихся шагов. Внутри у ней всё улеглось, ни в чём не корила.               Прошла минута, две.               Третьякова стояла, как если бы приросла к месту.               — Пожалуйста, престань давать мне надежду. — В последнем порыве отчаянья Лаура Альбертовна повернулась опять, ожидала хоть чего-нибудь, лишь бы оборвать неопределённость. — Маша, ты мучишь жестоко, разве не очевидно? Иди, прошу тебя. Иди сейчас, если не можешь иначе.               Вместо того, чтобы собраться с силами и покинуть губернаторское поместье, уставшая и запутавшаяся, Мария Владимировна сделала шаг. Лишь аршин, но полёт в омут. Слабая для сопротивлений, она утонула в любимых объятиях, кротких ласках родного существа. С застенчивостью агнца прятала лицо, чтобы скрыть муки совести, шептала о себе проклятия. Выдыхала часто и порывисто и прижималась сильно-сильно, будто боялась, что вот-вот за согрешения её уволокут и запрут в позорную клеть. Чувствовала на своей щеке робкие Лаурины поцелуи, целовала тоже — в уголок подбородка, висок, за ухом, — и откланялась, чтобы Лаура не дотянулась до губ.               — Если я скажу обо всём, ты не захочешь меня больше видеть, — прошептала она, чуть не плача. — Пожалуйста, прими меня такой, не пытай дознаниями. Я не стремилась к этому, я просто глупо доверилась, когда не следовало. Сразу же жестоко поплатилась. Если можешь, останься слепой к моим увечьям. Пожалуйста. Пожалуйста, Лаура?..               — Ты об этом?.. — осторожно заметила губернаторша, разглядывая бардовые отметины на её шее — от удушения и чужих грубых ласк. Поначалу ей казалось, что все они являются следствиями пожара, а теперь приходило понимание, что нет, отнюдь. — Кто-то надругался над тобой?..               — Нет... Не скажу. — Третьякова закусила губу и замотала головой. — Это непростительно, я знаю и пойму, если ты потеряешь ко мне доверие и посчитаешь обманом моё заверение в преданности. Но я люблю тебя. Люблю сильнее, чем когда бы то ни было. Пожалуйста, верь этому. И позволь мне нести свой крест в одиночку.               Губернаторша смятенно взирала на неё. Маша просила у неё слишком многого: не в её манере отступить и сложить ручки в христианской покладистости к свершениям зла, когда как привыкла жёстко и непреложно на несправедливость отвечать справедливостью.               Попыталась узнать вновь: «Маш?..» — но женщина ослабла в её руках, намереваясь уйти, чтобы не допустить дальнейших расспросов.               По сути, она не оставила ей выбора, и г-жа Лукина вынужденно согласилась на сие условие. Поддалась таинственной эманации её воли и не посмела перечить. «Я верю, моя милая. Впредь и словом не обмолвлюсь. Обещаю», — заверила г-жа Лукина, всё же кривила душой — при случае накажет виновного руками мужнего бюрократического аппарата исполнения наказаний.               Получив обещание, Маша простодушно расслабилась и, спрятав нос в её шее, вдыхала умиротворённо, но горестно. А как мятежность улеглась и грудную клетку эфиром заполнило примирение, чуть отстранилась, чтобы запечатать их согласие поцелуем. Скупым, даже целомудренным. Ни крохи страстности нельзя было найти в их слиянии губ, одно только тихое всепринятие обречённости. Наверное, их нежность в те мгновения больше походила на благодарность о спасении, нежели общение возлюбленных.               Когда Маша вновь прижалась к ней, перестала всхлипывать и полностью отдалась теплоте их объятий, губернаторша спросила:               — Что нам делать? Ты знаешь?               — Бежать...               — Куда?.. Нет, это невозможно... Бросить детей, бросить всё, — какой тогда станет наша жизнь?..               Третьякова не имела ответа и затаённо выдохнула, сознаваясь в своей беспомощности. В действительности, и обе это понимали, им только-то оставалось ожидать часа их разлуки, как ждёт своей смерти мышь, вскинутая кверху брюхом, в лапах коршуна, — и довольствоваться последними минутами наедине. Наверное, именно из-за явственного предчувствия расставания они позабыли боль, какую друг другу злонамеренно нанесли, ни в чём не корили и доверялись безмерно. В иных обстоятельствах наверняка губернаторша бы стребовала ответа, откуда у Маши увечья, а та поддалась бы и выложила чистосердечно, потому что всегда поддавалась её сильной натуре. Однако сейчас губернаторша не смела расспрашивать. Конечно, ей было больно видеть Машины синяки; замечала, каких подспудных мук стоило женщине умалчивание своей тайны. Ужасные догадки лезли на ум, рисуя разное, объяснявшее её раны и носимую в душе тяжесть, неиссякаемые слёзы и непривычную боязнь близости. Тем не менее уважала её выбор. Не смела им попрекнуть.               — Светает, — тихонько заметила Третьякова и напугалась, когда Лаура высвободила её из объятий, чтобы тоже взглянуть в окно.               Тусклое малиновое зарево расцвело на небосклоне; заступал новый день, хоть верилось его надеждам с трудом — ведь прошлый, точно такой же прекрасный и умильный в зачатии, принёс им столько боли.               Лауру морила усталость, действие лекарства кончалось, вновь сердце билось молоточком, а под рёбрами чувствовалась резь. Сознаваться об этом не стала. Маша только-только успокоилась, скажет — женщина снова встревожится. Довольно им на сегодня волнений.               Спросила её кротко: «Ляжешь со мной?» — на что получила согласный кивок и трогательное бескорыстие в любви, словно простым безголосым «да» Маша вручила ей всё сокровище своей души и нисколько сим не печалилась. В ней по-прежнему жила доверчивость ребёнка.              Подтянув уголки губ в подобие улыбки, Лаура повела за собой.               В поместье наконец наступило затишье; в гостевых барских комнатах детей уложили спать, уняв их страх нового пожара. Воспитатели посидели вместе, распили по чарочке анисовой и тоже отправились отдыхать. Их пугало будущее — раз школы нет, куда идти? Нелёгкую сиротливую долю погорельцев, как и скорбь по воспитанницам разделили меж собой, — стало как-то легче. Надеялись на г-жу Лукину. Верили, что она разрешит их судьбу и, как бы ни было, по миру не пустит. В отличии от учениц школы, которые к губернаторским владениям были приписаны, у всех воспитателей и нянечек имелась отпускная грамота, по своей сути не обязывающая Лауру Альбертовну заботить об их благополучии, однако же уповали на её великодушную участливость. Хотя бы раздаст им положительные рекомендации, заработанные честным трудом средства и кой-какие накопления. Чего дальше делать? Пойдут в дома мыкаться...               В конце коридора слышался разговор. То приглашённый Татьяной Алексеевной старый уездный врач давал указания по уходу; его заключения мало обнадёживали — Есения могла остаться слепой, хотя «шанс всегда у Господа припасён за пазухой. Главное: крепитесь». Татьяна Алексеевна не воспринимала его оптимизма, глубокая печаль залегла в её разумениях, но не подавала виду: всё ж таки помещица, а Есеня — её вольноотпущенная. Неприлично.               Как доктор окончил с медицинскими советами по одной пациентке, Татьяна Алексеевна просила осмотреть другую.               «Понимаете, Степан Аркадьевич, наш бывший студентик прописал ей невесть какую отраву, а она и пьёт доверчиво. Понятно, что пользы никакой. Даже вред. Осмотрите лучше вы, всяко ваше мнение ценнее». — «Отчего ж не осмотреть, осмотрю. Ведите, Татьяна Алексеевна».               В губернаторской спальне тем временем розовощёкая служанка перестилала барыням простыни, старательно взбивала пух подушек и расправляла на постели одеяло. Уж в беготне и расстройстве умаялась шибко, что её покачивало из стороны в сторону. Исподтишка поглядывала на свою барыню, что осела в кресле и не шевелилась; её вид утомлённой скиталицы служанку тревожил, лишь догадывалась, какое смирение страданиям волочилось в её душе.               — Иди, Авдотья, — сказала ей Мария Владимировна, как вышла из-за ширмы, где переодевалась в сорочку. — Дальше справимся сами.               — Угу... — поддакнула служанка, а всё-таки доделала начатое до конца. Тогда в спальню, без стука и предупреждения, зашла Татьяна Алексеевна с престарелым уездным лекарем. Из-за их вторжения Лаура Альбертовна чуть оживилась — въевшаяся привычка представительного лица, хотя это стоило ей остатков сил. Узнав вошедших, тут же расслабилась и все заботы сдала Поляковой. Упираться доводам Татьяны Алексеевны равно стопорить пущенное в воздух пушечное ядро, уж пока до цели не долетит, не угомонится. Та, окинув Машу враждебным взглядом и отстранив от всякого вмешательства, занялась хлопотами над подругой и удобствами для осмотра. Подставила стул, отодвинула шторы, чтоб пустить в спальню больше света, пустилась в объяснения. Со старческим добродушием доктор выслушал жалобы Татьяны Алексеевны на свою подругу, в числе которых звучало примерно следующее: «совсем не бережёт себя...», «чтоб заставить принять лекарство, надо упрашивать, как малое дитя» и «болеет, да не сознаётся». Доктор кивал и поддакивал, слушал губернаторше пульс сначала на запястье, затем и сердце. Долго копался в своём сундучке со всевозможными склянками, наконец выудил одну, вчитался в этикетку и на листке прописал указанию по применению. Помимо прочего заметил, что следующие недели надо избегать волнений, чаще бывать на свежем воздухе и отложить губернаторские обязанности до полного выздоровления. Все присутствующие понимали, что исполнение наказов доктора невозможно; природная деятельность Лауры, её попечение обездоленных и участливость нуждающимся идут во благо окружающим, но вместе с тем губят ей здоровье. Совсем не умеет усидеть на месте, когда другие просят её защиты и покровительства. Так и теперь, вполуха выслушав заключенье о себе, просила Маше обработать коленку — заметила её рану, как только та сняла с себя траурное платье и осталась в её сорочке.               Смотрела устало, как Степан Аркадьевич недовольно бормотал пациентке наставления, что надобно было вымывать грязь сразу же, а не оставлять, как есть, — пока Татьяна Алексеевна не привлекла её внимание. Задрала голову, чтоб видеть лицо.               — Что Есеня?               — Степан Аркадьевич сказал, что надежд на восстановление зрения мало, но надо верить... уповать на чудо.               — Отнюдь не по твоей части.               — И то верно.               Подруги переглянулись многозначительно и помолчали.               — А как девочки? Долго успокаивали? Прости, что бросила тебя разбираться со всем одной... Не представляю, что со мной такое.               — Ну перестань. Девочки напуганы, но вроде бы невредимы. Кажется, толком и не осознали пока ничего; посмотрим, как будут завтра. Зато у m-lle Буше уже трижды случилась истерика.               Губернаторша печально улыбнулась на подколку в адрес француженки. Затем вновь обернулась на Машу; она премило морщила нос и взглядом искала что-то на потолке, пока доктор прочищал её пустяковую царапину и лил обеззараживающее средство.               — Тань, не ругай её. Не гони. Уж чему быть, того не миновать; мы примирились.               Полякова после неудобной паузы бросила:               — Как скажешь, — и отошла от её кресла со скептицизмом к Лауриной покладистости. Вызвалась проводить доктора до ворот поместья, раз закончили с процедурой, и ещё раз сердечно поблагодарить его за отзывчивость в трудный для всех час. За ними ушла и розовощёкая служанка, плотно прикрыв дверь хозяйской опочивальни.               Женщины остались сидеть друг напротив друга, слишком уставшие, чтобы думать о чём-то ином, кроме тишины и покоя. Их страшило, что может принести им завтрашний день. Неужто недостаточно намучились?..               Лаура прикрыла глаза и оперлась виском о кулак, сказала тихо: «Укладывайся без стеснений, пожалуйста, а я ещё немножко посижу. Не могу спать, чёрти что в голову лезет». Однако Маша, встав со своего места и поцеловав любимую в макушку, потянула её за собой. «Просто обними меня?» — попросила она кротко и поправила для Лауры одеяло, чтобы ей было удобно и тепло; с чуткостью внимательной сиделки Маша прислушивалась к её дыханию и лишь когда заметила, что женщину уволок сон, уснула сама.               Притворяясь, что нуждалась в её обереге, на самом деле для неё им была.                

Комментарии

      В название главы вынесена строка из пьесы Педро Кальдерона де ла Барка «Жизнь есть сон»:               И смерть я взглядами впиваю,       И пью, без страха умереть,       И, видя, что, смотря, я гибну,       Я умираю, чтоб смотреть.       Но пусть умру, тебя увидев,       И если я теперь сражён,       И если видеть — умиранье,       Тебя не видеть — смертный сон,       Не смертный сон, а смертный ужас,       Терзанье, бешенство, боязнь,       Ужасней: жизнь, — а ужас жизни,       Когда живёшь несчастным, — казнь.