Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      После погребения воспитанниц следовала поминальная трапеза в губернаторском поместье, куда перешли собравшиеся. Всё-таки прощание с обыкновенными крестьянскими детьми, пусть и взятыми госпожой Лаурой Альбертовной под опеку, для дворянства было прецедентом, но из уважения (или жалости?) к управительнице их губернии посчитали должным явиться. В столовой были накрыты и аккуратно сервированы столы, расставлены блюда и напитки — добросовестными стараниями неравнодушных всё было приготовлено прилежно. Среди строгости убранства шепотки злословия перелетали из уст в уста, однако пришедшие сохраняли приличествующий скорбному поводу их единения вид. Близкие знакомые объединялись в кружки, о чём-то меж собой беседовали вполголоса, ждали и многозначительно переглядывались. Среди дворянства тенями сновали слуги, заканчивая с приготовлениями; воспитанниц увели в дальние комнаты, дабы не мешались; крестьян тоже жаловали, но накрыли им отдельно.               Удерживая ручку сына в своей ладони, Мария Владимировна пыталась отыскать губернаторскую чету в общем столпотворении, но, вопреки обыкновению, среди гостей их не было. За опрометчивость Третьякова раскаялась почти сразу же, усилием заставила себя отбросить нелепое суеверие и скорее позабыть о нём. Признавать, что упавшему в могилу ребёнку грозит смерть, отказывалась как от несбыточной химеры; а въедливые рассужденья, что её ребёнок не просто упал — его столкнули, задавила в зачатке и не позволила разрастись до страшного предзнаменования. Посчитала, что неприятность с Олежкой случилась не по умыслу, а лишь из-за оплошности. Лаура никогда не посмела бы причинить вред её сыну, и Третьякова зазря на неё разгорячилась. Никакого ущерба, по существу, нанесено не было, а испуг у Олежки уж схлынул. Мальчик не обижался.               Ощущая за собой вину из-за несдержанности, Мария Владимировна искала способ воссоединиться с женщиной, но в сутолоке губернаторского дома не могла её отыскать; походила на азартного игрока, что неосторожно выронил последний золотой и теперь шарил под мебелью, чтоб, на удачу или погибель, сделать монетой свой последний ход. Ей стало равнодушно, что подумают о ней знакомые, с какой жёлчью её осудят, какое зло припишут. Право, осужденье окружающих Марию Владимировну не страшило вовсе, а брошенные в её сторону каменья не долетали даже в поле виденья. Стала совсем глухой к людской молве.               Случайно в толпе наткнувшись на розовощёкую служанку, Третьякова притянула её к себе за локоток и вопросила шёпотом, где её барыня. Та буркнула недовольно, что господа в хозяйской спальне. Сразу поспешила туда. С прыткостью куницы женщина просачивалась через гостей поместья, стараясь не привлекать к себе внимания; Олежка хвостиком следовал за ней. В два счёта, поднявшись на второй этаж, очутились перед дверью; без раздумий или предостережительного стука Мария Владимировна ступила в знакомые покои. Там Татьяна Алексеевна опаивала подругу гадким докторским лекарством, чтобы унять у ней скорое сердцебиение и приносимые им страдания. Поодаль от дам уездный врач вполголоса давал г-ну Лукину предостережения: коли не принять незамедлительных мер, говорил он, болезнь разовьётся до стадии, когда любой врач останется бессильным. Настаивал, что Лауру Альбертовну нужно оградить от любых волнений, отстранить наконец от дел и, если уж не по её воле, то насильно, поместить в условия внемирского покоя. Губернатор хмурился, понимая, какой страшный шаг предлагал ему предпринять врач ради спасения жены, а хотя Александр Семёнович видел в том очевидную надобность, всё же сомневался соглашаться, не взвесив как следует. Для Лауриной натуры это стало бы равносильным заточению в птичью клеть, а может быть, гибельным наверняка.               Краем глаза заметив шевеленье на пороге, г-н Лукин обернулся на вошедших. Враждебно взглянул на Марию Владимировну — он знал, что женщина придёт, но не мог прогнать её. А вот щуплая фигурка Олежки, мявшегося в неудобстве, воспалила в его сердце огонёк отцовской любви. Сколько лет назад после именин годовалого Олежки, уж пьяные вдрызг, друзья зареклись заботиться о семьях друг друга, коль чего. Александр Семёнович помнил данный другу обет и исполнял прилежно. Определил крестника в ту же гимназию, что и своего сына, дал ему то же покровительство и защиту. А теперь подозвал мальца, чтобы потеребить за уши и поглядеть, как за год вымахал. Возня с детворой всегда отвлекала его от тягостных мыслей.               Пользуясь отвлечением губернатора, Мария Владимировна прошлась мимо него, как мимо Цербера, и включилась в общество подруг. По их тихим препирательствам сразу поняла случившееся — в последнее время подобное повторялось из раза в раз, как меж подругами, так и с ней тоже. Порою Маше страстно хотелось обвязать любимую смирительными верёвками, потому что убедить переменить своё мнение и поступать, как советует врач, было в материях фантастического. Подруги боролись с ней точно так же, как если бы пробовали сдвинуть с привычного места тысячелетний неподъёмный валун — одна растрата усилий. Так и теперь по совету врача Татьяна Алексеевна настаивала, что в нынешних обстоятельствах необходимо провести кровопускание и для успокоения расстроенных нервов принять лекарства. Чуткое внимание к её недугам казалось губернаторше унизительным, предпочитала невмешательство малоэффективным докторским средствам — всё равно ведь гадкие микстуры, что заставляли принимать, не помогали, лишь делали её рассуждения сонливо-заторможенными. Г-жа Лукина, осев в кресло, пыталась перетерпеть, но несмотря на её желание скрыть страдания, его легко можно было распознать. С несгибаемым упрямством отталкивала от себя предложенный Татьяной Алексеевной стакан, отчего женщина уже начинала беситься; завидев Машу, сразу же передала лекарство ей — пусть она с ней нянчится, у Поляковой терпеть сил уже нет.               Только ласковое спокойствие любви может принимать благосклонно чуть ли не детскую капризность мудрой образованной женщины и нисколько из-за неё не гневаться. Мария Владимировна в кротости молящейся опустилась у её ног; без прекословий отставила лекарство, верно рассудив, что Лаура всё равно не поддастся ни на приказ, ни на мягкие увещевание. В молчании, прислонившись виском к подлокотнику кресла, Маша открывала ей глубокий мир своей души и жалобно просила прислушаться, ведь желала ей одного добра. Губернаторша тяжко сносила её покорство; даже с нестерпимой болью она умела спорить и выигрывать битвы, как гордый вояка, но отступала перед безропотностью любимой. Давно поняла, что Машина сила заключалась в слабости, против чего не умела бороться и, утихомиренной, сдавалась ей снова и снова, до бесконечности.               Теперь, правда, отвернулась.               Её привлекло копошение мужа с Олежкой, их незамысловатая болтовня о суровых школьных порядках. Весёлое поддакивание заверениям крестного убеждали, что с мальчиком всё в порядке и он нисколько не терзался народными суевериями. Боязнь, что нечаянно навредила ребёнку, тоже чуть ослабла. Обернувшись к любимой, губернаторша предприняла попытку извинения:               — Маш, я не с умыслом... — сказала она тихо, но сокрушенно. — Не ведаю, как вышло...               — Ничего. Только-то глупое поверье. Чушь. Позабудем, да?.. Олежка невредим, это главное. Не надо себя корить, пожалуйста. Оставим в прошлом.               Г-жа Лукина кивнула, но едва ли в самом деле простила себя. Оттого сжалась и убрала руки, когда женщина с дружеской заботой попыталась прикоснуться к ней. Не будь при них наблюдателей Маша бы настояла, но сейчас застыдилась проявлять участие — словно нарушение отстранённости Лауры сделало бы её преступницей.               Дабы скрыть неловкость, губернаторша поднялась со своего места спуститься в столовую к прощающимся; положение обязывало её. Пыталась держать спину ровно и не показывать испытываемых болей, однако из-за острой рези в груди её движения казались слабыми, осанка сломленной, в выражении горделивого лица отпечаталась скрываемая мука. Всем присутствующим в комнате это стало ясным, но никто не осмелился озвучить тревоги.               Маша поднялась вслед за ней.               Право, она последовала бы следом и в самую бездну с подобной лёгкостью, с какой юная девочка собирает цветы для украшения обеденного стола. Наверное, именно естественность её движений, скромность и бесшумная поступь усыпляли ярость г-на Лукина при виде жены и её любовницы; ревностный вулкан кипел где-то внутри, но пока не являл себя на поверхности. Губернатор не сделал упрёка, когда Маша ухватилась за Лаурин локоток и, прижавшись, выдохнула ей в плечо. Однако всё же настоял на своём праве вести супругу и соблюдать приличия хотя бы перед обществом толпящихся внизу гостей; надеялся, что их скверное положение пока ещё не всем очевидно. Перемирие единственно обуславливалось заботой о любимой ими обоими женщине, ради неё усмиряли даже природную гневливость и поддерживали в обращении исключительную напускную любезность.               В столовой рассаживались, когда губернаторская чета вышла занять своё привычное место во главе. Татьяна Алексеевна с генералом, дед Максим, Третьякова с сыном сели с ними за один стол как самые близкие; туда же усадили — для показа в сглаженных недоразумениях — Крещенскую, рядом — уездного исправника, чиновников средних рангов. Как украшенье, с краю, расположилась m-lle Буше.               В ответ на решенье примириться с душегубицей Лаура Альбертовна чуть было не устроила сцену, но под грозным мужним взором проглотила и эту пилюлю. Даже не удостоила её вниманием, но знала доподлинно: сидит за одним столом с женщиной, что сгубила её детей; невзирая на раскрытую истину, обе делали непринуждённый вид.               Губернатор разговорился с дедом Максимом о его землях и работах на них; старик охотно распространялся об устройстве хозяйства, качестве норочьего меха, выращиваемых корнеплодах и весеннем происшествии из-за паводков. Вскоре их обсуждением заинтересовался Йозефавичус, принялся высказываться без стеснений, отчего его будущая супруга даже сделала несколько замечаний, чтобы вёл себя прилично на застолье. Ввязались в разговор остальные. Олежка жадно слушал взрослых, ведь раньше его всегда отсылали кушать отдельно. M-lle Буше кокетничала, без стеснений демонстрируя свою скорбь по воспитанницам как модное украшение. Графин водки развязал языки и будто бы нагнал забытье, по какому поводу собрались. Улучив момент, Мария Владимировна зашептала сидящей по правую руку губернаторше объяснения, почему пропустила отпевание. Та не выказала и толики укоризны, едва ли уловила, что женщина пыталась ей донести; Лаура Альбертовна сводила тяжёлый взгляд на нежеланной здесь гостье. Заметив их безголосое общение, Третьякова тоже замолчала. Её мучило сомненье, к чему Аглая Павловна явилась сюда?..               Упрёки и угрозы отнять сына от родственниц предстали для Марии Владимировны теперь в ином свете; коли дойдёт до разрешения вопроса об опеке в судах, тётушкам нечего предоставить помимо лепетаний старой нянечки да дворовых девок — к счастью, их слова не имели веса. Подступиться к г-же Лукиной не сумеют, причём в этом можно полагаться, как ни странно, на её супруга. Иных доказательств их недобродетельности нет. Однако обратить дело в совершенно иное русло может неожиданное признание от постороннего лица — Аглаи Павловны. Если у той возникнет необходимость иль какая угроза, не задумываясь о милосердии, Крещенская выявит на свет хранимые ею сведения, ими всё порушит. Оттого обе чувствовали их особую связь, проявлявшую порочное владычество одной и боязливость другой. Раскрыв рот, Крещенская без труда отнимет у Марии Владимировны её главные сокровища, утащит до дна позора и отвратит любого от общения с ней — дайте только повод.               Осознавая в полной мере своё безраздельное господство над бедной женщиной, душегубица будто бы держала её по-прежнему взаперти в своей тёмной погребице и тешилась, как вздумается.               Через стол Крещенская переводила змеиный взгляд с губернаторши на Машу, глядела на них хищнически и улыбалась порой, просила подать блюдо и обращалась с вопросами о самочувствии. Самое болезненное — высказывала слова утешенья о погибших ученицах, расспрашивала Третьякову об именах воспитанниц и характерах, не обращая внимания, что вытягивает из неё слова клещами. Для всех их взаимодействие было обычным, лишь связанные тайной женщины распознавали неладное. Изведённая нападками Мария Владимировна начала дёргаться, нечаянно опрокинула на скатерть бокал с вином, в конце концов извинилась отойти в уборную. Крещенская пробовала увязаться за ней, но, благо, подоспела Татьяна Алексеевна.               — Заметила, что с Аглаей Павловной вы знакомы, — подозрительно сделала своё замечание Полякова, когда вышли из столовой и никто не мог их услышать. — Давно?               — Вместе с Лаурой Альбертовной ездили к ней зимой по делам. Вроде бы вам передавали о том визите...               — А больше ты с ней не встречалась?               — Нет, — кротко ответила Третьякова. — К чему мне?..               Полякова хмыкнула на её увиливания, не догадавшись о подоплёке. У ней не было оснований не верить, но помещица продолжила разбирать по косточкам их странное поведение за столом. Не исключала, что душегубица выбрала самый немудрёный способ позлить г-жу Лукину, но реакция Марии Владимировны в таком случае была необычной. Женщина, без сомнений, пыталась скрыть волнение, но скопившаяся усталость за последние дни, угрозы родственниц, страх за Лаурино здоровье, переживания, скорбь, тревоги, беспрестанные беспокойства отняли у ней силы к самообладанию. Подвешенное состоянье воспринимала до крайности остро, а те секреты, что связывали её с кровопивицей, не давали даже вздохнуть спокойно. Мария Владимировна боялась, что Крещенская Лауре обмолвится, боялась, что всё постыдное и чудовищное — их прелюбодеяние, убийство Палашки, — дойдёт до тётушек, тогда жизнь её будет загублена бесповоротно. Маниакально искала выход из сложившегося затруднения, словно мыкалась по лабиринту. В конце концов, прочно про себя решила: сделает что угодно, дойдёт до любой крайности, чтобы не дать Крещенской обнародовать страшной правды.               У ней дрожали руки, когда вышла к Татьяне Алексеевне. Женщина смерила её пытливым взглядом, но ничего не предъявила; неявные подозрения собирались по крупицам, но было слишком рано озвучивать их. Женщины уже намеревались возвращаться, когда заметили, что губернаторская чета вместе с исправником зачем-то покинули столовую.        

❰ ... ❱

      Когда жена поделилась с Александром Семёновичем затаёнными рассуждениями о происшествии со школой, он демонстративно отмахнулся и даже пытался убедить её, что с отчаянья насочиняла дуростей. А после всё-таки вызывал к себе уездного исправника, чтобы осмотреть погорелое здание. Всё, что супруга сообщила ему, оказалось верным. Г-жа Лукина ни приукрасила, ни пропустила подозрительных обстоятельств: двери-окна школы были намеренно заколочены, собаки умерщвлены ядом, для разрастания огня подложена пакля. Школу подожгли с умыслом, но неясным оставалось: каким именно? для чего губить безродных детей?               В кабинете с трудом узнавали остатки мебели и обстановки, но всё-таки, разбирая огарки, губернатор с Вадимом Петровичем не нашли в нём сейфа — видать, поджигатели не сумели вскрыть на месте, так прихватили с собой. Незакрытых вопросов оставалась уйма, но из увиденного худо-бедно складывалась общая незамысловатая картина, потому губернатор поручил уездной полиции обшарить всю округу и сыскать поджигателей во что бы то ни стало и в ближайшие дни.               Спрашивал отчёта каждодневно, но поднятая на уши полиция приносила одни лишь пустые сведения и разводила руками. Поджигатели как сквозь землю провалились; видать, и это у них было хорошо спланировано. Стражники проверяли всякое питейное заведение, заглядывали в каждый заезжий двор, опрашивали крестьян, лесничих, торговцев и наконец-то взяли след. Старый возничий, некий Иван Никитич, поведал, что двое пытались уволочь его телегу, а как спустил на них собак — откупились. Причём денежками немаленькими, такие у простых гайдуков, спрашивается, откуда водятся? «Надавали мне, сколь отродясь не видывал, — оправдывался старик. — А чё не взять, коль внучат кормить надобно? Взял, отпустил с Богом». На стариковской телеге молодцы недолго ехали, хотя и путями окольными; без боя не дались, падлы, больно могучие, а всё-таки скрутили их и тотчас повезли докладываться.               Как Александр Семёнович грозился, так и поступили: проволокли к нему сразу, а чтобы господ не стращать, спрятали гайдуков на конюшне. Сообщить о выполненном поручении пошли напрямую, но так уж сложилось, что прибыли неудачно — во время поминок.               — Ваше Благородие? — склонился над губернатором стражник уездной полиции. Гости его подбитой в схватке физиономией и дерзкому появлению в столовой сразу же заинтересовались, но молодец казался стойким к дворянскому вниманию.               — Ну, что такое?!               Стражник чинно забормотал:               — Поджигатели школы выисканы, пойманы и теперича находятся под нашим надзором. Велите везти арестантов в казармы? Али займётесь собственноручно?               — Так я была права?.. — прошептала Лаура Альбертовна, встревоженно вглядываясь то в лицо мужа, то в лицо стражника. — Поджог — не случайность, а осуществлён намеренно?               Уже подвыпивший Александр Семёнович с медвежьей силой хлопнул по столу. Его супруга вздрогнула в испуге, остальные уставились на буяна во все глаза.               — Какого лешего ты сюда явился?! — прошипел г-н Лукин в гневе. Не желал, пока дело ещё не выяснено наверняка, жене сообщать подробности. Да даже то, что дело это ведётся, думал утаить, чтобы попусту не тревожить. Без посторонних волнений у Лауры ослаблено здоровье, зачем ещё бередить зазря? А тут непутёвый служака не только нарисовался в неудобный час, когда в доме полно гостей, так ещё и высказался не конфиденциально, а при Ларушке — она хорошо расслышала и слёту всё поняла.               — Дак мы ж... — запнулся стражник. — Ваше Благородие дали приказ...               — Всё! Ни слова больше! Веди без причитаний! — буркнул губернатор досадливо. — Наберут бездарей да мямлей, мучайся потом... Так, а ты куда засобиралась? — накинулся на жену, завидя, что та подымается тоже. — Не бабское дело. Сиди здесь.               — Саша, я с тобой...               Губернатор рукою сжал ей плечо и усадил обратно на место, велел сурово: «Не лезь!» — однако со свойственной женской мягкостью Лаура отняла его тяжёлую хватку и поцеловала костяшки.               — Саш, я места себе не нахожу. Не мучь, пожалуйста, больше надобного? Мне спокойнее станет, если встречу виновных; а так, ты знаешь, на одной мне вина лежит, — «и к земле тянет...» проглотила обрывок фразы Лаура Альбертовна.               В нужную минуту губернатор умел проявить суровость и не поддаться на её ласковые чары, однако теперь отчего-то уступил. Не припоминал, когда в последний раз жена по своей воле проявляла к нему нежность, угождала милостями, как в начале их брака, и обращалась к нему по-простому, кратко: «Саша»; оттого теперешнее, пусть скудное, но проявление нужды в его сильном плече зачёл за возвращение к прежнему. Губернатор всё ещё вёл войну, не заметив, как проигрался два хода назад. Позволил ей следовать за ним и от безнадёги обманутого мужа уповал, что хотя бы так сумеет вернуть её расположение.               Для мужчины поверженный враг предстаёт способом успокоения и окончанием внутренней смуты, для женщины, на чело которой опущен венок материнского долга, — отнюдь. Едва ли Лаура Альбертовна почувствовала облегчение при виде двух избитых до полусмерти разбойников, что, в охоте за богатством, не проявили к её крохам милосердия и устроили в школе пожар. Гайдуки вперились в женщину опухшими барсучьими глазками — очевидно, боялись; она же не ощутила ничего: ни ненависти, ни жалости, ни мстительного огня. Считала, что пройдохам лишь задурили головы, обернули орудием чужого умопомрачения. Избивай — не избивай, но не смогли бы объясниться, для чего совершать поджог, когда как довольно было бы просто обокрасть. Задумка страшного деяния едва ли принадлежала им всецело.               От Александра Семёновича не ускользнуло, что узники имели нахальство на его супругу поглядывать; мало поколотили их, что ли? В грозном жесте сложил руки перед собой и приосанился. Правда, от выпитого не мог стоять на ногах прочно и чуть шатался из стороны в сторону, как маятник. В душе его мрачными тучами уже собиралась буря.               — Ну?! — строго вопросил г-н Лукин у двух гайдуков. — Кайтесь, на что рассчитывали? Убежать безнаказанно, да гуливанить на чём свет стоит?               Опущенные на колени узники задрали головы, чтоб лучше видеть, к кому обращаться.               — Точно так, — улыбнулся Фома злобно, что слюна краснотою замарала подбородок — ему выбили зубы при схватке (или после?). Стражник тут же всадил узнику локтем меж лопаток, тот скорчился и переправился, выдавив из себя уважительное обращенье: — Ваше Благородие, верно говорите. Бежать да гуливанить думали.               — Краденое нашли? — спросил Вадим Петрович у подчинённых. Те достали из мешка пачку ассигнаций: навскидку, две-три тысячи рублей. Негусто, из школы было вынесено наверняка больше. — Лаура Альбертовна, сколько хранилось в сейфе средств?..               — Шестьдесят восемь тыщ... — опередил с ответом довольный Акимка. — Да уж растратили всё: там хвать чарочку анисовой, тут супа тарелку. Да и барышнями не побрезговали. Фоме, дуралею, скверные достались, а мне ничего, с формами, презабавные. Дорого заплатили, да и не жаль! Раз в жизни можно!               — Уймись заливать при даме.               — А она, говаривают, не хуже Матрёниных барышень развлекается, — захохотал Аким. — С подружкой-то со своей! Тако я её вряд ли чем оскорбил. Как известно, на правду не обижа...               Не успел гайдук выговориться, как Александр Семёнович налетел на него с кулаками — хмель бродил в его крови уж порядочно, что маломальская издевательская провокация, как спичка возле бенгальского огня, вызвала в нём нечеловеческое бешенство. Удумал стереть с их лиц — почём не месиво? — мерзкую трусость ехидства. Державшие узника стражники отпрянули и растерялись. Обезумев, губернатор наносил обидчику удар за ударом, дабы выместить наконец скопившуюся внутри злость на жену. Самообладание его покинуло. Ревел разъярённо и не знал пощады, даже подступиться боялись.               — Господи... — прозвучал испуганно голос Марии Владимировны, которая как раз вошла за губернаторской четой следом в конюшню. Г-н Лукин решил, что почудилось. Неужто её сладко-отравленный голосок будет теперь преследовать его до гробовой доски?! Лукин заколотил злословца пуще прежнего, словно тот не живой человек, а набитая органами и соломой туша. Не жаль!               — Что встали как вкопанные! Оттащите его! Сейчас же прибьёт! — приказала Татьяна Алексеевна. На удивление, её командованию послушались. Исправник и трое стражников схватились с разных сторон за управителя их губернии и тянули назад, туго обхватывали его руки, всячески старались управиться, дабы пресечь зверское избиение. Тот вопил: «Прочь! Прочь!» — но мужики не отступали; их силы были не равны.               —  Саша, не надо, я умоляю тебя... — на последних вздохах проговорила г-жа Лукина; прислонившись к двери денника, медленно по нему сползала, как если бы ноги её стали ватными.               — Лаура!               Мария Владимировна в страхе к ней подскочила, но не смогла удержать. Без чувств губернаторша опустилась на грязный глинобитный пол, устланный кое-где соломой. Её тормошили и били по щекам, но не откликалась. К счастью, подоспела Татьяна Алексеевна и потребовала нюхательную соль. Маша дрожащими в лихорадке руками раскрыла склянку, поднесла к носу любимой; женщина поёжилась и слабо попыталась увернуться от резкого невыносимого запаха. «Уберите...» — просила она чуть слышно и осмотрела подруг рассеянным взглядом, уверяя: случившееся лишь минутная слабость. В страхе Маша прижала женщину к своей груди и отчаянно, с десяток раз поцеловала в макушку; мёртвенно-бледный цвет лица любимой до чёртиков её напугал.               Тем временем стражники во главе с Вадимом Петровичем изловчились оттащить губернатора от гайдука и держали его крепко.               — Пустите! — отряхнулся г-н Лукин от подчинённых, будто от противных вшей. Ярость наконец схлынула. Губернатор держал себя в узде, но на окружавших всё-таки свирепо поглядывал, как оказавшийся вояка во вражеской западне. Окатил себя поильной водой из ведра, чтоб наверняка, другое ведро вылил на гайдука; после вопросил у служак: — Живой? Нет?..               — Живой вроде, Ваше Благородие...               — С него станется. Восемь деток заморил, чтоб чарочку анисовой схватить да с барышнями поразвлекаться. Не от моих рук если, так от топора палача сгинет — туда одна дорога.               Стражники подымали Акимку еле-еле. На лице его, без того обезображенном шрамом, теперь не осталось живого места, захлёбывался собственной кровью. Рёбра были переломаны, куриной костью из кожи торчала ключица. Взглянуть страшно, а тому было весело — не впервой терпеть избиенья. Одним распухшим глазом поглядел на вошедшую свою барыню как на предзнаменованье смерти. Засмеялся уж совсем злобно.                 — Аглая Павловна, вы зачем здесь?               Обратился к помещице исправник взволнованно, будто раб обращался к госпоже. Женщина даже не дрогнула ни из-за его вопроса, ни при виде избитых гайдуков, которым в конечном счёте досталась участь козлов отпущения.               Словно заблудшая овечка, душегубица проблеяла:               — Распространился слух, что словили поджигателей, — объяснялась она взволнованно. — Извините моё женское любопытство, господа, я просто вышла посмотреть на извергов, оставивших малюток без крова и убивших своими деяниями восьмерых. Это они, правда?! Страх ведь какой! Ответьте, чего ради?!               — Убирайся восвояси! — прошипела на неё Полякова и подошла вплотную, чтобы вытолкать прочь. — Подобру-поздорову!               — К чему жестокость, Татьяна Алексеевна? Разве я в чём-то виновна? — осадила её Крещенская и без толики страха, даже как-то требовательно осмотрела исправника, своих гайдуков, губернатора, стражников. Наконец, задала безмолвный вопрос Лауре Альбертовне. Затем — одарила маниакальной улыбкой Марию Владимировну. Почти всем присутствующим была хорошо известна её натура и свершённые ею преступления, однако — каждый по своим причинам — умалчивал, не смея обвинить открыто или обозначить её тайн. Иль страхом, иль обещаниями змея заткнула им рты, что теперь могла действовать свободно да вопрошать совсем бесхитростно: — Скажите, разве в случившимся есть моя вина?               — Разумеется, вас никто не обвиняет, Аглая Павловна, — пробурчал г-н Лукин, в самом деле так считавший. Единственный из всех, ну настоящий дуралей, ничегошеньки не понимал — хитрые перипетии были отнюдь не по его части. — Однако же тут вам находиться совсем не следует. Ведётся расследование. Любопытство любопытством, Аглая Павловна, но дело серьёзное, не для женских ушей. Дамы, — не глядя на них, обратился губернатор хмуро, — извольте нас покинуть.               Приказного тона Александра Семёновича никто не осмелился ослушаться. Женщины удалялись прочь, будто им нанесли непростительное оскорбленье. Мария Владимировна с Татьяной Алексеевной поддерживали губернаторшу по обе стороны, чтобы чего дурного опять не вышло. Той не нравилось, что с ней обращались, будто с немощной, но оспаривать своё положенье здесь, в очевидной слабости и при свидетелях, не решилась. Стыдилась себя.               Когда находились уже в дверях, их окликнули. Напоследок Акимка вздумал ещё чуток потешиться:               — А чего вы это у нас только о деньгах расспрашивали-то, а? Много ль мы знаем, у кого какое богатство водится? Коли не укажут пальцем, — и не найти никак.               — Что ты, собака, мелешь...               — А то мелю, — засмеялся гайдук с бульканьем и каким-то жутким свистом, — что приказали нам школу поджечь. При-ка-за-ли! За денежки, что в сейфе были припрятаны. Как обещалась, что всё добытое нам достанется, так и случилося!               — Молчи...               — Брось, Фома! Дай сказать! — огрызнулся Аким на подельника. — Господа, вы о резонах крепостниц жечь нас не спрашивайте — почём знать? Наше дело маленькое: исполнить указ, получить наживу. Такова работёнка!               — От кого исходил указ? — насторожилась Лаура Альбертовна. — Или сочиняешь опять?               — Зачем мне сочинять, Ваше Благородие? — надулся гайдук. — Указ исходил от суженой моей. Как велела, в точности так выполнили.               Стражники усмехнулись на его байку и уже хотели прервать задушевные изъяснения; порою как втемяшится, так на что угодно пойдут, лишь бы время потянуть. При женщинах у них ничего допытывать не станут, показания выбьют потом — уж метода известная, проверенная...               — Тута суженая моя, — улыбнулся уродливой гримасой Аким, с нахальством присматриваясь к дамам. — Чего же ты пригорюнилась, голубушка? Прояви себя, не постесняйся, коль такие приказы раздаёшь, что мне аж и вздохнуть тяжко — вона как поколотили! Смилуйся!               В смущенье служаки переглянулись меж собой: что чёрт несёт? какую чушь? Однако Аким нисколько не отказывался от своих заверений, мол, как обстоит дело, так и докладывается. Не в его положении обманывать.               — Мария Владимировна, кажется, к вам обращаются? — ехидно спросила Крещенская у перепуганной женщины. У той сердце ушло в пятки. Она узнала гайдуков, уж конечно! За день до пожара в школе Аглая Павловна их у себя принимала, тогда Третьякова с ними и познакомилась, — да и они её сейчас приметили верно. Узники, душегубица и Мария Владимировна оказались закованными в короткие кандалы, коль рыпается один — другого тут же тянет.               Изобразив возмущенье, чтобы за ним запрятать внутреннюю панику, Третьякова заговорила:               — Вы меня с кем-то спутали. Нет, это какой-то бред! К чему мне отдавать указ поджигать школу, когда я вложила туда столько душевных сил, а ученицы стали чуть ли не равными моим кровным детям? Никогда в здравом уме, ни за какие деньги я не пожелала бы им смерти!               — Не берите в голову, Мария Владимировна, — успокоил уездный исправник. — Брешет бес, как пить дать. Вы бы знали, каких гадостей только не насобирают, чтобы свою шкуру спасти... За годы мы всякого наслушались. Подите лучше, мы тут своими силами разберёмся.               — Не верите, Ваше Благородие? — завопил с забавой Аким и выплюнул изо рта кровяную жижу. — А это всё-таки была она... Она, окаянная!!!               — Маша, идём?.. — потянула женщину г-жа Лукина за собой. У той не гнулись ноги, чтобы идти.               Тихо-тихо, но с прочным внутренним убеждением Третьякова прошептала: «Лаура, я не виновна...» — на что губернаторша кивнула:               — Я верю тебе. Конечно, верю. Никто и не думал принимать бредни всерьёз... — убеждала Лаура Альбертовна. В самом деле, у ней не возникло и мысли, чтобы любимая была замешена в поджигательстве учреждения, ведь это же просто нелепость — сколько часов провели бок о бок за разрешением неурядиц школы. Да и девочки к ней привязались. Заявление гайдука Лаура Альбертовна сочла за горький абсурд пленника в последней попытке спасенья и нисколько ему не внемлила. Однако всё же не могла не заметить, с каким диким волнением Третьякова приняла слова гайдука. «Если не причём, то почему распереживалась?» — думала губернаторша в душевной смуте, хотя и тут, надо признать, находила массу объяснений поведению любимой. Пока возвращались к дому, пару раз тяжёлым проницательным взглядом окинула сначала Машу, затем Аглаю Павловну и засомневалась, а нет ли меж ними секрета? «Ну нет же. Откуда?» — разрешила она, но всё-таки не прочно.        

❰ ... ❱

      Есения на ощупь брела по длинному коридору, заблудившись без провожатых и стыдясь обратиться к кому-либо за помощью. После пожара её зрение угасло, словно огонь в подземных пещерах. Не видела ни образов, ни света, ничего. Ранее исполнительная и расторопная, теперь из-за увечья стала совершенно беспомощной; даже чтобы одеться или позавтракать, ей требовалась сиделка и постоянный пригляд. Своим нынешним унизительным положением мучилась. Прежде столь сдержанную, сейчас терзает непримиримое, завистливое к окружающим чувство; время от времени оно утихает, как утихает пьянящий аромат сохлых цветов, но от любой неосторожно брошенной фразы вспыхивает бойким пламенем истеричности, — увы, Есения не принимала себя. Её осматривал опытный доктор, после Татьяна Алексеевна передала его утешительный прогноз — безжалостную ложь. В заверения, что зрение может со временем вернуться само по себе, Есеня не поверила. Уповать на Господне чудо, как советовал уж после священник, не умела никогда, не могла и сейчас. Напротив, она точно знала, что останется слепой навсегда, а её жизнь отныне будет погружена в густую, непроглядную тьму и неясные отзвуки бытия. Организованные Поляковой заботы ей опротивели, кидалась чашками и блюдцами в служанок, чтобы шли прочь и не мыслили впредь приближаться. Ощущала себя жалкой калекой, совершенно неприспособленной к обыкновенным, ранее столь простым поручениям, оттого питала жгучую ненависть ко всему, что сносилось с её ограниченным миром вечной ночи. Выполнять прежние занятия стало невозможным с её слепотой. Теперь не могла даже девочкам почитать сказку перед сном, заплести волосы и помочь с узором на платке — стала всюду бесполезной, будто поломанная рухлядь. Омрачение души сопровождалось яркими вспышками агрессии, за которыми, как за сменой времён года, следовал долгий период молчания и всепринятия. Татьяна Алексеевна уверяла её, что ни дня в её жизни не посетит нужда, ей наймут самых безропотных сиделок, не упрекнут ни жестом и ничем не обяжут прежними трудностями борьбы за место. Есеня слышала в интонациях жалость к её обретённой ущербности и скорее бы удушилась, чем приняла хоть толику предложений от женщины, что некогда предала её. Отныне у неё нет приюта, куда могла бы осесть в нищете и скорби, нет прежних способностей отработать свой хлеб, но по-прежнему, несгибаемым хребтом, в ней держится треклятая гордость, что вовек не дозволит ей остаться прихлебательницей у чужого очага. Каждое утреннее пробуждение оборачивалось суетным кошмаром.               Отлучившись из комнаты детей, Есеня не могла найти дорогу обратно, мыкалась сослепу и прислушивалась к шуму дома, скрипам мебели, шагам, разговорам, движениям, шепоткам. Одно могла полагаться на слух. Раздраженье от собственного бессилия загоралось слабым пламенем в груди, захотелось завопить, чтобы наконец нашли её! а ещё лучше — разбудили! Гибель детей, её слепота не могли быть правдой. Замерев в путанице, за закрытой дверью узнала голос Марии Владимировны, уже думала просить у неё проводить обратно, чтоб не до ночи неприкаянной блуждать, но вовремя успела остановиться; женщина была не одна, говорила сдавленно, с ненавистью:         — Зачем вы явились сюда?! Со скуки, скажете, или недостаточно поиздевались?! Ведь я знаю, что вы указали своим гайдукам поджечь школу! Вы, одна только вы виновны в преступлении и, изловчившись, считаете, что опять выберетесь сухой из воды?!         — Вы предъявите? — прорезался змеиный голос её собеседницы. Сразу же узнавалось нахальство над презренной слабостью Марии Владимировны; злила специально, чтобы испытать, до какой грани дотянется и не побрезгует. — Тогда берите в расчёт: слово за слово. Может быть, меня и отправят на виселицу, хотя даже в этом глубоко сомневаюсь, но что станется с вами, Мария Владимировна? Об этом вы думали? Поруганную честь не воротишь... Бедный мальчик... Ц-ц-ц. Мать — греховница, убивица, чего ещё приплетём для острастки?..         — Молчите! Молчите!         — Или что? — засмеялась со сталью в интонациях женщина. — Мария Владимировна, вы столь же дорожите моей сдержанностью, как и я — вашей, потому не будем ссориться. Отложите ножичек для писем. Право, разве мы не выяснили, что в драке я прытче? В прошлый раз, не помните, чем кончилось? Али вы опять желаете?..         Об пол звонко лязгнуло металлическое лезвие ножа.         — Оставьте меня! Убирайтесь вон!         — То-то же... — примирительно проговорила Крещенская. — Акимка над вами просто пошутил. Не обижайтесь. Чего только дураку не придёт в голову? Да, да, показывать наше близкое знакомство никому не выгодно... Сохраним в тайне, верно? А явилась сюда дабы выказать Лауре Альбертовне свои соболезнования, как у давних знакомых принято. Что-то она поплохела с прошлой встречи, уж ноги не держут. Нездоровится?         — Даже не думайте приближаться к ней...         — Да больно надо? — фыркнула пустяково Аглая Павловна. — Тем более сейчас, когда вы над нею так пыхтите, как над аленьким цветочком? А Александр Семёнович осведомлён, погляжу... носится кругами, бедолага... смешон. Так о чём я? Отвлеклась на постороннее... А, всё. Хотела сказать, Маша, что моя метода тебе известна — да что ж! тебе всё известно! Вот ты не помнишь, но я тогда чистосердечно покаялась... Оттого не должно стать открытием, что я никогда не нападаю в открытую, но жду момента ослабленности, выискиваю прореху в броне. К чему рыки и метания, когда можно добиваться желаемого без привлечения к себе ненужных общественных взоров? Считаю, что это и умно и красиво.         — Не понимаю, чего вы хотите здесь?..         — Глупенькая, — пожурила собеседницу душегубица. — Тебя хочу. Тебя. Иначе для чего мне тут было объявляться?           — Вы с ума сошли? — окоченела от подобного признания Третьякова. — Не будь мы здесь, у всех на виду, я придушила бы вас — знайте! Сколько боли людям вы причинили, какое страданье принесли... Самой от себя не тошно?! Вы заклеймили мне рот позором, Аглая Павловна. Заговорив о ваших преступлениях, я потеряю всё самое ценное в жизни... а учениц это не вернёт, ничего в сущности не исправит... потому вынуждена молчать. Покрывать вас! Но никогда, Аглая Павловна, ни-ко-гда больше вам не склонить меня к новым злодеяниям... Пред Богом всё видно.         — Вы наивны, как дитя.         — Убирайтесь к чёрту!         Есеня дёрнулась, испугавшись, что женщины сейчас выйдут и обнаружат её. Возле двери действительно послышались шаги, а затем вновь утихли, словно уходящая передумала совершать первоначальное намерение.           — Вспомнила, что хотела ещё сказать. Палашку, бедное созданье, мы позавчера схоронили по всем правилам. Будешь в моём уезде — посети могилу. Крайняя, возле леса. Всё-таки девочка в тебе души не чаяла, жаль, что ты не пришла проститься с нею...         — Вы ждёте от меня благодарностей за погребение, Аглая Павловна? — злобно выказала Третьякова. — Может быть, денег?         — Нет, помилуй, ничего подобного... Правда, кое-что мне всё-таки хотелось бы получить от тебя — причитающееся по долгам, коли помнишь? Ты проигралась, надо бы платить.         Наступили долгие минуты молчания; еле-еле слышался шелест бумаги.         — Заберите свой чёртов список! Вы опоили меня и обманом выманили всё это. Как уже сообщала и сделаю снова: я не стану вам ничего выплачивать, пред вами у меня нет обязательств. А это?! — смяла лист в комок. — Никчёмная писулька!         — Вы забываетесь, Маша... — едко прошипела Крещенская. — Может быть, освежить в памяти, в каком невыгодном положении вы теперь находитесь? Например, я могу дать вашей любовнице лишь маленький намёк, где вы пропадали всю прошлую неделю... и как получили эти отметки... Г-жа Лукина умна, как дьявол; она догадается.         — Не смейте угрожать этим! Скажете вы — заговорю я.         — Вот и развяжем клубок взаимными признаниями... — беззаботно заулыбалась душегубица, враз переменив гнев на милость, словно в ней боролись несколько разных личностей.               Ей нравилось, когда Маша не блеяла ягнёнком, а задыхалась от злости, потому намеренно возбуждала в ней худшие качества — ради шалости, безусловно. А ещё показать: не так уж далеки друг от друга.                — Ни вам, ни мне не нужно общественное паденье, потому выплати должок, а я тотчас же уеду восвояси, как ты того желаешь... Ах, да, ученицу можешь прислать любую, у вас они все пригожие... Хотя лучше постарше, станет учить моего бесёнка грамоте, а если не сумеет, то наверняка сгодится для моих развлечений. По рукам?         В непримиримости Мария Владимировна рыкнула и толкнула женщину от себя, чтобы уступила дорогу. Есеня с трудом спохватилась, чтобы успеть спрятаться — уж лязгнула ручка двери.               — Постой!               — Что?!               — Ты забыла свой револьвер... Я привезла, мне чужого не надо, —сказала Аглая Павловна без обиняков. — Бросила в чистом поле; я подумала: зачем зазря пропадать хорошей вещице? Возьми, Маша. Будет тебе напоминаньем.               Третьякова, видимо, вернулась схватить мешочек с оружием внутри, после чего, как ошпаренная, выскочила за порог. Сокрытую в тени угла коридора девушку не приметила; порывистые до отчаянья сужденья занимали её, чтобы ещё распалять внимание на окружающее. Неслась прочь от гневливого страха, прочь от гнусной кровопивицы, что ничего не видела перед собой.               Тем временем серой мышкой Есения выжидала под дверью. Раскрывшаяся пред учительницей сцена дала ей пищу для размышлений, некоторое стало ясным отчётливо, правда раскрылась чудовищным полотном. Боялась даже пошевелиться, гиблый секрет затянул в водоворот и её тоже, но по-своему искала способы с ним бороться... «Сказать?» — «Кому?» — «А поверят?...» Есеня мыкалась в нерешительности, даже не приметив, что комната, в которой велась интимная беседа, вовсе не опустела, как показалась сослепу. Спокойным шагом из неё выступила Аглая Павловна. Осмотрела девушку, обескуражила вопросом:               — Ты подслушала, не правда ли?..                

Комментарии

              В название главы вынесены слова Иисуса Христа: «Кто из вас без греха, первым брось в неё камень».