Блокадное время, прощальные сны

Абсолютное безразличие ко всему. Всё равно, что нашли. Даже есть уже не хочется. В голове гудит пчелиный улей, вытесняя все мысли. Глаза закрываются, нужно уснуть, закрыть глаза, чтобы ничего не видеть. Ничего этого нет, это просто страшный сон. Сон мягко заволакивает в свои объятья. Хорошо. Смешная Наташка шепчет прямо в ухо: «Диана, Диана!» Динка пытается улыбнуться, но застывшие мышцы не дают это сделать, превращая лицо в болезненную гримасу. Глупая, хочет стянуть с Динки кофту, заливисто хохочет, холодные (почему? на улице же лето, жара стоит несусветная) руки щекочут рёбра, шею. Снова жарко выдыхает: «Диана, Диана!» - Водку из шкафчика принеси! Динке хочется сказать, что она не будет водку, не надо сейчас водки, ей и так хорошо растекаться киселём и плавиться под крепкими Наташкиными руками. Что-то мокрое касается Динкиного лица, рук, шеи, Наташка скользит по рёбрам, животу, сначала очень холодно, но потом становится тепло, и Динка засыпает уже настоящим крепким сном без видений. Как хорошо, пахнет молоком и чем-то ещё очень знакомым, но что это, Динка не может вспомнить. Выбираться из-под одеяла не хочется, хочется нежиться в этом тепле ещё и ещё. Из приятной неги Динку выдергивает сердитый мальчишеский голос. - Проснулась? Вот я тебе вещи принес. Сможешь сама одеться? Динка открыла глаза, в комнате было темно, и не понятно какое время суток. - Сейчас утро? – спросила она у силуэта. - День ужо почти, - ответил силуэт. – Ты одевайся, я пока коптилку зажгу. Коптилка света давала не очень много, но в комнате можно было уже что-то различить. Темно было из-за заколоченных окон, Динка огляделась - кровать, маленький диванчик, большой кованый сундук, в таких в деревнях обычно хранили самые ценные вещи,комод да буржуйка, вот и вся обстановка. - Очухалась, значит. Меня Петькой зовут, Света на работе, поэтому сегодня я за тобой буду ухаживать - Зачем за мной ухаживать, я не больная, - возразила Динка. - Сил у тебя ещё совсем мало. Твои-то помёрли, что ли? - Тётя с дядей и Грэй, это собака. А родители мои и брат в Магадане, это на Севере, очень далеко отсюда. Я сюда на каникулы приехала, да вот, видишь, так и осталась здесь. А ты? - А мы с мамкой в самый раз перед войной в город переехали, к мамкиной сестре, потом они все помёрли – мамка, тётка, сёстры, братья, тятьку на войне убило, я один остался, меня Света нашла, вот мы с ней вдвоём и живём. Верней теперича втроем, с тобой трое будет. - А как я тут оказалась? - Мы тебя тоже нашли, ты помирала одна в целом доме, неделю назад сюда притащили, ты все без памяти, в бреду металась, а Света ухаживала за тобой, вон всю водку почтишь, извела. Ладно, хватит разговаривать, силы береги, сейчас кормить тебя буду. - Мне не хочется есть, совсем, - Динка чувствовала себя не возможно виноватой, за ней вон ухаживали, водки даже не пожалели, а она, сволочь такая, есть отказывается. - Знаешь что, я тебе не Света валандаться с тобой не буду, сказал - есть, значит, есть! – и даже ножкой так притопнул. – Скелета вон совсем! И Динка покорно соглашается. Петька принес тарелку с тюрей, горячее молоко с раскрошенным кусочком хлеба. Динка есть сама ещё не могла, руки ходили ходуном, и мальчик осторожно кормил её с ложечки. Не съев даже половины этой маленькой порции, девушка без сил откинулась на подушку: «Всё, не могу больше. Ты сам-то ел?» - Я сыт, - слишком поспешно ответил Петька, и Динка поняла – врёт. - Ты поешь, Петя, я, правда, больше не хочу. Динка очень смутно помнила, как она сюда попала, чьи-то сильные руки вытаскивают её из вороха тряпья, как сосредоточенно она пытается помочь своим спасителям, и как ничего у неё не получается, ноги совершенно не слушаются, а потом сознание и вовсе покинуло её. Дальше лишь какие-то обрывки воспоминаний, явь вперемешку со сном, когда и не поймёшь, что было взаправду, а что лишь снилось.