Блокадное время, прощальные сны

…потому что у нас нет выбора, просто данность…

- Динка, смотри, что у меня есть! – Светка, запыхавшись, вбежала в квартиру, и протянула Динке пропуск в столовую, - там, на хлебный талон можно купить суп, а на мясной и масляный – второе, Муся сказала, что печенку с подливой дают и даже котлетки иногда! - Свет, это же мы твои карточки сможем отоваривать, а на мои, из столовой еду брать! - Кажется, жизнь налаживается! Сегодня на работе Саша угостила меня студнем, сделанным из столярного клея, и дала одну плитку этого клея, чтобы мы тоже себе сделали. - А не потравимся? – спросила Диана. - Нет, что ты, высший сорт столярного клея делается из копыт и рогов домашних животных, так что завтра у нас будет настоящий студень. А если клей размешать с повидлой, то – настоящий мармелад. Светка поставила кипятить воду для будущего студня, и попутно рассказывала Диане городские новости. - Приходил Петька, хорошенький такой стал, даже румянец на щёчках. Муся не нарадуется на него, добрый, хороший мальчик. Я так рада, что они нашли друг друга. - И я рада, Свет.       В ответ на вопросительный взгляд Светы, пояснила: «Рада, что ты меня нашла тогда».       Света немного смутилась, слишком уж откровенный взгляд был у Дианы, справившись с собой продолжила: «Сегодня ещё объявили всем выходить на расчистку улиц от трупов и нечистот, боятся, что оттепель вызовет эпидемию в городе». - Господи, еле на ногах все стоят, как лёд-то ломом долбить, - сокрушалась Динка. - Ты никуда не пойдёшь, - заявила Света, - и так нога не проходит. - Ну и сколько ты меня дома будешь держать? - Пока не поправишься совсем. - Света, а я сегодня на улице трамвай видела! Наконец-то их пустили! Каким же приятным и знакомым звуком сразу наполнился город, ты, знаешь, люди стояли на улице и плакали от счастья. Этот трамвайный трезвон отовсюду созывал людей, как будто говорил - смотрите, радуйтесь, мы выжили! Мы живы! Город жив!       Вода тем временем закипела, Света помешивая варево, понюхала, клеем совершенно не пахло. - Может, в баню сегодня пойдём? А завтра уже дома целый день будем? – спросила Динка. - Сейчас, студень по тарелкам разолью, полежу чуть-чуть, устала, и пойдём. Студня получилось три тарелки. Пока Света отдыхала, Динка отчерпнула пару ложек клеевого бульона, долила воды, всыпала туда пшена, и получился вкусный, хотя и совсем жидкий кулеш.       Перед походом в баню решили подкрепиться, поели кулеша, вкусно было, невозможно, запили чаем с хлебом и конфетами. Стали собираться, взяли полотенца чистую одежду, мыло. Ближайшая баня находилась на Обводном канале, недалеко от Свято-Троицкой Александро-Невской лавры. В начале блокады лавру превратили в укрепрайон с боевыми точками. Красивейший Свято-Троицкий собор был превращен в склад боеприпасов. В одном из корпусов было организовано бомбоубежище, некоторые помещения заняли под приемно-распределительный госпиталь. Лавра постоянно подвергалась обстрелам, особенно пострадали здания, выходящие фасадами на Неву. Монастырское кладбище тоже пострадало, и не только от артобстрелов. На нем горожане спилили все деревянные кресты, для растопки буржуек. В городе заметно стало чище, ещё до объявления обязательных работ было проведено несколько субботников. И, конечно, уже чувствовалась весна. Ярко светило, и уже по-весеннему пригревало солнышко, и сосульки капая, плакали, провожая суровую, голодную зиму. Весна, весна берет свое! От снега шел пар, хотя в тени еще мороз безжалостно щипал за нос. Какое же жалкое зрелище предстало перед девушками, когда они пришли в баню, по помещению бродили не люди, а тени. Они тихо передвигались по бане — усталость чувствовалась во всех их движениях. И они не прилагали усилий к тому, чтобы сделать свои движения более бодрыми. Так далеко уже зашла усталость. Потихоньку, движениями, похожими на движения в замедленном немом кино, терли друг другу спины. Все вместе - мужчины, женщины, дети, никто ни на кого не обращал внимания. Воды носили по полтазика, целый просто никто не одолевал. Темные, обтянутые шершавой кожей тела женщин — нет, даже не женщин — на женщин они походить перестали — груди у них исчезли, животы ввалились, багровые и синие пятна цинги ползли по коже. У некоторых же животы были безобразно вспучены — над тонкими ножками, — ножки без икр, где самая толстая часть — щиколотка. Увидеть голых людей, эти скелеты, покрытые серой кожей, было огромным потрясением для Динки. Она думала о том, что неужели, и она такая же. Ещё её поражало, что не было никакого стыда ни у женщин, ни у мужчин. Никакого различия полов. Мыли друг другу спины, поливали теплой водой тех, кто слабее, наслаждались относительным теплом и просто мытьем.       Динка поначалу очень стеснялась, но увидев, что никому до неё нет никакого дела, успокоилась. Вода была еле тёплой и текла тоненькой струйкой, но всё равно, какое же это было счастье, чувствовать себя чистой. За столько времени Динка наконец-то помыла голову. Они со Светой натирали друг дружке спины, поливали головы, и отчего-то чувствовали себя невозможно счастливыми.       А после бани, довольные от пережитых ощущений нормальной человеческой жизни, пили сладкий чай, из поставленных тут же, больших металлических чайников. Девчонкам повезло, и до дома они ехали на трамвае. Эта поездка была словно островок мирной жизни в затишье между бомбежками и обстрелами, путешествие в далекие края, где не было страха и ужаса войны. Это была еще одна небольшая победа блокадного города, и их личная победа над тяжелыми лишениями, переживаниями и страданиями. Динка больше не приставала к Свете с поцелуями, боялась, что она отвернётся от неё. Но с тягой к касаниям ничего не могла поделать, то за плечи обнимет, то пригладит непослушный отросший ежик волос, то со щеки смахнёт невидимую соринку, давая Свете привыкнуть к себе, не брала больше штурмом, только терпение и ласка. Дома Света грела остатки кулеша, Динка подошла сзади, осторожно обняла за плечи, носом уткнулась в шею, задышала, обжигая дыханием, щёки у Светки загорелись смущенным румянцем. - Дин, ты только не обижайся, я хотела тебя попросить, ты не торопи меня, ладно? - Ну что ты, конечно, не буду, - Динка притянула её к себе, гладила спину, шептала на ухо, что будет ждать столько, сколько нужно. Тихие слёзы полились по Светкиным щекам. - Дина, когда же это закончится, мы же, как звери стали, ни о чем кроме еды думать уже не можем, где добыть, что приготовить, где завтра взять хоть что-нибудь съестное, чтобы не издохнуть с голоду. Вспомни, в кино ходили, на танцы, сколько песен раньше пелось. И смех, Динка, отовсюду слышался смех, мы такие все счастливые были тогда, до войны. Динка очень хорошо понимала, что Света, эта сильная девочка, просто устала, выдохлась, ведь всему есть предел. Что она могла ей сказать в ответ, просто вытирала её слёзы, обнимала, и гладила, гладила везде, куда только доставали руки, стараясь своим теплом и нежностью окутать Свету, как теплым пледом, чтобы той стало уютно и спокойно. - Ой, а ладошки, какие у тебя маленькие, - прижимала к щеке, целовала шершавые, обтянутые тонкой кожей, руки. А вечером в кровати обняв Светку со спины, вдруг, тихонечко запела ей. Купалинка-купалинка, цёмная ночка, Цёмная ночка, а дзе ж твая дочка? Цёмная ночка, а дзе ж твая дочка? Мая дочка у садочку ружу, ружу поле, Ружу, ружу поле, белы ручки коле, Ружу, ружу поле, белы ручки коле. Кветачки рве, кветачки рве, Вяночки звивае, Вяночки звивае, слёзки праливае. Вяночки звивае, слёзки праливае. Купалинка-купалинка, цёмная ночка, Цёмная ночка, а дзе ж твая дочка? Цёмная ночка, а дзе ж твая дочка? - Какая хорошая песня, Дин, это на украинском? - Нет, на белорусском. Мой папа из Белоруссии родом, а песню эту мне в детстве бабушка, папина мама пела. - Красивый язык, певучий, и песня очень красивая, - зевнула Света, явно убаюканная песней. - Спи, моя хорошая, я цябэ кахаю, ненаглядная, каханая моя! Кветачка* мой!– засыпая, услышала Света. *Цветочек (бел.)