Первый закон. Все щенки принадлежат матери

      - Бааа… - протянул я. – Где это мы?       - В Томске, милый, - тихо проговорила Ба, - а поймали тебя чуть западнее. Хотели сначала в Новосибирск лететь, но в Томск было ближе и быстрее, надо было тебя срочно откачивать. Сказали, что еще одно такое обращение и … - Женщина вздохнула и погладила меня теплыми руками по спине.       Голова моя отяжелела, я очень сильно задумался, скосил глаза на свои руки, которые лежали на коленях, и которые я внезапно не смог поднять.       - Какое сейчас число? – начиная задыхаться, просипел я.       - Одиннадцатое марта, мой хороший, тебя поймали 3 января. Мы здесь с твоим отцом и Полей живем с февраля.       Все волчьи боги! Я больше двух месяцев провалялся в отключке. Я никогда его не найду! Дышать... Я забыл как дышать!       И меня накрыла тьма.       Очередное пробуждение мало чем отличалось от предыдущих. Открыть глаза, оглядеться, стены не белые, а приятного персикового оттенка, лампы приглушены, видимо ночь, пошевелился, кровать явно шире и мягче, чем предыдущая, со скрипом повернул голову туда-сюда, вокруг три тумбы с аппаратурой, что-то тихонько пикает, какая-то мутная жидкость в капельнице. Видимо, теперь я всё таки в Москве, даже пахнет как-то по-столичному – смогом и кофе. Ну еще, конечно, всякими дезинфекторами, но это уже запах больнички, а не города.       Вспомнил! Два месяца! Вдох-выдох, сердце бешено бьётся и пропускает удары, невозможно дышать, влетает врач, что-то кричит, за ним медсестра, что-то вкалывает в капельницу, а потом …       Дышу, слушаю удары в груди, считаю. Сейчас мне скажут сколько я ещё провалялся, уже страшно, потому что пахнет сиренью. Как-же страшно!       - Дата, - прохрипел я, глядя на доктора.       - Тринадцатое мая.       Молчу, думаю.       - Послушайте, Иван, - начинает говорить доктор. – Еще один такой скачок адреналина и вы совсем поломаетесь. Возьмите себя в руки, пожалуйста, иначе ваш волк опять вас выключит, а там не так далеко и до отмирания оборота.       Кажется я опять забыл как дышать. Нет, лохматый, не делай больше ничего сам, я сейчас. Сейчас.       Дышу, заставляю себя это делать ровно и животом. Ровное дыхание – ровный сердечный ритм. Доктор удовлетворенно смотрит на показатели на экране. ***       Утром пришла Ба. Когда-то жгуче черноволосая и черноглазая кореянка, теперь совершенно седая, глаза… Глаза как глаза… мёртвые.       Много-много лет назад Полина Дарьевна ездила в Корею на заключение какого-то контракта, тогда ещё всё надо было подписывать руками, личное присутствие - обязательно, кирпичи бумажных контрактов - обязательны. Съездила по делам, а вернулась с жёнами. Ба Айко – у них там в семье какие-то завязки ещё с японцами были, и Ба Вторая - Джинхо.       Дарьевна всех покусала. Но если Джинхо была мизой*, то Ба Айко была, как и Полина, – виргой**. Как позволила? Кто уж теперь узнает. Но факт остаётся фактом.       Ба что-то начала говорить, общие новости, что в мире творится, я не слушал; подняла мне кровать, чтобы накормить. И, как в детстве – за папу, за маму. А мне хочется плакать. Хочется – не значит плачется.       Папа – калека, мамы нет, никого нет, перед глазами снова плазма на стене в столовой в армии, куда я попытался сбежать от стаи, когда на меня снова насели с лечениями от бесплодия. Попытался… сбежал…       По телеку новости, фотографии, одна за другой, трупы-трупы-трупы. Вся стая – одни трупы. Даже щенки полуобернувшиеся – и те в лужах крови. Дети сестры, которых я растил как своих, потому что Дарьевна, эта сука, не дала Дине уйти в стаю к Орлову. Мои дети, которых у меня никогда не было и уже не будет. Одна только кровь.       Меня тогда сержант по холке ребром рубанул, вырубил, как по учебнику, очнулся я уже в карцере. Выл, стены царапал. Оборачивался туда-обратно, человеком умолял ребят, охранявших камеру, выпустить, а потом волком снова выл и пытался выломать окно. Хорошо у нас строят казематы, на века…       Потом уже, когда меня накачали транквилизаторами, узнал, что это была кровная месть аляскинских волков, не расстреляли только Полину и обеих Ба. Не успели. Очень зря...       Кровная месть, да… я потом смотрел ещё фотографии, ещё новости, ещё трупы. Только не огнестрел, а по-старинке - настоящие зубы и когти. Старшие самки Кречетовых разорвали всех в клочья, и даже детей. Джинхо не вернулась, ушла с обрыва, на котором стояла усадьба тех волков.       А мы остались. Две самки, вышедшие из детородного возраста, выживший, но перебитый отец, от которого осталась в основном только верхняя часть тела, и я… Надежда на возрождение стаи. Ха! Нет никакой надежды, но у Дарьевны перемкнуло. Я уверен, что она даже о клонировании задумывалась. А я… А я побежал. Сначала до Владивостока добежал, поймали, потом до Хабаровска. Да-да, хотел и до Аляски, потом передумал. Что там смотреть? Насмотрелся. Просто снова убежал, и так хорошо убежал, что даже потерялся, но вот… Томск. А теперь Москва.       - Не надо, Ба, я сам. – Ага, сам. Доктор сказал – крайняя степень истощения, и психического и физического. Ну а как иначе-то? Пять месяцев в коме, а перед этим почти два года в волке. Тут любой двинется. И мозгами и телами.       Лохматый внутри молчал. Только требовал еды. И я ел. Трясущимися руками запихивал в себя всё, что дают. Ел, спал, думал. Целый месяц ушел на то, чтобы набрать килограммов пять, чтобы иметь возможность держать ручку в руках, которые не трясутся от слабости.       Позвал нотариуса и адвоката, снова толкнул дело об эмансипации, доктор стал свидетелем, Ба не могла – она укушенная, против Полины не пойдет.       Дело закрыл, взял фамилию матери, теперь я Иван Маринович Средов. Фамилия как фамилия, главное, что не Кречетов.       Еще месяц, еще плюс пять кило. Выписался. Сгреб все деньги с трастовых фондов себе на счет. Да, я наврал всем и себе тоже, что не буду ими пользоваться. Буду. Мне надо найти Рыжего. Найду, увижу какой он в человеке… а дальше не знаю. Мне ему предложить нечего. Кроме денег конечно. Но мне кажется, что это не тот человек. Тогда… тогда я просто посмотрю на него и побегу снова.       Мне просто посмотреть. Хочу пересчитать все его веснушки, зарыться лицом в волосы, потрогать кожу, ослепить себя воспоминаниями… * от лат. misera - убогий, ничтожный (просто женщина, без особых затей) ** от лат. virga - стержневой (баба с яйцами, но не обязательно)