Первый закон. Все щенки принадлежат матери

      Я протянул ладонь, чтобы пожать докторскую, но тут Костя высунулся из-под простыни, схватил меня за запястье и спрятал мою руку между нами.       - Этот чувак нерукопожатный, - пробормотал рыжий и снова накрылся.       - Ай-ай-ай, Константин, вроде взрослый человек, а ведете себя кааак ребенок. Я так вас искал! – воскликнул доктор Яковлев, присаживаясь на стул перед койкой.       В этот момент в палату зашла медсестра, притащившая капельницу.       - Ну уж нет, - буркнул Костя, снова высунувшись. – Сначала жрать, изгнать дьявола, а потом уже сувать в меня всякую ебатню.       Тут за медсестрой влетел Алёнович. Он судорожно дышал – явно бежал.       - Вы кто такой?! – закричал он вальяжно развалившемуся на стуле психотерапевту. – Это мои пациенты!       - Нет, дражайший, как вас там… Константин - мой пациент, и моя потрясающая докторская диссертация… - закатил глаза Олесьевич.       - Нет уж, дудки! Это моя диссертация! – ответил Алёнович. – А вы тут совершенно ни к чему! Выметайтесь!       - Так, - хлопнул руками по коленям психотерапевт и встал. – Раз у нас тут совпадение мнений по академическим делам, то давайте мы с вами немножко поболтаем, а все остальные, кому надо, позавтракают. Да и мы тоже дрябнем кофейку и обменяемся этими самыми мнениями…       Верус подхватил под локоток спура, весело мне подмигнул, и мы остались одни. Медсестра тоже ушла, оставив капельницу до лучших времен, то есть до после завтрака. Костя забрал себе все бутерброды с сыром, а мне отдал кашу. Мне тоже как-то она не очень пришлась по душе, так что рыжий отправил меня снова искать мамонтов по больнице. Перед этим он очень долго колебался, что ему важнее: плотно поесть или видеть меня перед собой, но желудок перевесил.       Я вернулся через полчаса и ни секундой позже, как мне и было приказано, принес еще бутербродов с разными верхушками, блинчики с творогом, разных фруктов и пяток пирожков с начинкой из яблочного повидла. Костя как раз сидел с подключенной капельницей. Он забрал к себе на кровать Свету и игрался с ее пальчиками. Она беззубо улыбалась и высовывала язык, показывая, что пора бы и подкрепиться.       Увидев меня в дверях, Костя явно расслабился – небольшая морщинка у него между бровей разошлась. Он вздохнул, взял Свету на руки, устроился поудобнее и приложил ребенка к груди.       - Мы тебя заждались, знаешь ли… - сказал он, чуть возмущенно поджав губы.       Я улыбнулся, свалил добытые сокровища на стол, подошел к кровати, присел на край и мягко приложился губами к губам.       - Знаю, - ответил я, заглядывая ему в глаза. - Тебе помочь? – спросил я, чуть обведя его с ребенком взглядом, предлагая себя в качестве подушки под спину или под любое другое место.       - Не, нормально, - ответил Костя. – Лучше покорми меня.       Я включил местный чайник, чтобы заварить местного чая из пакетиков, взял один пирожок, разломил его, одну половинку укусил сам, вторую половинку дал куснуть Косте. Через пару минут поспел кипяток, еще минут через десять закончились пирожки, а там и всем бутербродам пришел конец, в основном в желудке у Кости. Потом закончилась капельница, я помог Косте вынуть систему, и пока мы рассматривали, не принесло ли в памперс ребенку чего лишнего, к нам в палату завалилась целая делегация врачей в белых халатах.       Их было человек десять точно. От мала до велика, всех полов, ростов и много чего еще. Они смотрели на нас, мы смотрели на них. Потом они перевели взгляд на Свету. Воодушевились. Костя залепил памперс, взял полусонного ребенка на руки, прижал и внезапно показал клыки, чуть зарычав. Я тоже напрягся и заслонил Костю с ребенком собой, вопросительно рассматривая пришедших.       Самая небольшая миза сделала шажок вперед, видимо почувствовав, что атмосфера накалилась и, что она из всех более-менее безопасная.       - Мы пришли с миром, - сказала она, подняв ладони вверх.       У меня из-за спины раздался громкий хмык.       - Простите, что так врываемся, но вас должны были предупредить, - продолжила она скороговоркой, пытаясь быстро объяснить, что к чему. – Вы у нас необыкновенные пациенты! Два Высоких и самая настоящая Максима! Мы сколько тут работаем, но даже в записях двадцати-тридцатилетней давности нет ни одного рождения Максимы, мы Высоких-то видим раз полгода в лучшем случае. Мы собрали небольшой консилиум и хотели вас попросить показать и себя и ребенка. Можно?       С тяжелым вздохом Костя вышел из-за меня.       - Вы понимаете, что я вас тут сейчас чуть всех не убил? – тихо и беззлобно спросил он.       - Мы это уже осознали в полной мере, - ответил кто-то из мужчин в группе.       - И вы хотите после такого сделать из нас подопытных кроликов? – продолжил с сомнением Костя.       - Что вы! Нет! – воскликнула миза. – Просто … ну когда еще мы сможем прикоснуться почти к невозможному?       Нас уговорили. Точнее они уговорили Костю. Не знаю, почему он разрешил. Видимо просто был сыт и в хорошем настроении. Симпозиум разложили прямо у нас в палате. Прямо на полу. Попросили обернуть ребенка. Костя сунул Свету мне в руки и забрался с ногами на кровать, чтобы обозревать сверху, как развлекаются взрослые люди со щенком.       Света бегала за шуршащей бумажкой, порыкивала, потявкивала, в общем, вела себя как самый обычный волчок. Даже напрудила немножко. Но никого это не смутило, быстро нашлись салфетки, протёрли и пол и Светину лапку и под хвостиком.       Пока одни игрались со щенком, остальные осматривали нас, щупали, светили фонариками, попросили Костю показать грудь, он закатил глаза, но приподнял немного топик. Мизы и вирги его потом обступили и что-то объясняли про кормление и переход на смеси и обычное питание. А четверо врачей мужского пола в это время мне объясняли, почему Высокие и Максимы такие редкие.       - Вы же в курсе, да? – начал один спур. – Мы не люди и не волки, мы всё вместе. И набор хромосом у нас двойной.       - Да, - ответил я, следя за тем, как Светик чешет себя за ухом задней лапкой и заваливается на бок. – В школе мы все это проходим.       - Ну так вот. Два набора хромосом: две пары на человека, две пары на волка; и вот они – Простые людоволки. Но периодически количество хромосом удваивается и получается четыре набора – это Средние. Вас же ведет Коробейко? Ну вот у нас в больнице их всего пятеро, и он в том числе. Средние мало отличаются от нас Простых, но двойной набор хромосом дает им некоторые преимущества, в скорости оборота, например, или в живости ума, или в реакциях на раздражители.       - Понял, - кивнул я.       - Да, - продолжил второй врач, - у обычных животных, которые имеют стандартный набор из двух хромосом на тело, могут быть и три и четыре и даже больше хромосом, но в основном ни к чему хорошему это не приводит, у людоволков же связи укреплены еще магией Лупы. Но всё равно такие дети рождаются гораздо-гораздо реже, потому что множественные связи не стабильны, и беременности такого рода часто заканчиваются замиранием.       - Что-то такое читал, - сказал я.       - Продолжая про Средних, при их скрещивании могут появиться Высокие. Это еще одно удвоение и мы получаем еще более нестабильные связи. Но если они внезапно сложились и стабилизировались, то рождается Высокий с потенциалом развития одного или двух Даров.       - У меня два, - уточнил я.       - Это потрясающе, да! Так вот, беря всю популяцию за сто процентов, Средних в ней порядка десяти, Высоких около пяти процентов среди этих десяти, а вот Максимы… Максимы крайне редкое явление. Известно порядка десяти тысяч по всему миру. Даже у двух Высоких возможность рождения такого ребенка практически равна нулю, шестнадцать пар хромосом должно удерживать что-то действительно мощное, чтобы ребенок нормально прошел весь внутриутробный процесс развития, да еще и родился и задышал и начал жить…       - Если вы собираетесь спиздить моего ребенка на опыты, - послышался тихий шепот, - то я вас всех убью.       Когда Костя подошел и стал прислушиваться к разговору – я так и не понял. Но все врачи вокруг явственно побледнели.       - Вы не должны так об этом думать, - будто извиняясь пожала плечами самая первая миза, кажется, она представилась Марией Розовной. – Кто мы и кто вы. И кто Она, - последнее слово было сказано с благоговением.       - Она самый обычный ребенок, - отрезал Костя. – И проживет свою самую обычную жизнь.       Усталый щенок лежал рядом со мной, я взял Свету в руки, чуть отряхнул шерсть, рыкнул и ущипнул за холку, через секунду в моих руках уже кряхтела девочка. Я встал и положил ее на кровать. Она устало возмущалась, но всё равно весь десяток белых халатов ее повертел, послушал сердце, проверил на наличие лишних ушей, пальцев и много чего еще.       Попросились сделать ей УЗИ. Костя еще раз подумал и снова, почему-то, дал разрешение. Завтра утром делегация обещала прибыть вновь и сопроводить нас к аппарату, а сейчас у них было достаточно информации для размышления.       - Когда там уже обед? – спросил Костя противным голосом.       - Еще полтора часа примерно, - отозвался я. – Яблоко будешь?       - Давай.       - Знаешь, а я удивился, что ты им всё это разрешил, - не задавая прямой вопрос, спросил я.       - Нуууу... – протянул Костя, куснул яблоко за наиболее красный бок, прожевал, проглотил, подумал. – Мне в роддоме в Москве что-то такое говорили про Максим. Но я был в таком состоянии, что у меня перед глазами была только дверь на улицу. Я хотел сбежать ото всех и чем дальше – тем лучше. Для вообще всех, причем. Как я им там не перегрыз глотки – сам не понимаю. А сейчас я вполне спокоен, пусть исследуют. Бесплатно и с пользой для дела.       - О, - только и смог ответить я.       - Чо о?       - Просто… подумал о том, какой ты молодец, - ответил я, сел к нему и Свете на койку, сгреб их в охапку и крепко обнял.       - Тц. Задушишь, казлина! – сказал Костя, но вырываться не стал.       Так вместе мы пролежали, немного подремав, до самого обеда. Далее снова последовали быстрые поиски дополнительных частей мамонта и собственно сам обед. Нашу следующую порцию сна нарушил приход психотерапевта в паре с Коробейко. Доктор Псих, он же Михаил Олесьевич, как его обозвал Костя, был будто списан с Доктора Ливси из старого мультика. У него были такие же большие зубы, он так же задорно улыбался, раскидывал в стороны руки и громко говорил.       Алёнович и Олесьевич расселись на стульях, поставив их перед койкой, в метре и друг от друга и от кровати. Костя свернулся в позу эмбриона и накрылся простынёй. Я со Светой на руках сел у него в ногах, скрестив по-турецки ноги.       - Мы, кажется, выяснили, что с вами двумя такое, - начал Алёнович, листая большой бухлый потрёпанный блокнот в черной коже, подложив под него планшет.       - Мы почти уверены, но нужно провести с вами парочку психологических тестов, - улыбнулся Олесьевич своей хищной белозубой улыбкой.       Из-под простыни буркнуло что-то матерное, но высунулось одно веснушчатое ухо.       - Мы все – внимание, - ответил я за нас троих.       - Мы предполагаем, что у вас импринтинг, - начал Доктор Псих.       - Причем не единожды, - добавил Алёнович.       - Это как? – спросил Костя, высунув нос.       - Да, разве это не сказки? – спросил я.       - Это вовсе не сказки, но очень редкое явление, - ответил Яковлев. – У людоволков есть укус и, основанный на его основе, Второй закон.       - Да, «Укушенный принадлежит укусившему», - продекламировал Алёнович.       - Но если укус – принадлежность только в одну сторону, то импринтинг – это несколько другое, во-первых это обоюдно, а, во-вторых, это не совсем принадлежность. Это двойная зависимость, скорее. Отдача себя со всеми потрохами.       - А теперь мы с вами поговорим, - пробубнил Алёнович, сильно склонившись над своими записями, - и выясним когда произошло первое запечатление, почему вы расстались, и что произошло дальше, что вас так сильно кроет, что теперь вы уже друг без друга и часа провести не можете.       Когда за вас берутся два врача в тандеме в погоне за докторскими диссертациями, то проще сдаться, сложив лапки кверху. Из нас вытрясли почти всё, мы рассказали всю нашу жизнь от и до, обсудили с нами наше общение, наши превращения, и даже, что мы чувствуем. От Кости они добились много чего, кроме чувств.       - Нах вам мои чувства? – спросил Костя, взбивая под собой подушку, устраиваясь поудобнее, и кладя мне на колено ноги. – У меня их нет.       - О, я помню эту вашу установку, - мягко улыбнулся Доктор Ливси. - Но если вы собираетесь расписываться и дальше жить вместе, то что-то должно быть у вас вот тут, - он постучал себя указательным пальцем по груди.       - Мне достаточно того, что вот он любит меня, - Костя пихнул меня чуть-чуть пяткой в бедро.       Два докторских лица повернулись ко мне. Я повернулся к Косте.       - Скажи мне, - тихо попросил он, придвинулся ко мне и протянул руку.       - Люблю тебя, - прошептал я, глядя Косте в глаза, переложил спящую девочку на одну руку, а второй взял протянутую ладонь в веснушках.       - Константин, - вкрадчиво проговорил Алёнович. – Но если не чувства, то возможно есть принятие?       Прохладная ладонь чуть дернулась, но из моей руки не ушла.       - Я принимаю тебя, - тихо, но чётко сказал Костя.       Меня будто молния поразила! Счастье накрыло волной! Да, я видел, что он меня принял, но услышать это!!       Я сидел, глупо улыбаясь, а все смотрели на меня и чего-то ждали. Я понял, что они хотят. Я открыл рот, чтобы сказать ему то же самое… И захлопнул его. Улыбка сползла с моего лица, Костя сжал губы и забрал свою руку, моя упала плетью на кровать.       Костя стал от меня отползать, когда уперся в спинку кровати, подтянул к себе колени, обнял их и уткнулся в них лицом. Вокруг начало снова собираться черное марево.       - Черное… - пробормотал я. – Снова его накрывает.       Костя сдвинулся к краю кровати, спустил ноги, встал, прижался к стене и обессиленно сполз, сев на корточки и закрыв лицо ладонями.       - Константин? – в тревоге позвал психотерапевт.       В этот момент Алёнович вскочил со своего стула, кинул свои планшет и книжкой на пол, метнулся ко мне, выхватил Свету и рявкнул:       - Волка ему дай!! Живо!!       Я сорвал с себя футболку, рванул штаны с трусами, скатываясь с кровати, и на пол упал уже в волке и заскулил. Через мгновение в меня впечатался Костя, вцепился в меня руками, обнял ногами, уткнулся носом и задышал.       «Прости меня, прости меня, прости меня», - скулил я ему в спину.       Он гладил меня по и против шерсти, он прочесывал мне по хребту, он так прижимался ко мне и дышал. Дышал, будто не мог надышаться. Поначалу он сильно дрожал, но постепенно успокаивался и расслаблялся. Я продолжал скулить ему в ухо «прости-прости-прости».       - Прощаю, всё, всё, ну, - пробормотал Костя мне в шерсть.       - Что вы ему прощаете, Константин? – тихо спросил Яковлев.       - Всё прощаю, - ответил рыжий, продолжая меня гладить. – Ну, кончай канючить, сказал же - прощаю.       - А вы понимаете, что он вам скулит? – еще тише спросил психотерапевт.       - А что тут не понять, просит прощения без конца, у меня уже голова распухла от одного этого слова, - буркнул Костя.       - То есть вы слышите волка Ивана? – уточнил Алёнович, который успел переложить спящую Свету в кроватку, нервно листая свою книжку.       - Ммм… – промычал Костя, чуть сдвигаясь назад, чтобы посмотреть мне в глаза. – Хотите сказать, что это мой второй дар?       - Скорее всего, нет. Скорее всего, это последствия вашей связи, - ответил Алёнович.       - Значит он, в принципе, точно так же может слышать и меня?       - Вполне возможно. Обернитесь и узнаем.       - Ха! – немного нервно хохотнул Костя. – Если я сейчас обернусь, то толстый сожрет лохматого вместе с кисточками на ушах!       Я тихонько пискнул и прижался лбом к Костиному плечу.       - Яяяснооо, - протянул Псих.       - Что вам там ясно-то? Нам объясните! Почему он не может сказать такие простые слова? – воскликнул Костя.       - А почему вы не можете сказать «те самые» слова? – парировал Псих.       - Бля.       - Нет. Это ПТСР, – сказал Яковлев, а Алёнович кивнул. – У вас у обоих довольно серьезное расстройство после некоторых событий вашей жизни. Диагноз один, но проявления разные. А ко всему прочему на это накладываем импринтинг, и становится совсем «весело».       - Веесело… - протянул Костя.       Я снова начал скулить, облизывать его лицо и просить прощения, что я такой плохой, сломался, но я обязательно всё-всё скажу, что он хочет!       - А он мне это скажет когда-нибудь? – спросил Костя.       - Тот же вопрос и к вам, Константин, - ответил доктор Псих.       Костя вздохнул.       - Это всё лечится, - сказал Алёнович, что-то записывая. – Доктор Яковлев тут именно для этого. Я со своей стороны могу только смотреть, в общем и целом вы практически здоровы, оба, и завтра после обеда я собираюсь вас выписать.       - Так, - возмутился Костя. – А объяснения вообще будут, что тут с нами творится? Просто Синдром меня мало устраивает.       - Это не сказать, что бы сильно известно, - вздохнул Олесьевич, начиная небольшую лекцию. – Высоких в популяции не так-то много, в основном все Простые, как я, или Средние, вот как мой коллега, - он кивнул Алёновичу. – Наш диалог с внутренним волком… ммм… это разговор с самим собой. А вот у Высоких всё гораздо сложнее. Ваши волки – отдельные личности. Нет, наши волки тоже конечно личности, – быстренько поправил он себя, почесав спину. – Но мы с ними будто на одной волне, а ваши волки могут быть сами по себе, и вы даже можете не знать, что они там себе надумали.       - Эй, лохматый, что ты там себе надумал? – буркнул Костя мне в шерсть.       «Только тебя», - фыркнул я ему в ухо.       Костя хмыкнул.       - У Ивана посттравматическое расстройство вызвало еще большее разъединение волка и человека, так как он почти два года прожил в волке, и его из волка изгоняли медикаментозным способом. Вообще, волчья психика гораздо более пластична, потому что волки живут настоящим. Прошлое ушло и есть то, что есть сейчас. А люди… Люди они в больше степени склонны ко всяким перегибам, самоуничижениям, самобичеваниям, самокопаниям, разборам прошлых неудач…       - Заклиниваниям, - буркнул Костя.       - Да, и это тоже.       «Прости», - снова фыркнул я Косте в ухо.       - Прощаю, - ответил он.       - Что-что? – подал голос Алёнович.       - Я сказал ему, что я его прощаю за то, что он такой мудак переклинившийся, - ответил Костя, чуть повысив голос.       - А. Понятно.       Врачи удалились. Дело уже приближалось к ужину. Костя встал, сел на кровать, а я тоскливо уполз в угол.       - Я так понимаю, что человека ты мне возвращать в ближайшее время не собираешься… - спустя какое-то время проговорил он.       - У, – пискнул я, выражая все свои горечь и сожаление.       - А есть я что буду?       - У, - ответил я, подобрав лапы и обдумывая маршрут. Карта зашита у меня в руке, то есть в лапе, вполне могу и в волке «притащить мамонта».       - Иди нахрен со своим мамонтом, - ответил Костя. – Сам схожу. Смотри за ребенком, чтоб снова не провели с ней какой-нибудь злоебучий симпозиум.       Как только Костя ушел на поиски еды, я обернулся, проверил ребенка, умыл ее, чуть покачал, хотя смысла не было, потому что ее укачал весь этот день, и как только начала открываться дверь, кинул ребенка обратно в кроватку, обернулся и лег снова в угол, где лежал до этого.       Костя вошел, обвешанный пакетами, которые источали разные съедобные ароматы, есть в какой-то степени хотелось, но оборачиваться перед Костей не хотелось совсем, поэтому я свернулся в калачик и сделал вид, что медитирую.       - Можешь даже не делать никакого вида, - буркнул Костя, жуя котлету. – Я всю равно тебя слышу насквозь.       - Пффррр, - вздохнул я. Несправедливо.       - Это факт. Справедливостью тут и не пахнет, только столовкой, - ответил он.       Перед сном пришла медсестра, впрыснула что-то Косте в катетер и сняла его, сказав, что это какая-то последняя порция витаминов, больше ничего ему не нужно, и, по всей видимости, нас завтра выпишут, и ушла. Мы это и без нее знали. Но всё равно стало как-то светлее на душе, что осталось пожить тут совсем немного и уже домой.       - Да-да, домой, - сказал Костя. – Только не забывай, что ты должен каждый день со мной делиться, а как ты будешь это делать в волке?       Я задумался. Развернулся из калачика, Костя как раз покормил Свету. Я принюхался.       - Сам помою. Можешь так и дальше лежать и прикидываться меховой подушкой.       На это я снова начал скулить и просить прощения.       - Да всё уже, всё, простил же, сколько ж можно-то скулить?       Я повздыхал и заткнулся. Смотрел, как Костя моет девочку в раковине туалетной комнаты, как надевает памперс, заворачивает в пеленку, чтобы ночью она не махала ручками и не будила себя, как снимает больничные штаны, поправляет топик и брифы. Они ему на размер велики, потому, что я схватил тогда в отеле ближайшую пачку с новыми трусами, а они оказались на меня. Я их, конечно, еще ни разу не носил, но всё равно, есть в этом что-то глубоко интимное, когда твой человек носит твоё белье.       - Заткнись, интимный, бля, - буркнул Костя, лег на кровать и завернулся в простыню.       И вот опять мы так. Я в волке, а он лежит, а его ступня торчит и будто зовет меня. Я тихо встал со своего места и процокал к кровати. Принюхался – всё тот же родной Костин запах, высунул язык и провел им от пальцев до пятки, чуть куснул щиколотку и услышал тихий вздох.       «Не спит», - подумал я.       - Уснешь тут, - прошептал он.