Дьявольские силки

— Ждал, — он насмешливо покрутил головой из стороны в сторону. Как бы показывая, что от нее он никак не мог чего-то ожидать. Тем более того, что было бы выходящим за рамки ее принципов, чего ни в коем случае она бы не допустила. Это было сродни ожиданию, что единорог станет вырывать себе клочки шерсти, желая как можно быстрее добраться до кожного покрова. А этого точно не стоило ожидать от столь самовлюбленного животного. — Надеялся хоть на какие-то изменения в тебе, — Нотту стоило немалого труда все так же холодно произнести это, не обращая внимания на то, как сильно внутри все сдавило от нарастающей обреченности. Конечно, он понимал. Предчувствовал, что в ней не изменилось ничего. Кроме заново сменившейся прически и парочки остатков не то дуэли, не то побоев. Если бы ему на четвертом курсе сказали, что он будет стоять в коридоре во время ЗоТи и обсуждать с Паркинсон ее ебаные повадки, на которых она успела помешаться, то он бы рассмеялся этим людям в лицо. Теперь же, ощущая происходящее каждым нервом, натянутым струной, он бы определенно прислушался к тем сумасшедшим. — Брось, — кинула Пэнси. Она была не менее отточенная и в плане движений. Заевшая пластинка, встроенная родителями, играла свою роль в спектаклях, которые она любезно демонстрировала всем зрителям. Язык тела говорил куда красноречивее чего-либо еще. Паркинсон было известно о подобных мелочах ничуть не меньше его, так как она провела все детство с матерью, слетевшей с катушек после разрыва с мужем. А та не больно жаловала любого рода препирательства или ошибки. Поэтому и доставалось ей не шибко мало. — Ни разу бы не подумал, что ты станешь кем-то подобным, — отчеканил он, выглядывая из окна и прочерчивая глазницей знакомую траекторию к квиддичному полю, чтобы немного привести в порядок творившийся в голове хаос. — Салазар, Теодор! Не будь таким драматичным, — взывала Паркинсон, прислоняясь, очевидно, слишком разгорячившийся щекой к холодному кирпичу. Высунув руку в проем окна, она потрепала цветок, вросший опасно близко к зданию школы. Паркинсон не была чем-то устрашающим. Сам вид девушки просил о сближении с прекрасным. Но то, какое впечатление она производила на всех коконом, выстроившимся из правил этикета и привлекательной внешности, пусть он и был далек от внутреннего наполнения, вводило в ступор, обескураживая недра всего живого. Острые когти, вплотную проросшие на всей телесной оболочке, не давали шанса на сближение. Те счастливчики, которые успели подобраться к ней до заключительной точки кипения, могли смело благодарить за нечто подобное всех святых. Потому что они имели хоть и невеликую, но возможность обручиться с ее непоколебимой репутацией… ну и тучей денег, оставленных отцом, — в память о том, что он когда-то присутствовал в ее жизни. Хотя после недавней огласки о ее уж слишком бурной ссоры с матерью на репутации можно было ставить огромный крест. А он уверен — она успела перечеркнуть все поступившие предложения по так называемому искуплению. Обеспокоенные папеньки несостоявшихся сынков удрученно вздыхали после каждого пришедшего им деликатного отказа или рвущей все не своем пути неподобающим тоном кричалки. Будь ее воля, она наверняка наслала бы на них неисчисляемое количество проклятий, и не была исключена возможность большинства непростительных. Что уж тут было сказать — пока на змею не наступишь, та не кусается. — Милая, ты просто не можешь понять одну простую истину, — приторно-сладкий голос Нотта должен был наталкивать ее на не самые приятные заключения. Он плевать хотел, что она там себе надумала. Он не собирался вести ни к чему не приводящие диалоги, заставляющие его окунуться во времена, в которых отец был не то чтобы вежлив. — Ты не станешь подходить ко мне, когда ты под чем-то, — он вырвал все ее надежды на непринужденную беседу окончательно, с корнем. — А я было подумала, что ты стал терять сноровку, — хмыкнула Пэнси и изогнула бровь в неверии, что ее раскрыли. Жалкое зрелище того, как люди идут на поводу своих эмоций. Разрывают выкроенное полотно, на котором прописана идеальная возможность, как все могло бы происходить, если бы не их неправильные решения. Как давать выбор ребенку, совать ли ему пальцы в розетку. Чушь. В магическом Лондоне не использовали электронику, но два месяца в маггловском районе дали свои плоды и такие аллегории не были чем-то чересчур размашистым. Он никак не мог стать за это время профи, но обыденные вещи отразились на его мышлении. Стало проще понимать Грейнджер, пишущую ручкой вместо пера, которое время от времени необходимо было макать в чернильницу. Не избежать было и использования магия, так как чернила имели глупое свойство падать синими кляксами на пергамент, а за такие помарки Снейп снимал очки со студентов чаще, чем за сующих везде свои пять кнатов гриффиндорцев. — Теодор, не стоит горячиться, — спокойно и крайне осторожно она шаг за шагом нарушала дистанцию, что оберегала его от контакта с ней. — Ты же знаешь, что я ценю тебя и твое присутствие. — Пэнс, это старая история, мы проходили ее, — устало выдохнул он, напрягаясь всем телом из-за предстоящего столкновения, что стало неминуемым. — Помнишь, вечер, когда мы вчетвером праздновали вашу победу над Гриффидором, — она подбиралась все ближе, начиная опалять дыханием участок шеи. — Я тогда еще перебрала, — уголки губ поползли вверх, почти растворяясь в улыбке, но тут же спустились на уже привычный уровень. — А вы потом смеялись, из-за того что… — Из-за того что ты умудрилась на следующие утро выйти из комнаты в тапках, — завершил за нее Нотт. Он помнил, но это никак не меняло факт того, что она продолжала баловать свой организм веществами. Нотт не единожды писал об этом, призывая прекратить вести такой образ жизни. Она же, в свою очередь, каждый раз давала краткий ответ. «Теодор, тебе следует побеспокоиться о своем здоровье, а то совсем скоро твое хранилище в Гринготтс опустеет. От преизбыточного вытравливания твоих легких.» Он не мог спорить с этим аргументом. Она была права. Он курил все больше, с каждым годом. Устанавливая собственный рекорд в выкуренных пачках за триместр. Но Паркинсон совсем не учитывала разницу в том, что смол и кокаин — абсолютно разные вещи. Как в побочных эффектах, так и в свойствах. Если Нотту такие забавы доставляли десятиминутное успокоение, то Паркинсон уходила в другое, самозабвенное измерение на длительное время, которое исчислялось в зависимости от того, насколько много она сумеет засунуть в себя этой дряни. — Уходи. Тебе нужно уходить. Я не буду смотреть на тебя обдолбанную, как последняя… — его остановил длинный коготок, задевший рубашку. Смотреть на ее лицо было саморазрушением. Не было ни слез, ни страха, ни намека на просьбу о помощи. Больнее было видеть — пустоту. Ей не за что бороться — она сдалась. Она была узницей своего пропитанного насквозь жилета. Крохотным зверем, забившимся в ловушку. Смирившимся со своим положением. Без нужды спасения, без надежды на него. Пэнси Паркинсон была сильной девушкой, пусть и с переломными моментами повсюду. А теперь ее разбило на куски о жалящую кожу глыбу. Никто не вечен, у всех есть шанс на зализывание ран, но он существует лишь благодаря стремлению закатать рукава и идти дальше. И Мерлин ему свидетель, никто не знает, что делать тем, у кого его нет. Кто просто не может двигаться. Тем, чьи силы на исходе или уже иссякли в попытках добраться до вершины. Чьи надежды были размазаны о метал кузни. Повешены на всеобщее обозрение и в то же время скрыты от каждого. Когда-то давно, задолго до всей этой, казалось бы, параллельной реальности, где Паркинсон остерегались только благодаря подаренной фамилии и где все проблемы решались произнесением одного лишь имени, она хотела стать целителем. Ее не самый доброжелательный отец был болен тяжелой формой драконьей оспы. Пэнси было всего пятнадцать, и сразу, как ей рассказали, она рванулась к нему через камин, но там ее поджидал далеко не приятный сюрприз. Вместе с ней прибыла и его новая семья. Две дочери с каштановыми волосами и с носом, один в один как у отца. Та, что была постарше, накричала на девушку и стала прогонять ее, приговаривая, что она ему никто и не смеет лезть в семейные дела. После той встречи у нее остался крайне неприятный осадок. Пэнси плакала всю ночь, проклиная всех богов за то, как все сложилось. Нотт, Забини и Малфой были с ней рядом, выслушивая тяготения подруги. А на следующее утро она спустилась на завтрак как ни в чем не бывало. В этом была ее сущность. Паркинсон пропускала все сквозь себя, не затаивая обид и не задерживаясь долго на одном месте. Даже другая реальность не изменила бы ее, как человека. Нравственная, властная и чересчур закрытая. Она была тем, кто она есть. Вопрос заключался во времени. В одно мгновение все случилось бы. Рано или поздно. Но так было суждено. — Тебе не стоит говорить об этом, — шепотом просила она. Было похоже на отчаянную мольбу, застрявшую между гландами, так и не слетевшую с языка. Но в ее голосе так редко сквозила это эмоция, что все внутри него сжалось в крутой комок. Ему намного чаще приходилось слушать сдержанный и насмешливый тон, не важно, будь то друзья, мать или новый объект вожделения. — Как давно ты подсела на эту дрянь? — вопрос остался повисшим между ними. Она отходит на несколько шагов назад. Не сдается, но медленно идет на попятную. Ей не свойственно сдаваться. Кто угодно, только не Паркинсон. Белый флаг? Наверняка, будь тут Блейз, она бы заговорила его расспросами о лете. Не давая возможности вставить слово, а этот долбоеб уж точно повелся бы. Его эго, раздутое до размеров Пизанской башни, не смогло бы уцелеть, не поговори он о себе. Такое самомнение не мешало ему жить, но в ведении конструктивных диалогов он был никчемен. Ну а для Паркинсон это был превосходный вариант. Он бы рассказывал ей о том, как сходил в какой-то закрытый клуб, а она невинно хлопала ресницами, уточняя детали и ни слова не роняя про себя. — Милый Тео, тебя ведь не волнуют такие мелочи, — она проскользнула мимо него и присела на открытый оконный проем, напоминающий арку. — Ты пришла сюда, — сталь, проехавшая меж плотно сжатой челюсти, просочилась наружу, выплевывая многогодовую гниль, покоившуюся в потаенных местах подсознания. — Чтобы поговорить. Так говори. Девушка продолжала сидеть на подоконнике, игриво колыхая ногами в синих балетках в цвет блузы и аккуратного ободка. Рука сползла с юбки и обмякла, устроившись рядом с голенью. Паркинсон прошлась глазами по Теодору, одними губами произнося цифру два перед тем, как из кабинетов посыпались толпы людей, а ее лицо озарила очередная полуулыбка. Коридоры заполнились непрерывным движением. Громкие обсуждения предыдущих и последующих уроков кидали новые представления о будущем годе. Преподаватели станут невыносимыми, «борцы за справедливость» учинят расправу над всеми старшекурсниками его факультета. Они напомнят ему о встречах в переулке, о беспомощности и никчемности существования. Но прежде, чем все это произойдет, он посмотрит в сторону арки, где она сидела несколько секунд назад, и не увидит там ее следов. Все вокруг окутает туман, вперемешку с беглым ходом по замку. Прежде, чем все это произойдет, он увидит белокурые волосы когтевранки его возраста и найдет в этом что-то успокаивающе родное. Прежде, чем все это произойдет, мимо него пронесется запахом мятного мыла Грейнджер, задевшая его неприлично длинной мантией, бурча под нос, как она терпеть не может кучи народу, вечно собирающихся где-то на середине прохода и перекрывая ей дорогу. Его скует от желание подойти к ней ближе, но она и не посмотрит на него, просто зашагает мимо, оставив еще одно короткое воспоминание о себе. Он продолжит путь к кабинету зельеварения, не обращая внимания, как мулат машет ему, подзывая присоединиться к ним. Нотт не обернется, когда неизвестная азиатка кокетливо улыбнется ему, заправляя за ухо прядь, и как Помона Стебель попросит зайти к ней после ужина. Не ответит, когда ему крикнут, что его место в Азкабане. Увидит лестницу, ведущую в подземелье, бросится прочь от взглядов компании гриффиндорцев на год младше его самого и остановится, как только до него дойдет, что они сказали какую-то мерзость о его матери. Но несмотря на это, отпустит краткий презрительный плевок на только восстановление полы и завернет к лестнице. Протолкнется мимо, распихивая плечами докучающих пуффендуйцев. И вывернет рядом с нужным кабинетом, в подсобку. Спина сгорбится, он прочувствует позвонками стеллажи и, откинув голову, обвалит на себя несколько стеклянных колб, которые разлетятся вдребезги. Кожу рассечет осколок, попавший на ладонь, а он сожмет его сильнее, дабы не прекращать умопомрачительное отвлечение. Нотт отпустит его тогда, когда рука онемеет, окончательно утратив чувствительность. Он пройдется пальцами по волосам, болезненно оттягивая концы, позабыв про красный след, не успевший как следует засохнуть. Не вспомнит, что урок начался, а писал он правой рукой, которая оказалась по его собственной воле раненой. И вовремя отметив это, направится в класс. Его встретят головы, обращенные к опоздавшему, хихиканье за девичьими столами и скомканный клочок бумаги, прилетевший в грудь.

***

— Ты как? — Блейз похлопал по плечу Теодора, намереваясь подбодрить его. — Нормально, — красноречивее некуда промямлил Нотт, раскидываясь на стуле. Пощипывание пореза привлекло внимание на несколько секунд. Отчего взгляд Малфоя скользнул вниз. Он сузил глаза, пытаясь рассмотреть причину скорчившегося парня. Темные круги от явного недосыпа выделялись на впавших веках сильнее обычного. Морщины, занявшие почетное место на угловатом лице, свидетельствовали последним двум годам истрепанной нервной системы. Серые, как сталь, радужки кружили из стороны в сторону, ища повреждения. — Нотт, что случилось? — настоял Малфой, продолжая блуждать взглядом по Теодору. — Ничего не произошло, — Нотт вдохнул желанную порцию воздуха. Заполняя ноздри ароматами одеколонов, гелей для душа и духами, смешавшимися воедино. — Я же сказал. Все под контролем. — Нет, приятель. Когда ты гонишь сломя голову от своих друзей и избегаешь контакта с ними — это не считается нормой. Особенно в том случае, если тебя заставили весь год жить в одной башне с Грейнджер, в последнее время не настроенной на пышные приемы в радушные объятия слизеринцев. Поэтому не смей мне лгать. Что произошло? — Малфой напористо наклонился вперед, пересекая парту. Он и представить не мог, насколько далеко находился от истины. Ведь одно лишь осознание того, что он будет рядом с ней все время, свободное от учебы, заставляло ликовать слишком темное внутри. Так, будто в стопку горящих дров подкинули раскаленные угли. И выбираться из-под пучины подобного пожара совсем не хотелось. Гореть в затягивающем зрелище подожженной древесины стало обыкновенными буднями, и даже покрываться эфемерными волдырями было не так страшно, как могло казаться. — Малфой, отвали, — раздраженно выдохнул Нотт. — Чертов идиот, — Драко скинул руки с поверхности стола и стал медленно вертеть перо, перекатывая его между фалангами пальцев. Он скривил в недовольстве лицо, и гусеницы меж бровей заползли на участки уголков глаз и под пазухами носа. На соседний стул свалилась Гринграсс и что-то шепнула на ухо Малфоя, отчего он удовлетворительно хмыкнул, ткнув кончиком пера ей в плечо. Она сохраняла невозмутимый вид, подавляя в себе нужду сбежать из забитого учениками небольшого пространства. Дафна уткнулась лбом во вдоль и поперек перемазанную лаком парту, создавая себе уютненький уголок для изнуренного, утратившего силы мозга. В дверях появлялись новые ученики, и количество очков, которые нужно было снимать с их факультета, увеличивалось с каждым новым прибывшим. Совсем позабыв про ведение счета, Теодор упрямо уставился в профессорский стол, на котором лежали стопка фиолетовых фолиантов, несколько листов пергамента и пара очков в серебряной оправе. В комнате было невероятно душно и тесно. Несмотря на то, что окна оставались открытыми, а помещение спокойно вмещало в себе куда больше пятидесяти восьми восьмикурсников. Если бы все сложилось иначе, он бы сходил на кастинг «Крылатых Гарпий». Малфой бы отправился на стажировку в аврорат. Забини продолжал бы заниматься семейным делом отца, а Паркинсон была бы отличным дизайнером одежды, создавшим свою высококлассную коллекцию для аристократичной знати, или принимала бы пациентов в Святом Мунго. Но ему предстоит проучиться еще один сногсшибательный год в компании ненавидящих его уродов, а потом постараться выжить на улицах Лондона. Был вариант не выходить из квартиры совсем, вот только он быстро понял, что такая схема не пройдет. Поэтому оставалось терпеть надвигающиеся стены и в сотый раз пересчитывать количество рубцов на парте, надрывая лист ежедневника. Наблюдать, как Малфой хмурится от того, что ему пересказала старшая из Гринграсс. Все еще ощущая на спине пристальный взгляд, в то время как Забини чешет затылок, хладнокровно рассматривая присутствующих, ведя свой список имен приехавших закончить обучение. Для всех, кто принимал малейшее воздействие в вылазках Темного Лорда, суд постановил в обязательном порядке возвращение в Хогвартс, потому если повезло избежать заключения или чего похуже, то будь добр делай то, что скажут. Иначе вернешься туда, откуда начал. Возможно, это был изощренный метод пыток. Вернуть их в место, где их сожрут даже без указания, а затем помилуют нарушителей, забыв про выдвинутые обвинения. Как после Обливиэйт. Зачем приехали невиновные? Кто-то хотел доучиться, а кого-то заставили родители. Была отдельная группа людей, приехавших ради воодушевленной забавы, в лице слизеринцев со связанными руками. Они не бездействовали, но и лезть на рожон не собирались. Отвечали лишь в случае, если борцы начинали наглеть. Могли отпустить пару комментариев на это, но не словом больше. Нельзя было говорить про родителей, и чистоту крови, про состояние здоровья и ориентацию, цвет кожи и тем более погибших во времена войны. Строгое табу висело на первых лицах выступавших в основных рядах, повстанцев и героях. Сплошные запреты могли выделить себе отдельную рукопись под их описание. Сколько бы не объявляли о закрытых делах, находились противники такой лояльности и приносили несущественные доказательства обратного, из-за чего их пересматривали десятки раз. Наверняка, успев выучить наизусть каждого в папке «ПС». Подростков созывали чаще остальных, потому что некоторые из них не успели достигнуть восемнадцати лет и не могли предоставить свои воспоминания в целях дальнейшего разбирательства. Несовершеннолетних присылали по несколько раз в неделю для подробного уточнения никому не нужных деталей. Но им похоже понравилось чувствовать себя важными, когда дети плакали прося пощады. Чем более зрелыми были волшебники и волшебницы, тем жестче была расправа над ними. Во время судебных разбирательств над старшим поколением приверженцев взглядов Лорда, проклятия, бывало, сыпались из палочек присутствующих в Зале. Отмыться от позора за ношение клейма было чем-то невероятным. Необходимо было воссоздать маховик времени и отречься от метки прилюдно, а желательно вовсе спасти все магическое сообщество, став на сторону Ордена изначально. Варианты развития событий были до смешного абсурдными и сюрреалистическими. К тому же это были всего-то бредни недовольных противников принятия реальности. Слух вновь навострился, когда из-за соседних рядов послышалось бормотание. Грейнджер вошла в класс заключительной из так и не начавшегося списка опоздавших. Ее наверняка можно было не вписывать. Ведь после такой выходки он бы в миг очутился на судебном разбирательстве. За государственную измену. Салазар бы зашелся смехом от неверия того, как несправедливо, даже по его мнению, стали относиться к носящим эмблему созданного им факультета. И он был бы прав. Заслуги Золотой девочки были поразительны в ее юном возрасте, но это никак не делало ее святой. Опоздание, грубость, распитие спиртного на территории школы уже могли позволить затащить ее в кабинет директора. За такие проступки она могла понести наказание, которое доставалось каждому из слизеринцев и за меньшие погрешности. Но кто же станет трогать девчушку Грейнджер? Она тяжело дыша рылась в сумке. Бутылка воды, что она все же нашла, была осушена в несколько секунд. Грейнджер нервно сжимала опустевший форменный кусок пластмассы. Чем создавала вокруг себя еще больше шума. Поттер сидел рядом, поглядывая на нее излишне обеспокоенно для обычного дня. Его с каждым разом все чаще зазывал Финниган — переговариваться о будущих тренировках по квиддичу. Рядом с Симусом сидела Фэй Данбар, жадно впитывая информацию, ни словом не интересовавшую ее. Томас по правую сторону от Данбар смеялся из раза в раз, когда девушка забывала закрывать рот, поглощая слог за слогом, произнесенные предметом ее слабости. Финниган не реагировал ни на смех лучшего друга, ни на вечно открытый рот девушки рядом с ним, будучи чересчур вовлеченным в историю о прошлогодних матчах. Впереди них сидела Турпин, собирая в косу волосы Фей. Она медленно перебирала пряди, отвлекаясь от соседок, хихикающих над очередным фото в журнале «Ведьмин досуг». Профессор Слизнорт очутился посередине класса совершенно внезапно, чем застал врасплох всех не усидевших на месте. После неловкой паузы воцарилась тишина, нарушенная лекцией профессора и звуком черкания пера о пергамент. Гораций ходил по всему помещению, иногда поглядывая в записи учеников. Он постукивал тростью по полу, цокая языком, в перерывах между дикцией материала. Похвалив Долгопупса за старательное ведения конспекта, он двинулся дальше размашистыми шагами, заставляя половицы скрипеть под весом его тела. Слизнорт маневрировал между столами, подбираясь к Грейнджер. — Мисс Грейнджер, где же ваш конспект? — находясь в замешательстве, спросил он. — Прошу прощения, профессор, — Грейнджер подняла опущенную до этого момента голову, глядя в глаза Слизнорту. — Я плохо себя чувствую. — Может, вам наведаться в больничное крыло, дорогая? — Нет, — щебетала гриффиндока, запинаясь через слово. — Нет, не нужно. Я вполне могу запомнить все, что вы говорите. Без конспекта, — быстро добавила она, стараясь спрятаться за Поттером. — Что ж, — протянул он под обращенные на него взгляды почти всех присутствующих. — В таком случае продолжим, — заключил он, поджав губы, сложившиеся в тонкую линию. Несколько десятков учеников вновь увлеченно слушали рассказ про тауматогорию и ее свойства.

***

На первый учебный день не планировалось больше занятий, теперь у всех было свободное время, которое они были вольны потратить на личные нужды. Старшекурсники отправились в библиотеку для подготовки домашнего задание, а также изучение всевозможной литературы для сдачи СОВ. Первокурсники оббежали все этажи школы, чтобы запомнить, где находятся нужные кабинеты. Призраки замка довольно вяло обыскивали коридоры на наличие запрещенных предметов и неподобающего поведения. Слизеринцы в большинстве своем ходили небольшими группками, чтобы в случае чего была возможность обороняться. Углы были забиты наградами за достижения перед школой, а над вторым и третьим уровнями не осталось ни одного портрета, потому теперь там оказалась пустующая голая стена. Крики детей эхом отозвались от стен, а с потолка посыпалась белая, как пыль, труха. Пивз засуетился, повышая тон, стал созывать правонарушителей, чтобы отчитать за легкомысленность. Школьные коридоры сменились дождливой погодой и оглушающими звуками Запретного леса. Чем глубже Нотт пробирался сквозь заросли, тем сильнее разливалось щемящее грудь спокойствие. Треск ветвей под ногами был более слышен с каждым следующим шагом. Голоса студентов затихали, не складываясь в предложения и не разборчиво отбиваясь от затишья лесных жителей. Журчание ручья неподалеку выбивало почву из насквозь промокших дорогих ботинов, сделанных на заказ из драконьей кожи. Мелкие камни на тропе выделялись из массы хвороста, отзеркаливая грозовое небо. Свист листьев напоминал о раннем наступлении холодов. Роса, так и не слетевшая с ростков, каплями оседала на одежде. Поляна, заинтересовавшая резвый взгляд, оказалась битком набита фестралами, рядом с которыми виднелась белокурая макушка. Босые стопы, бережно приподнимающиеся на носки, и ладонь, протягивающая лакомство костлявому животному. Голубой кардиган, плотно обтягивающие бедра джинсы, на которых была нить со свисающим с нее цветным бисером и сумка, обернутая через плечо, обволакивали тело девушки, смиренно зависшей в одном положении, пока фестрал доедал протянутое ему угощение. Он благодарно потерся мордой о тыльную сторону руки девушки, лежавшую у него на заостренном ухе. — Теодор Нотт, — поприветствовала она его, все еще не оборачиваясь к парню. У нее был размеренный голос, завернутый в обертку чего-то непривычно теплого. Незнакомое ощущение вновь засквозило по телу, отдавая краткие импульсы. — Тебя нравятся фестралы? — это был скорее риторический вопрос. Она бы не пришла сюда, зная о частых посетителях этой лужайки. Теодор видел ее на уроках или мельком проскакивающую на завтрак, но ни разу не решался подойти. Может, это было слизеринские чувство достоинства, засевшее под коркой спустя семь лет учебы с себе подобными и воспитанием отца. Он не знал ее имени, только то, что она училась на Когтевране и была его ровесницей. Замечал на вылазках Поттера с его компанией. Во время сражения за Хогвартс она кидала заклятия в пожирателей с нехарактерной ей безжалостностью. Она носила не присущую ни магглам, ни волшебникам одежду и выделялась из толпы цветом волос, схожим с Малфоевским. У нее в руках он часто замечал журналы, которым не уделяли особого значения в Волшебном Лондоне, а чудаковатые розовые очки были обязательным аксессуаром с начала пятого курса. — Да, тебе ведь тоже они нравятся, — размеренный мечтательный голос снова отскакивал от стенок ушных раковин. Присутствовало желание слушать ее только лишь из-за эффекта, который воспроизводил затрагивающий душу голос. Он находил этих тварей по-особенному красивыми, и они теперь ассоциировались лишь с ее образом. Они были чем-то похожи на нее. Ее могли считать странной и отчасти пугающей, но она тоже была по-своему красива. Чего стоил один только цвет локонов, деликатно спадающих на спину. Казалось, что все проблемы этого мира обошли девушку стороной. Не затронув ее и краем отвратительной склизкой материи. Все, через что они прошли, не было частью ее. Она не была частью этого ночного кошмара. Хотя всегда оставалась на расстоянии вытянутой руки от этих вещей. Блондинка была подругой Поттера, и этим все было сказано. Была рядом с ними всегда, когда того требовала ситуация. Нельзя было допускать мысль о том, что она хотела бы себе другой жизни. Она была весьма рассудительна, не попадалась учителям за совершенные нарушения и не имела привычки лезть под облаву, когда та валится на всех снежным комом. — Почему ты всегда молчишь? — задумчиво протянула девушка, все же повернувшись лицом к лицу в сторону Нотта. — Ты можешь подойти, — она указала рукой в сторону одного из животных, и он разглядел на запястье огромное количество сделанных из бисера браслетов. — Они не кусаются, — ее лицо озарила самая светлая улыбка, какую ему удавалось увидеть за последнее время. Дождь не был помехой радости этой девушки. Свет тысячи огней мог завидовать тому, как ей удалось осветить угрюмую погоду вокруг незначительными действиями, которые он уже успел возвысить до непрочищаемых вершин. Наверняка, так выглядел действительно счастливый человек. Переполняла уверенность в том, что в ее обществе нет людей, не оценивших по достоинству такую, как она. Грейнджер тоже была такой. Когда-то была такой. Он не смел закапывать ее в землю. Нотт не мог так поступить с ней, но еще никогда прежде он настолько не разочаровывался в своей правоте. Все вокруг угасало, не оставляя шанса на смену батарейки в аккумуляторе. На перезарядку, на ничего не стоящий передых, чтобы банально перевести сбившееся дыхание. Там, где раньше был луч света, теперь зияла дыра, размером с величайшее разочарование. Он хотел снова видеть ее заискрившиеся от нелепой идеи чего-то, по ее мнению, сверхгениального и до жути опасного глаза. Смотреть, как из-за их шепотков с Поттером и Уизелом у них снова сняли баллы, и она так и спит и видит, как мечет все неудачно оказавшееся поблизости, включая их головы. Как она заливисто смеется над нелепыми заигрываниями Крама, пускай это будет даже Крам, пускай это будет кто угодно, только пусть это просто будет. Он не желал чего-то невозможного — только обыкновенной живой девушки, находящейся в его поле зрения, когда в этом была слепая потребность. Пара неуверенных шагов, и он стоит совсем близко. Так близко, что ему удается разглядеть зрачок, залитый прозрачной мембраной, будто линзой, и сережку, тяжело свисающую к плечу. Она была тоже оформлена бисером. Он принялся разглядывать мелкие бусины в открытую. На секунду он не подумав протянул руку, но сразу отдернул себя за саму абсурдность поступка. — Если хочешь, я могу сделать такие же для тебя, — отозвалась она, замечая резкое стряхивание напряжения, собравшегося на кончиках пальцев. — Не нужно, — заверил Нотт и подошел ближе к фестралу, стоявшему в метре от него. — Ты сама их сделала? — кивком головы указывая на серьги. — Мне нравится бисер, — невозмутимо ответила она. Потянувшись к защелке, вытащила ее и протянула маленькую безделушку. — Это тебе. — Как же ты будешь их носить? — рассматривая изделие вблизи, он вернул ей взгляд, зацикленный, как оказалось, на плюще позади него. — У меня много таких, — девушка улыбнулась, видимо вспоминая лежащие в комнате похожие вещицы. Она была беззаботна рада напоминанию о сережках из бисера, завалявшихся где-то в тухлых ящиках недавно отремонтированного замка. Фестралам, которых никто толком-то и не замечал. Рада ему, стоящему здесь, пришедшему на ее территорию, забывая о том, что он был в рядах пожирателей. Сражавшихся против нее и ее близких. Он мог убить ее на поле боя и не задумался бы о том, как она была важна кому-то. Не задумался о ее улыбке, определенно зависшей на лице после озарения зеленым лучом, успокоившим ее вечным сном. Ее бы потом омывали градами из слез, потому что министерство решило спалить все трупы в одном месте, не дав родителям взглянуть на своих детей в последний раз. Его называли мальчишкой, вставшим на сторону врага. Поклявшемуся ему в вечной службе и верности, но можно ли было верить в идеалы после того, как увидел ее улыбку или улыбку Грейнджер. Если бы тогда она погибла в сражении. В сражении с ним… Смог бы он простить себя за это и жить дальше? В почтении у Лорда, под его крылом. Под опекой человека, труп которого сейчас гниет в Азкабане, а его доедают черви. Никто ведь не знает, что их оставляют там. Разлагаться. Обрекают терпеть муки и после смерти. Как они смели рассказывать им, что они монстры, после такого? — Почему ты говоришь со мной? — он заваливал ее вопросами, толком не ответив не на один из ее. — Почему я не могу говорить с тобой? — она снисходительно взглянула на него, после чего щипнула один из браслетов, от чего он с лязгом отскочил назад в исходное положение, обдав кожу хозяйки красными пятнами. — Разве я не чудовище, которое должно сидеть пред судебным трибуналом? Сдержанно отвечать согласным кивком на все вопросы о причастности к Волендеморту, а потом ждать, что меня заломают и поведут на чистосердечное раскаяние, — он рассматривал девушку, ничего не ожидая услышать. Присмотревшись к окрестностям, Нотт задохнулся от щекочущего нюх запаха хвои, и по лицу пробежали струи леденящей жидкости. Дождь уже блуждал по всем привлекающим его объектам и приветствовал всех обитателей лесного храма охватами грязного равнодушия. Это был морозный дождь, под стать погоде и ему самому. Разразившийся удар молнии разнился от остальных. Погода не была располагающей к себе, и потому он не не имел права просить себе чего-то иного. За него все сказал бушующий ветер, хлестко распихавший по округе деревья, и безмолвное озеро, что громко хлюпало от капель, бивших по нему, как по тренировочной груше. Кости заныли от резкой перемены надвигающегося вихря, и тело обдало потом. Сосуды полопались, а зрение подкосило, так что теперь черные пятна накладывались на все, что удавалось распознать сквозь них. Узда, удерживающая в себе характеристики для поступления на Слизерин, освободила поводья и дала возможность увернуться от нее. Талисманом Слизерина всегда была змея, но стоять под остервеневшим ливнем не входило в его планы. Он не был в восторге от проведения времени в комнатке с Помфри, покрываясь испариной и выхаркиваясь через раз из-за простуды или, если не повезет, от пневмонии. Над этим пришлось поразмыслить, ведь в случае с пневмонией он смог бы не пересекаться с моралистами порядка десяти дней. И каково же было его разочарование, когда верх взял здравый смысл. Взывающий к осознанию последствий такого поступка. — У тебя много мозгошмыгов, — нарочито обеспокоенно предположила она, шмыгнув носом, — тебе необходимо принять настойку полыни и почитать о них, чтобы избежать их атаки, если они снова попробуют подобраться к тебе. Он ощутил себя мальчишкой. Как во времена того, как мать была подле него. Когда он впервые взобрался на метлу, но не сумел удержать грань между парящей высотой и земной гладью. Мама излишне волновалась за единственного сына, а посему приставила к нему двух эльфов. Они были позаимствованы у ее подруги, что работала главным целителем в Мунго. Над парнишкой нехило издевались, на протяжении недели эльфы изо дня в день перепроверяли анализы, выписывали всякие лекарства, заставляя сдавать неизвестные ему тесты на профпригодность. Как-то раз Тео заставили пройти проверку, показывая картинки, прося рассказать, что именно он там видит. После этого он отказался от любого медицинского вмешательства. Миссис Нотт ходила по Мэнору, уговаривая сына изменить решение, на что Теодор улыбался, успокаивая ее. Вечером, после ухода эльфов, мать тихонько наведывалась к нему в покои. Они разговаривали про события, произошедшие за день, смеялись над помощником в ее офисе. Его звали Арчибальд Бигголл, и он всеми силами старался добраться до юбки секретарши, стоявшей у стойки, под началом своего мужа. За этим безответным влечением наблюдал весь отдел магического правопорядка. По будням, ранним утром на рабочем месте Терри находила букет цветов или коробку конфет и все недоумевала, почему ее муж злился, а офис хохотал над ее реакцией и над плодами восхищения ее уже ничуть не тайного ухажера. Мама не забывала узнавать подробности его отношения к дочерям чистокровных семей, к которым они недавно были приглашены на званые вечера. Нотт ускользал от этой темы, как мог. В конце-концов, мама располагалась на ворсистом ковре, чаевничая и слушая рассказы сына, или ужинала вместе с ним, если отца не было дома, — столовая в такие времена была не больше чем обыкновенная формальность. — Хорошо, — смиренно вымолвил Нотт, в очередной раз удивляясь девушке, повстречавшейся ему в лесной чаще. Голос прозвучал громче обычного, чтобы перекричать наступающий раскат грома. — Хорошо, — повторила она, глядя на прикрытые веки парня перед ней. Ладонь прошлась по волосам, скопившим влагу осеннего ливня. Она выжала их, и вода стекла, сливаясь со слетевшими с неба каплями. Она обернулась вокруг, рассматривая окружавших ее фестралов, и махнула им на прощание рукой, они удалились тысячами светлячков под восторженный выдох парня, заглушившийся шелестом листвы. — Хорошо, — едва слышно пробубнил он, смотря вслед уходящей девице, чья макушка теперь не выделялась своим цветом сквозь заходивших ходуном лиан. Будто нарочно заслонявших вид на нее. Нотт кинул взгляд на успевших раствориться в стихийном бедствии фестралов; лениво перебирая ногами, Теодор побрел к зданию Хогвартса под аккомпанемент многоголосого дождя.

***

Библиотека затихала, оставляя за собой право на лампу, повисшую над Грейнджер и ее книгой. Студенты попрощались с книжными стендами, спеша в Большой Зал, чтобы как следует набить желудок, а мадам Пинс, уткнувшаяся в столик, посапывала. Забыв, что обитатели помещения, за которое она была ответственна, задерживались дольше положенного. Краем глаза Грейнджер зацепила серую, как натиск в газетах, причаль. И осознала, что ей пора бы покинуть кресло, обтянутое бархатным лоскутом, успешно отвоеванное у какой-то из близняшек Кэрроу. Оставить тщательно изучаемый ею фолиант весом с тонну и утратить баллы. За то, что засиделась и не разбудила библиотекаршу вовремя. Она представляла, как мадам Пинс взбесится, узнав о непреднамеренной шалости девушки. Как будет выслушивать поучительную лекцию, крича вслед про докладную, которую завтра утром прочтет Макгонагалл. Откуда только в этой женщине было столько запала? Она могла, не страшась, пожертвовать его доброй половине Хогвартса, и ее запасы все еще не будут окончательно опустошены. Гриффиндорка завидовала ей, да так, что при взгляде на пожилую Пинс от нее исходила кромешная тоска по тому, что раньше излучала она сама. Сейчас же ее спасителем был термос с недопитой ночной порцией хорошего алкоголя. Сколько еще раз ей придется обращаться к железной емкости, чтобы не увянуть? Захлопнув книгу чересчур громко, она завидела подскочившую с места Пинс и ее искрометные глаза, сметающие перед собой любые препятствия. Она была готова к нравоучениям, но ничего так и не послышалось. Она высунула голову и увидела лишь снова мирно заснувшую Пинс. Видимо, не у нее одной выдался непростой день. За короткие перерывы между уроками к ней с Гарри подкрадывались младшекурсники, восхищенно вздыхая, тыкая пальцем, пытающиеся незаметно обернуться, умышленно пробегая рядом. Слава Мерлину, они не просили у них подписать бумажки с пожеланиями к праздникам или подобное дерьмо, что повстречалось ей на улицах Косой Аллеи. Чему она была безумно благодарна, так это тому, что не прозвучало ни одной вспышки колдоаппарата, которых она старалась избегать и за пределами школы. Ненавистна была сама затея — позирование для обложки Пророка, выполнение указаний Скитер, поэтому прятаться она научилась куда лучше, чем стоять с глупой улыбкой и согнутой в локте рукой, уперевшись в изгиб талии. Расфасовав каждую из книг по назначенному ей месту, она скрылась в коридорах, добираясь до башни старост. Ужин подходил к концу, и ей повстречались однокурсники, отчаянно жаждущие разузнать о состоянии юной мисс Гриффиндор. Грейнджер отмахивалась ото всех расспросов, бросая сухое «Я спешу, давай потом обсудим». Протараторив пароль, она ворвалась в гостиную. Потрескивающий камин и изумрудно-зеленый диван встретили ее с порога. Пустующий столик около дивана мог бы поместить на себе графин с водой и пару стаканов. Под лестницей, ведущей к спальням и душевой, расположился стол, обставленный нужными для учебы принадлежностями. Над камином была абсолютно пустая мраморная кладка, которую она бы заставила фотографиями и, возможно, воняющими ароматическими свечами. В надежде на создание более-менее комфортной обстановки. Но из-за совместного проживания со слизеринцем можно было только мечтать о комфортной обстановке. Хотя такие мечты казались какими-то уж преувеличенно нереальными. Мысли об этом скользком засранце заставили ее вздрогнуть. Она точно знала, что это он рассказал Малфою про их ночную встречу. И никто не мог представить, насколько зла она была на этого мерзавца. Да, они не договаривались хранить это в тайне. Но он же не совсем идиот, мог догадаться. Однако он предпочел разболтать об этом Малфою. Чтобы что? Чтобы шантажировать ее? Ну конечно, шантажировать. Чего еще ему может быть надобно от нее? В таком случае, почему сам не сделал этого? Почему подослал Малфоя? Потому что трус. Очередной трусливый Малфоевский дружок. Отличие в том, что он не дразнился с ней годами подряд. Вообще никак не реагировал на ее присутствие, а о его существовании она и вовсе позабыла. Пересеклась с ним раз-другой в школе. Она никак не могла понять, почему вокруг квартета был такой ажиотаж. Потому что, по всей видимости, студенты позабыли про любые правила приличия и непосредственно скромности. У них явно был недостаток этих качеств. Они перекидывались паскудными комментариями на виду у всех. И помехой им не становились даже персоны их столь внимательного обсуждения. Четверо слизеринцев во главе с хорьком были вторые во всеобщем рейтинге обсуждений. Особенно в женских коллективах. Там они занимали лидирующие позиции. Как же они могли упустить возможность посплетничать о трех симпатичных выпускниках, которые к тому же с недавних пор засветились в газетах. Ну и что говорить про их общую подружку, вьющуюся около них, но не испытывающую, по ее словам, ни капли влечения ни к одному из них? Компания третьекурсников со Слизерина, естественно со Слизерина, кажется перепутала дату дня всех влюбленных и решила одарить Паркинсон открытками в форме сердец, не дожидаясь прибытия поезда в пункт назначения. Ходили слухи, как девушка, приятно очарованная содержимым писем, отправила ответные. Вот только мальчишки теперь сторонились ее присутствия. Совпадение, не так ли? — Грейнджер, — голос из-за спины принадлежал никому иному, как ее напарнику на весь оставшийся год. Она попыталась унять в себе порыв податься вперед и треснуть его по самое не хочу. Обернулась, уставившись на него, как на критически неуместный предмет интерьера, и смерила презрительно-гордым взглядом. — Нотт, — это не прозвучало дружелюбно, но в принципе так и было задумано. Теперь она осмотрела насквозь промокшие вещи, из-под которых просвечивался рельеф тела. И до нее спустя пару секунд затяжного молчания дошло, что с его одежды стекает вода, образовывая под ним мокрую лужицу. — Ты пялишься, — самодовольно вывалил он. Теодор обошел ее, едва задев плечом. Уселся на подлокотник и скрестил на груди руки, всматриваясь в покрывшееся от злости розовыми пятнами недовольное лицо Грейнджер. Она была готова разорвать его на куски. Дай ей команду, и она, не посмотрев на то, что кто-то решил ей указывать, рванет в его сторону, исколачивая парня плотно сжатыми кулачками. Красная тряпка для быков действовала и то менее ярко, чем на нее этот Теодор Нотт. Заносчивый, трусливый, самовлюбленный — подонок. Крыса, подосланная кем-то свыше портить ей настроение своим присутствием. — Ничего я не пялюсь, — не хватало топнуть ногой по паркету, тогда он точно поймет, что перед ним не ребенок. Лучше, чем отрицать сказанное им, она то ли не решилась, то ли не придумала ничего более гениального. — Ты слишком высокого самомнения, — Грейнджер до сих пор была залита краской, и теперь становилось не ясно, от чего именно она приобрела оттенок галстука, все же повисшего удавкой на шее. — Грейнджер, осторожнее, в мои цепкие чары можно попасть и в пределах школы, — явно удовлетворенный своей иронией, он вытащил несколько бумаг, принимаясь вычитывать что-то. Он протянул ей несколько листов с таблицами, незаконченными отчетами, и на одном из них было толстым шрифтом выведено «Правила школы чародейства и волшебства — Хогвартс». Она поежилась на месте, не ощущая предвкушения, что должно было трепыхать внизу живота. Гермиона проштудировала отчет, отмечая то, как грамотно он был составлен. Она на мгновение задумалась о том, чтобы спросить у него, когда он успел сделать все так быстро и от того не менее качественно. Оскорбив себя в пределах заткнутого наглухо разума, она вернулась к представшему ее лицезрению слизеринцу. Выражение его лица в точности повторяло физиономию на момент слушания. Грейнджер была приглашена, как гость. Неизвестные ей мотивы, преследовавшие полный состав Визенгамота, требовали ее присутствия. У нее в памяти запечатлелись приветствия почетных членов суда и неодобрительное кручение носом семьи Гринграсс, выступившей тогда в роли защиты, но так и не подвергшейся всем тонкостям строгого отношения к подсудимым. Глава семейства постарался на славу, дабы задобрить наследника счетов Нотта-старшего. Нанял первоклассного адвоката, договорился об отсрочке слушания для лучшей подготовки. Привел свидетелей, доказывающих скрытые мотивы поступков Теодора. И наконец, вырядил двух дочерей в их наипрекраснейшие наряды из миллиардов других, что висели в здоровенных гардеробных. Размер, которых можно было сравнить с площадью первого этажа в доме Грейнджеров. — Что я пропустила? — вопросительно приподнятая бровь на лице девушки говорила про полный контраст с заинтересованностью в разговоре Нотта. Он сидел скукоженно, наслаждаясь своим положением на обивке дивана, диафрагма вздымалась быстрее обычного от недостатка кислорода, а оформленное маской лицо едва не зевало. Накатившая на него скука была бы замечательна, если бы ему не нужно было пересказать детали происходящего в замке в этом году. — Я имею в виду, когда не пришла на собрание. Если ничего не поменялось, то мы можем разойтись. Я попытаюсь вникнуть во все со временем. Не думаю, что это доставит кому-то неприятности… — Салазар, Грейнджер! — заскулил Нотт. Он выпрямился и заставил себя взглянуть на Грейнджер. Потерев переносицу, он снова словил непонимающий взгляд девушки. — Знаешь? Ты невыносима и чертовски занудна, — насмехаясь, Теодор обернулся через спинку дивана, рассматривая еле сдерживающую свой пыл Гермиону. Отвратительный. Ей нужно дышать. Медленно и размеренно. Предварительно не размазав его о ближайшую твердую поверхность. Грейнджер не вынесла бы его ухмылки сейчас. Нотт бы прыснул со смеху, накинься она на него. Ее физическая подготовка похрамывала, в отличие от несносного парня, уставившегося на нее и готового кинуть ей вызов. Грейнджер не доставит ему такого удовольствия. Не поведется ни на одну из провокаций. Разве что ночью разобьет вазу об его черепушку. Но в этом будет исключительно его вина. Она попробовала снять спазмы в области горла, которые норовили вырваться наружу через разъяренный крик и массы сквернословия. Грейнджер сократила мышцы в кулачках, повторно разжимая их. Мышечная релаксация. Так называл этот метод ее психолог. После горьких попыток сокрушавшийся в щепки Поттер решил, что пора обратиться к более кардинальным мерам. Гарри привел ее в министерство. Грейнджер до последнего не понимала, зачем ему тащить ее туда. В связи с обстоятельствами, в которых она очутилась, Гермиона восприняла это весьма смиренно. Девушка, поспевая за Поттером, спешила к лифту. Спуск вниз дался ей с не абы какой натяжкой, но к счастью, ей удалось сдержать рвотные позывы. Они очутились рядом с кабинетом, табличка которого гласила — «М. О. Майо». С тех пор ей приходилось наведываться к Майо каждый понедельник. Морис Майо был неплохим человеком. Он заговаривал ее, пока Грейнджер делала то, что от нее требовалось. Скупо кивала, рассказывая неброские подробности своей жизни. — Нотт, не трать мое время впустую, — Грейнджер прошла вглубь комнаты. — Расскажи, что было на собрании. Мы разойдемся и на какой-то срок забудем о существовании друг друга, — довольная сказанным, она решила, что продолжит общение с ним в той же манере, чтобы к концу года она вышла духовно здоровой, а не в кандалах, обхватывающих запястья. — Какая же ты нетерпеливая, — оголяя зубы, он хищно усмехнулся. — Раз так хочешь узнать, что нам говорили, то стоило бы самой поприсутствовать, — Нотт поднял свое существо с дивана, сделал пару шагов в направлении Грейнджер. Она настороженно смотрит на него. Предварительно сцепляя руку на палочке в кармане мантии. — Золотая девочка теперь не следует школьному уставу, — еще несколько шагов к ней, и она автоматически вскидывает вперед руки. На что Теодор снова ухмыляется, но отступает назад. — Это может плохо сказаться на твоей успеваемости, Грейнджер, — парень останавливается напротив камина, пристально наблюдая за языками пламени, переливающимися в тусклом свете комнаты. — Выкладывай, — по слогам произнесла Грейнджер. — Дурмстранг, — выдохнул Нотт, не видя того, как девушка уткнулась в его спину, непонимающе ожидая объяснения. — По обмену приезжают ученики из Дурмстранга.