Берег красного моря

      Лексус рассекал мокрый от дождя хайвэй. За окном мелькали деревья, скрипел ветер. Черные колеса быстро гнали по гладкому асфальту, блестящий корпус отражал уносящиеся назад сосенки словно зеркало. Сидящий за рулем дядя Адан отпускал какую-то бородатую шутку про трактористов.       Он был забавным человеком: строгость в делах сочеталась с ветреностью и легкомыслием. Порой, после тяжелого часового рассуждения о проблеме корпоративизма в стране, он сразу переключался на прибаутки из его шаловливой молодости и был таков. Ирен, в целом, нравился дядя, за исключением одной его черты: из них двоих он больше любил Оскара. Как, впрочем, и вся остальная семья. Сквозь мелькающую за окном пелену она смотрела на светлое, безоблачное небо. Свободное, бездонное и бесконечное. Оно скрывалось где-то настолько далеко, что не различишь, где конец, где край. Оно не давило, а призывало вырваться из этой затхлой кабины черной машины и лететь туда, в высь. Туда, где никто не осуждает, никто не смотрит и не тычет в тебя пальцем. Где можно не надевать на себя маски снова и снова, где не гудит мотор, нет тяжелых вздохов матери, нет осуждающего взгляда брата из-под черных бровей и его усмешек. Единственным звуком, что станет твоей колыбельной, будет шум прибоя. На берегу Красного моря.       Ирен прикрыла глаза, чуть приподняв уголок губ.       Та девушка ведь сказала это тогда… «Берег Красного моря». Ирен очень хотела услышать плеск этих волн, но какого цвета они бывают? Каков он, этот красный оттенок? Такой же, как тот камень на шее той девушки… Айвы? И какой цвет был у того камня? Какой же, черт возьми, это был цвет?       «Цвет Красного моря», — сказала она тогда и чуть улыбнулась. Что это? Загадка, шутка или просто бессмыслица? Если первое — Ирен с головой окунулась бы в эту игру, чтобы разгадать ее, даже зная о неминуемом проигрыше. Но если это бессмыслица — почему вдруг она теперь значит так много? Почему кажется единственным спасением в этом безумии и бесконечном ноющем отчаянии, которое каждое утро проглатывает тебя с головой?       «Еще один раз. Увидеть бы еще раз, и тогда я точно запомню. На этот раз точно запомню, каков цвет Красного моря. И тогда…»       Ее грубо толкнули в бедро. Сладкое оцепенение спало, и реальность с силой затащила ее обратно в душную кабину. Это оказался ее дорогой старший братец.       — Ты так и собираешься молчать до самого конца?       Та окинула взглядом его светлые глаза и опять развернулась к окну. Парень вздохнул:       — Как и всегда, ты считаешь, что это твоё дело, но это не так.       «Как и всегда, ты считаешь, что ты самый умный и самый рассудительный, но это не так».       Она промолчала. Тут машина остановилась на светофоре, и улыбчивое лицо на секунду появилось перед взором.       — А чего это вы там на задних сиденьях без нас болтаете? Небось все про свою учебу, ну-ну. Как там в Колледже, не сильно вас напрягают? Влились в учебный процесс?       — Все в порядке, у нас… — парень покосился налево. — …все неплохо. Администрация проявила инициативу, и с ее подачи студсовет хочет организовать масштабное мероприятие по студенческой интеграции. Да и первокурсники в этом году активные, старшие только так успевают направлять их энергию в нужное русло, так что дел сейчас у всех по горло. Большая ответственность как-никак, — он опять покосился в сторону. Девушка никак не отреагировала.       — Ох мне бы ваши годы! Я за миг успевал быть в трех местах одновременно. Сейчас сложнее, конечно. Староват стал, неподвижен. Возраст это, знаете ли, дело такое. Вот так живешь-живешь, и не замечаешь, как пролетают года. А потом пенсия, старость и приглашение на поминки…       На это парень, как обычно, сохранил вежливую улыбку и поспешил продолжить.       — Стараемся. Впрочем, помощи порой и правда не хватает. Год только начался, а многие уже начинают прогуливать, — снова взгляд в сторону. Ноль реакции.       — Эх молодость, что с нее взять. Парни, вечеринки. Ирен, ну а у тебя как с учебой, освоилась на новом месте?       Она вздрогнула и натянула улыбку, зная, что дядя может смотреть на нее через зеркало спереди.       — Все… — в горле засаднило. — …супер. Я просто в восторге, — ну вот и началось настоящее испытание.       Актриса входит в роль.       — Ну в тебе-то я уж точно не сомневался. Как там кстати тот парень, с которым я видел вас в тот раз? Не помню как его звали… Что-то на «Р», такой приятный молодой человек.       На этих словах брат девушки отвернул голову в окно. Ирен невольно сжала края толстовки, но на лице не дрогнул ни мускул. Ей вдруг стало даже как-то забавно от этой ситуации, и она саркастически проследила за реакцией парня.       — У него все тоже чудесно. Мы… часто пересекаемся, — ей показалось, или ее левое ухо уловило смешок?       — «Часто пересекаемся», хе-хе, знаю я эти ваши «часто пересекаемся», познакомишь дядю Адана с женишком-то?       — Боюсь, Рубену нравится кое-кто другой, — усмехнулась она. Как просто иногда говорить о темах, которые режут тебя на части, когда внутри полкило таблеток. — Впрочем, мой брат больше об этом знает, они в последнее время гораздо теснее общаются. Он ведь, сами знаете, обожает брать на себя ответственность и быть в курсе всего, что происходит, — Ирен смерила взглядом сидящего слева парня, а тот лишь недовольно повел бровью. Как и всегда, немногословен и дипломатичен. Как же.       — Да, это точно про него, скажи, Эми? — обратился он к матери семейства. Та же, в отличие от дяди Адана, если и различила нотку токсичности в словах дочери, пропустила ее мимо ушей. Она что-то упрямо строчила в своем телефоне, не отрываясь от важных дел ни на секунду.       В лобовом стекле показался аэропорт. Они подъехали, припарковались и вышли из машины. В складки толстовки ударил свежий воздух, вокруг зашумела спешащая толпа. И Ирен опять почувствовала как на нее накатывает. Будто весь этот людской шум лезет ей куда-то в голову, кричит и барабанит. Черт, неужели таблетки перестают действовать? Уже?!       Только не это.       Она с трудом вытолкала себя из юркой кабинки машины, буквально заставляя себя переставить ногу за порог. Ей удалось это только тогда, когда дядя Адан уже выгрузил все чемоданы из багажника, а мать стала проверять все ли на месте. Чудо, что они не заметили, как Ирен будто под страхом пули в висок слезла с заднего сиденья, а потом тут же втянулась в глубину капюшона.       Процессия двинулась вглубь аэропорта, и все внимание на себя опять переключил дядя Адан, продолжив свой блестящий хит-парад анекдотов про национальное здравоохранение. Для Ирен же это было настоящим спасением — она просто старалась держаться ближе к родственнику, который не обращал никакого конкретного внимания ни на кого, рассказывая свои истории обо всём и для всех сразу. Так, брат лишил себя возможности поприставать подольше, а это и впрямь было настоящим подарком.       Но даже так девушка была вся на иголках. Даже на таблетках ей постоянно что-то казалось, виделось, слышалось, и натянутая улыбка с огромным трудом держалась на ее «невозмутимом» лице. Казалось, что весь гребаный аэропорт собрался здесь сегодня, чтобы посмотреть на нее. Люди оборачивались, тыкали пальцем, снимали исподтишка, смеялись в кулачки и делали вид, что ничего не происходит. Раздавались смешки, кто-то что-то говорил, показывал в телефоне, мотал головой в поисках чего-то или кого-то, и она все больше понимала, что понемногу слетает с катушек.       А еще – ей вдруг почему-то показалось, что они только что прошли мимо двух крупных парней в черном, и, кажется, у одного из них на руке...       Шум, гам, крики, разговоры, в один миг ее голова вдруг осознала, что все это только о ней одной, а в другой момент — о чем-то таком, о чем она ни за что не должна узнать. Девушка пару раз оборачивалась, оглядывалась и снова натягивала улыбку, кивая на очередное замечание дяди. Становилось трудно дышать, перед глазами все бегало. Когда Ирен кинула нервный взгляд за плечо еще раз, то наткнулась на пристальное внимание старшего брата, который, очевидно, наблюдал за происходящим спереди. Его светлые глаза непонимающе уставились из-под густых бровей, пытаясь понять что происходит с его драгоценной сестрой. Девушка вмиг отвернулась и вжалась в ворот ещё сильнее.       Время тянулось со скоростью таяния льда в недрах Антарктиды.       Настало время прощаться. Хотелось поскорее отделаться. Ирен даже не услышала что сказали брат с дядей, когда вдруг ей перед носом помахали ключами.       — Не забывай в следующий раз и сними уже этот дурацкий балахон, — сказала мать. Она перекинула свои черные волосы с одного плеча на другое и подправила ворот пиджака. — Ладно, дом на вас, дети мои. Конечно, маловероятно, что к нам кто-то залезет, но мне порой не так страшны грабители, чем гости Ирен. Там по крайней мере имущество идет в добрые руки, а не в мусорную корзину, — дядя Адан усмехнулся. Девушка приняла ключи и сунула в карман.       — Мы обо всем позаботимся, — раздался голос брата, и его степенное лико озарилось благородной улыбкой. Ирен и не подозревала, на сколько сильно она хочет вмазать ему по лицу, — Будем ждать тебя с новостями и сообщим, если что-то пойдёт не так. Правда, Ирен?       — Разумеется, — подала она голос, который чуть предательски не сорвался. Впрочем, желание убрать эту идиотскую самодовольную улыбку «я-всегда-прав» со смазливого лица немного приводило в реальность.       — Хотелось бы верить. А, и Ирен, поговори со своими друзьями. Кто-то из них пытался найти тебя дома и что-то выяснить, но кажется был не вкурсе, что ты уехала. Просили что-то передать, но я сказала связаться с тобой напрямую. Надеюсь, там не было ничего срочного.       — И правда, что же такого срочного могло быть, — пробурчало саркастически где-то слева. Девушка знала, что если брат доходит до отпускания подобных комментариев и намёков, которые были ему абсолютно несвойственны, то он на грани того, чтобы перестать молчать и покрывать ее. Нарушал обет молчания он лишь в том случае, если осознавал, что не может справиться с ситуацией или вовсе ее не понимал. Это всегда заставляло его нервничать.       Однако в голове его сестры в этот момент, которая осознала всю ситуацию, промелькнуло лишь полное безразличие к последствиям, «друзьям», выделываниям этого недоумка и всему остальному. Абсолютно плевать. Все, что она ощущала, и что по-настоящему занимало ее — пальцы, впивающиеся в спину. И девушка, натянув самое беспечное выражение лица, которое только могла, сказала:       — Все нормально. Они часто тусуются неподалёку после пар и скорее всего не могли дозвониться, потому что у меня были занятия. Как и сказал Оскар, у нас там сейчас полный кавардак и все очень серьезно, поэтому это было срочно. Но я уже с ними связалась и мы все уладили. Правда, братец?       «Братец» так и застыл с улыбкой на лице. Он оказался в безвыходном положении. Переворачивать все вверх дном перед вылетом матери в ее важный рабочей поездке он ни за что бы не стал, а потому, за неимением другого выхода, лишь сдавленно кивнул.       — Хорошо, — ответила Эмелина, вполне удовлетворившись ответом.       — Кажется, нам пора, — вдруг возник дядя Адан, сверяясь с табло. И вся их процессия двинулась дальше.       Когда же они почти подошли к нужному терминалу, то увидели стойку с билетным контролем. Неподалеку стоял сотрудник охраны.              И здесь Ирен поняла, что это край.              Ее глаза смотрели, как девушка за стойкой регистрации вглядывалась в паспорт пассажира, потом в билет, сверяя их друг с другом, и только потом пропускала дальше, вручая в руки пассажира оторванную бумажку. Потом опять проверка паспорта, проверка билетов, отрыв контрольной полосы и проход, паспорт, проверка, проход. Рядом — охранник порядка. Он следит за тем, чтобы все шло как полагается, чтобы ни один нарушитель не улизнул от его взгляда. Чтобы проверка, высматривающая любое несоответствие, любую ложь продолжалась дальше.       Но что будет, если нарушителя все же поймают? Что будет, если буква на билете не совпадет с буквой на паспорте? Что, если часть длинного билета не вернется в руки пассажира, гарант того что он прошел проверку будет отсутствовать? Что сделает охранник порядка, стоящий рядом и подозрительно выискивающий в толпе симулянтов?       Голоса начали пропадать, картинка размываться. Ноги немели, а сердце отбивало такую чечетку, что еще чуть-чуть и полетели бы искры. И все люди, проходившие мимо, бросавшие свои косые взгляды вдруг разом собрались в одном месте. Все они, наигранно уставившиеся в экраны телефонов, занятые сумками, прощаниями, беседами за чашечкой кофе, поисками нужного терминала и своими делами, на самом деле косились на нее. Спина предательски ощущала на себе тяжесть сотни глаз, сверлящих ее макушку, полных презрения, недоверия. «Лгунья. Притворщица. Чужая». И вот опять, сквозь пелену, — эти вечно выпытывающие светлые глаза: «Какого дьявола с тобой творится?».        Оскар. «Мой брат. Мой вечно надоедливый, отстраненный, самодовольный старший брат. Ты всегда был рядом, и вместе с этим я никогда не ощущала твоего присутствия. Одновременно тень, и в то же время солнце в зимний день. Яркое, но холодное. Любезный, улыбчивый, отстраненный. Как и тогда, тебя и сейчас тут нет. Твое дряное беспокойство — еще один шанс покрасоваться своей ответственностью и озабоченностью перед матерью. Засунь себе его куда подальше, будь добр, и не вытаскивай пока не попросят».       Ирен ухватилась за самый конец этой внезапно мелькнувшей мысли. Вдох-выдох, светлый жакет впереди, ключи от машины с брелком бейсбольного клуба, чемодан, что-то говорящий дядя Адан, отвечающая мать, тыкающие в спину пальцы…       Что происходит? Что они говорят? Все смотрят. Все видят. «… Напишу когда приземлюсь…» В панике взгляд бегает по фону за спинами близких. Люди, чемоданы, звери, дети. Голова ничего не перегружена, связь теряется. Почему все так шумно, так громко? Так страшно, в груди так сжимает?       Боковое зрение замечает, как дядя Адан обнимает сестру, брат Ирен кивает на ее замечания. Она обращается к дочери. А за ее спиной — женщина в желтой куртке говорит по телефону, распинается, смеется, и вот миг — одна секунда, один оторванный билет, одно колыхание ветра. Один поворот глаз. На Ирен. Желтая куртка. Улыбка. Взгляд. Внутри что-то рухнуло, а до уха донеслось: «…оставайся у тети…». О чем речь? Кивок. Лгунья.       Это ад. Это бесполезно. Все становится только хуже. Скрежещущий страх оковывает все тело, руки холодеют, сконцентрироваться на словах невозможно. «Она все знает. Эта женщина, этот взгляд…» «Попалась» — говорит он, а мать говорит: «Я поговорила с дядей Аданом».       Знакомая куртка исчезает за копной знакомых волос. И вот уже в поле зрения — знакомое материнское лицо. Но почему оно так нахмурено? Брови сдвинуты, губы поджаты. И читается такое отчаянное смятение, недоговоренность. О, Ирен не в первый раз встречает эту комбинацию. За последние пару месяцев других реакций при ее виде у людей не возникало.       Разочарование. Обезоруживающее и бесповоротное.       Девушка даже усмехнулась. Оно добралось и до сюда. Последние слова матери утонули в шуме аэропорта. Да и ладно. Пропади оно все пропадом. И так ясно про что там было.       Объявили конец посадки.       Эмелина взялась за чемодан. Она коротко прикоснулась губами к щеке сына, потом Адана, и наклонилась к Ирен. Девушка почувствовала сладкие духи матери и запах благовоний, которые она обожала жечь. Холодные губы прикоснулись к коже и чуть растянулись в невеселой улыбке. Светлые глаза грустно посмотрели на дочь, а потом исчезли в глуби перехода. Брат и дядя Адан сказали пару слов на прощание.       Сквозь стекло аэропорта Ирен смотрела как белая птица набирает скорость и отрывается от земли. А Ирен останется в аэропорту, в этой коробке, в этой клетке собственного идиотизма и ничтожности.        Она барахталась во всех этих проблемах как птица в раскаленной черной смоле. А та остывает, склеивает перья и тащит тебя на дно, не дав прорваться. И чем больше ты пытаешься, чем больше рвешься на волю, тем быстрее черная вязь обволакивает тебя и смешивает с грязью. Она так устала бороться, так устала барахтаться в вареве из собственных страхов.       Когда девушка вышла из задумчивости, то обнаружила, что дядя Адан куда-то пропал. Рядом стоял брат. В его руках были ключи от ее машины. И по его лицу Ирен поняла — момент подловлен. Просто так ее не отпустят, и разговора по душам тут не избежать. Однако иррациональный страх, пробирающийся в легкие, еще давал о себе знать. Она знала, что и слова не сможет проронить, пока находится в таком состоянии, иначе просто сорвется к чертям. А рыдать в присутствии брата — за исключением событий прошедших месяцев сложно было придумать что-то более унизительное.       — Ирен, — подал голос Оскар. Она знала этот тон. Так обычно начинают свою речь деловые лица, когда пытаются навязать свои условия сотрудничества. — Последние месяцы…       — Ты знаешь какой цвет у Красного Моря?       Повисла тишина. Еще один самолет взмыл в небо. Где-то объявили посадку на рейс.       Послышался вздох и небольшое кашляние. Кажется, он согласился на эти правила.       — Такой же как и у остальных морей, наверное. Откуда я знаю.       — Неправда. Ты у нас всегда все знаешь, разве нет?       Металлическая птица начала поворот на взлетную полосу.       — Так какой?       — Полагаю, красный.       — И на что похож красный? — Оскар, стоявший сзади подошел к сестре и встал рядом. Они стояли и смотрели на аэродром.       — На хвост вон того самолета, он разворачивается, — Ирен немного помолчала, всматриваясь в хвост самолёта и, наконец, сделала выводы:       — Неправда.       — Что?       — Неправда, говорю. Врешь ты мне все, как и всегда, впрочем. То есть, если море называется Черным, думаешь оно и правда черного цвета?       Разворачивающийся самолет закончил движение и приготовился к разгону.       — Собственно, почему бы и нет. Вода в море черная, почему бы его еще так назвали?       — Вода разве бывает черного цвета?       — А что, думаешь, не подходит? — он повернулся к ней.       Девушка не отвечала. Оскар опять посмотрел на аэродром. Самолет там ожидал своей очереди.       — Я думаю, что это очень удобное объяснение того, чего ты на самом деле не знаешь, — протянула она наконец.       На этот раз помолчал парень.       — Я по крайней мере могу отличить одно от другого.       — На твоем месте, это была бы последняя вещь, в которой я была уверена.       — А на твоем месте я бы взялся за голову и не винил остальных и, в частности, своего брата, который не имеет к этому почти никакого отношения, в том, что произошло не по моей вине, — перехватил он, положив конец игре. Лайнер начал медленное движение по взлетной полосе, постепенно набирая скорость.       — Ну-ну. Интересно, по чьей? По моей, я так понимаю?       — Ирен, я не собираюсь сейчас вставать на какую-то сторону и разбираться в прошлом. Я…       — Хочешь сказать, ты даже не пытался понять, в чем дело? Ни про то, кто распускал слухи, ни про то, зачем он это делал, и как все узнали, что я и Рубен…       — Меня это все не интересует, понятно? Меня не касается кто с кем спал, целовался или менялся нижним бельем, — начинал закипать он по-немногу. Было видно, парень думает обо всем этом не первый день. — Я пытался уладить конфликт, если ты не заметила!       — Не интересует говоришь? Вообще-то должно, Оскар, еще как должно! Если ты не заметил, то твою сестру смешали с грязью и буквально чуть из жизни не выжали! И это ты называешь решением проблемы?!       — Перестань психовать. По крайней мере, я пытаюсь решить хоть что-то, разрываясь между семьей, твоими друзьями, учебой и СтудСоветом, когда все, что делаешь ты — уматываешься непонятно куда, а перед этим ставишь все на уши еще раз, сводя все, что я делаю, на нет, и пытаясь оправдать то одно, то другое!       — А ты не пытался хоть на секунду понять, зачем я это делаю, нет?! Ты даже не видишь, что происходит, что уже произошло. Ты вообще когда-нибудь был в состоянии взять и помочь по-настоящему хотя бы мне?!       — Я это сейчас и пытаюсь сделать, стоя в долбанном аэропорту и уговаривая тебя перестать заниматься непонятно чем, вернуться к нормальной жизни и заняться своими обязанностями, пока все не стало совсем плохо!       — Да твою мать, ты вообще что-ли не понимаешь ничего?! Ты можешь хоть раз побыть не собой, не Оскаром Вальенте, а… человеком! Моим братом! Разуй глаза, Оскар, все уже пошло к чертям!       Железная птица, между тем, стремительно неслась по аэродрому, готовая в любую секунду взмыть вверх. Ирен униматься не собиралась. Все то, что она так долго копила в себе теперь вырвалось наружу ужасающим ураганом, и ей не терпелось обрушить его со всей мощью на все, что попадалось под руку. Он хотел что-то вставить, но ее было уже не унять:       — Ты пытаешься казаться херовым всезнайкой, таким правильным, отстраненным и одновременно с этим ты только делаешь вид, что тебе не срать, когда тебе абсолютно пофиг на все, кроме своей персоны. Все, что тебя волнует — это ты сам и то, как бы твой хреновый образ идеального шугар-всезнающего педанта не развалился как буквально вся моя жизнь в данный момент! Даже сейчас ты торчишь тут, потому что чувствуешь эту свою долбанную обязанность быть идеальным, взрослым и организованным, и если бы не было ни матери, ни твоей гребаной репутации, ты бы вообще обо мне не вспомнил, разве не так?! Ты даже не пытался защитить меня, а изображал из себя ебаного пижона, боясь потерять лицо, когда ты был мне нужен, ясно?! Да, нужен, если для тебя это откровение! Потому что ты мой брат, если вдруг для тебя это, блять, еще что-то значит!!! — почти прокричала она во все горло.       Белоснежный лайнер с красным хвостом взмыл в небеса, взяв курс в неизвестные глубинные дали. Стремясь к плотным, кучевым облакам, маленькая металлическая птичка становилась все меньше, превращаясь в незначительную кляксу на широком полотне, в точку, которая вскоре исчезла совсем.       Они смотрели друг на друга в упор. С такого расстояния были видны ее опухшие глаза, треснувшие губы, замазанные темные круги под глазами. Из капюшона выглядывала немытая неделями копна чёрных густых волос — таких же, как и у самого братца. Наконец, тот взял себя в руки, отстранился, кашлянул и сказал:       — Ирен, я понимаю, что тебе не просто принять всю эту ситуацию, но если ты сейчас возьмёшь себя в руки, то… — начал он спокойным тоном, стараясь не глядеть по сторонам.       — Просто, блять, хватит, — перебила девушка и отвернулась. — Я все. Больше не могу. Прости, Оскар, но пожалуйста, не пиши мне больше. Оставь меня в покое, — «прости, Оскар». До чего она докатилась. Как противно. — Хочешь, скажи матери, мне посрать, — на последнем слове голос у нее сорвался. Девушка обогнула фигуру парня и пошла к выходу, поставив на этом точку.       — Эй, ты куда, дядя Адан же сейчас…       — Мне. Насрать, — смогла лишь кинуть она перед тем, как голос ее сорвался.       Оскар остался стоять на месте, очевидно предпочтя дождаться дядю, чем бегать за сестрой по всему зданию и устраивать разборки. Он смотрел вслед ее стремящейся уверенной походке. Далеко не такой, как лицо девушки в этот момент, которое, к большому счастью, он не успел увидеть.       В лёгких саднило, в горле стоял ком. Она вышла из аэропорта. Села на автобус-экспресс и потом поняла, что у нее с собой ни гроша, вообще ничего, чтобы оплатить проезд. Спряталась на заднем сиденье и прислонила лоб к холодному стеклу. Закапал дождь. На соседнем сиденье заревел ребенок. Кто-то спереди ссорился из-за стоящего поперек дороги велосипеда. И все это эхом отозвалось у нее внутри, где сейчас остались одни опалённые руины. Наверное, дядя Адан уже нашел брата и тот ему все рассказал. Вот и еще одна жирная капля на птичье оперение.       Автобус остановился. Двери захлопнулись. Кто-то толкнул ее в плечо.       Контролер.       Достать бы где-нибудь пистолет. Кого застрелить, правда, — себя или его?       — Документы есть?       — Нет, — «Что будет, если нарушителя все же поймают?», «Попалась». Мужчина в фуражке увидел, как руки у девушки в капюшоне затряслись и уже не переставали этого делать ни на миг. Ни пока доехали до конечной станции для оформления протокола, ни пока просидели в очереди, ни когда выписывали штраф (интересно, кто будет за него платить).       В итоге девушка стоит посреди абсолютно незнакомой улицы, промокшая до нитки, с разряженным телефоном, без гроша в кармане и малейшего понятия что ей дальше делать со своей никчёмной развалившейся жизнью. Сил у нее уже не было ни на что. Она села на ближайшую скамейку и заплакала. Ирен Вальенте просто разревелась от отчаянья, бессилия, жгучей ненависти ко всем и самой себе. И единственный, кто это видел — холодный осенний проливной дождь, скрывающий и отчаянье, и слезы, и последние лучи пробивающегося солнца.                     «Денек, конечно, выдался тот еще» — подумал Мартин, садясь в машину. Он уместил портфель с документами по практике на сиденье рядом, кинув зонт вниз, и оценил ситуацию на дороге. Пробки были жуткие, а дождь не переставал идти вот уже около двух часов. За лобовым стеклом показалось лишь слегка светлеющее небо.       Голова была забита огромным списком дел, которые решились сегодня, и еще одним — побольше, которые только предстоит начать. Дома все тоже было не очень гладко. Жена в последнее время ходила по дому так, словно хотела дать кому-нибудь половником по лбу из-за ее сотрудников, которые не разобрались в последних трендах дизайна, а дочь совсем зарылась в учебу из-за предстоящих экзаменов. Да и у него самого на работе был полный завал — начало года и куча административных вопросов. Тем не менее, она ему действительно нравилась и за исключением случаев, когда приходилось иметь дело с сильным ветром и непрекращающимся дождем, наука и преподавание были ему по душе.       Думая обо всем этом, он завел машину, но опять остановился, проехав всего пару метров. Лило и правда сильно, неудивительно, что все решили поскорее доехать до дома.       На улице не было ни души, а скамейки неподалеку от дороги стояли совсем пустые. Хотя, подождите секунду. Мужчина вынул очки из внутреннего кармана пиджака, чуть прищурился и различил женскую фигуру, сидящую на одной из них. Вот ведь люди бывают, простудится же девушка, совсем молодая на вид. Он пригляделся еще немного, и увидел лицо: бледная кожа, прямой нос, черные волосы. Хм, этот профиль с четко очерченной линией губ… ему кажется, или где-то он уже его видел?       Незнакомка повернула голову вверх, и Мартин с удивлением и трудом опознал в ней Ирен Вальенте, одну из студенток, у которой он вел в прошлом году. Уж кого-кого, а эту молодую особу в Колледже знает любой. Однако привычный образ, всегда излучавший уверенность и самодовольство, в корне отличался от поникшей фигуры на лавке. На столько, что даже Мартин слегла опешил. Немыслимо! Не может быть такого, чтобы это и в самом деле была она!       Однако когда ветер ударил с новой силой, мужчина понял, что уехать со спокойной душой просто не сможет. Он достал зонт и вышел из машины на улицу, где хлестал ветер и лило как из ведра.       — Ирен! — окликнул Мартин. Он вдруг заметил, что толстовка на ней промокла до нитки и ужаснулся. — Боже правый! Да Вы вся холодная и промокшая! Нельзя же доводить себя до такого состояния, Вы меня слышите? — В том, что это была именно Ирен, он уже не сомневался. Однако та скорее напоминала сломанную куклу, которую кто-то бросил. Она медленно перевела взгляд на преподавателя. Судя по всему, ей понадобилось время, чтобы соединить лицо перед собой и собственный разум.       — Профессор Мартин? Я… не ожидала Вас встретить, — сказала девушка заторможено. Она даже не оглядела знакомого, а просто устаивалась на его лицо безразличными затуманенными глазами.       Мартин укрыл их обоих зонтом.       — Уж я-то как не ожидал! Вы почему сидите на скамейке в проливной дождь и без зонта? Вы же вся мокрая насквозь!       На это девушка лишь повернула голову и помолчала пару секунд, прежде чем ответить. Даже так, живым человеком ее можно было назвать очень с большой натяжкой. Ирен Вальенте, которую знал Мартин, сказала бы что-то вроде: «Хочу и сижу, законом не запрещено. Вам-то какое дело». Но девушка промямлила лишь:       — Не знаю, вот посидеть решила… А Вы?       — Да практику студенческую оформлял неподалеку, да и не это сейчас важно, Вы же простудитесь!       — Наверное, — снова сказала она потерянно и замолчала.       Он хотел сказать что-то еще, но не знал что ответить, и лишь вновь взволнованно осмотрел ее. О не знал, как можно помочь человеку в таком состоянии. Наконец, мужчина нашелся и осторожно спросил:       — Вам есть куда идти?       Ирен вновь посмотрела на него, пожала плечами и под нос снова пробурчала: «Наверное». По лбу все еще стекала вода.       От этого вида грудь у Мартина с жалостью сжалась. Оставить ее тут, сидящую в одиночестве, он не мог и решил взять инициативу в свои руки:       — Так, знаете что, пойдемте со мной, у меня тут машина неподалеку. Идемте-идемте, я настаиваю! У меня сердце будет не на месте, если с Вами что-то случится. Хотя бы довезу Вас до дома, Вы же совсем окоченеете! — девушка встала без особых раздумий, она кажется вообще мало понимала смысла слов профессора, от чего тому стало еще более не по себе. Они тронулись в путь.       Пробка понемногу начала рассасываться, в теплой кабине стояла тишина. Сначала Мартин подумал о том, что вместо него в свою машину ее мог заманить кто угодно, и иметь совсем другие намерения. И девушка с легкостью дала бы себя увести, в этом он сейчас не сомневался. Пока он успокаивал сам себя, что имеет исключительно благие побуждения и надеялся, что его пассажирка не подумает ничего лишнего, та, казалось, немного приходила в себя. Самой себе Ирен напоминала одичавшего хромого вепря, которого неожиданно почесали за ушком.       — Давайте я рюкзак на заднее сиденье поставлю, а то там промокло все наверное, — нарушил тишину Мартин.       — Да нечему, он пустой, — отозвалась девушка негромко.        Мужчина нахмурился.       — Даже телефона с собой нет?       Девушка вынула из штанов мокрое устройство. После нажатия кнопки экран никак не среагировал, даже не выдал значок разряженной батареи.       — Сломался. Вода попала, наверное.       — А родные не будут Вас искать?       — Не будут.       — Да как же так, дать Вам позвонить, может?       — Не надо.       — У Вас руки дрожат, давайте я потеплее сделаю, — он покрутил колесико. Потом снова осмотрел пассажирку и понял, что, наверное, одним колёсиком тут не обойтись. Ту всю била мелкая дрожь, а черные размазанные по лицу ручьи давали понять что тут все очень серьезно.       На заднем сиденье у него лежала куртка. Девушка робко и заторможенно натянула ее на плечи, помолчала и потом пробурчала «Спасибо»       — Вы где живете хотя бы? — девушка назвала адрес тети. — Ничего себе, как Вас только занесло сюда. Далековато, конечно, хотя я живу по пути. У меня правда, дела еще сегодня есть, но давайте я хотя бы Вас чаем напою и дам во что переодеться, а то дрожите как осиновый лист. У моей дочери точно должно что-нибудь найтись.       — Повезло ей с Вами, — тихо сказала Ирен.       — Да что Вы! — чуть улыбнулся он, чуть подправив свою коричневую шевелюру. Мартин понимал, что скорее всего, ей нужно с кем-нибудь поговорить, но как это сделать из себя хорошего собеседника в такой ситуации плохо себе представлял. В его голове уже несколько раз возникала мысль позвонить в Колледж, чтобы узнать контакты ее родных, но мужчина смутно осознавал, что этого делать не стоит. Он почесал пальцем у глаза:       — Меня и дома-то из-за работы увидеть сложно. Грузят всякими бумагами…       — Ну студентам Вы нравитесь, думаю, ваша дочь такого же мнения.       — Правда? Приятно слышать, тоже на это надеюсь. Хотя ее, кажется, книжки больше интересуют. Она все время в делах, олимпиадах, вот скоро еще одна, да и вступительные на носу, надо готовиться. Точно по моим стопам пойдет, наверняка профессором станет.       — Хорошо, когда у человека есть мотивация и поддержка, — заметила тихо Ирен.       — Да сказать по правде, я у нее тоже многому учусь. Когда есть время, конечно. Я порой расстраиваюсь из-за всяких пустяков на работе, то тут кто-то что-то сказал, то там опять что-то поменяли. Она ко мне как-то подошла, я ей рассказываю, что вот, мол, дали программу, а как по ней преподавать — одному Богу известно! А она так холодно, спокойно к этому отнеслась и немного удивилась почему я так об этом беспокоюсь. Я говорю — ну как же, мне же преподавать, что студенты скажут, вдруг часов учебных не хватит. Она так вздыхает и спрашивает: «Ты можешь это изменить?». Я говорю — «Нет». «Совсем никак?» — «Совсем». «Ну и зачем беспокоиться о том, на что ты не в силах повлиять, оно же от этого не сдвинется», — Мартин нахмурился. — Это завело меня в логический тупик. Больше я об учебных планах не беспокоюсь. Даже не знаю почему, но я будто заразился ее спокойствием, как рукой все стянуло, такая вот история…       Мартин замолчал, почувствовав себя немного глупо, но рассказать первую пришедшую к нему в голову историю - это все, что он смог сообразить. Ирен хмыкнула и поерзала на кресле. Она немного согревалась, и разговор с преподавателем и правда немного ее отвлек. Она даже не знала, знает ли он о ее пропусках или о скандале в колледже, но тот не давал на это ни малейшего намека.       Так они и ехали, просто сидели и болтали о жизни, о его семье. Ну, говорил, правда, в основном дон Мартин, а она скорее выступала в роли комментатора, который подстегивал интервьюера на новые темы своими порой невнятными бурчаниями. Мужчина многое еще чего говорил про свою дочь. Было видно, что он очень ее любил, и даже в какой-то степени лелеял. Говорил, что она умница, целеустремленная, отличница, точно пойдет в науку, и что «он всегда это знал». Рассказывал, что как-то в школе у них подрались какие-то хулиганы, которых ей пришлось оттаскивать за волосы, чтобы те не вцепились в ее подружку, которая очень некстати там оказалась. После этого она пришла домой, села, надулась и сказала: «Мальчики тупые». Это был единственный раз, когда они с женой видели ее такой злой. Потом эти самые мальчики бегали за ней, но та решительно не понимала, как на них можно было тратить свое время и предпочла растительный мир биосферы и размножение амеб в условиях неблагоприятного климата по биологии их увлекательному обществу.       Ирен слушала эти истории и слегка улыбнулась. Хотя бы у кого-то в этом мире все было хорошо, и не за счет кого-то другого. Она действительно отвлеклась, рассказы Мартина послужили ей спасительной шлюпкой, на которой она лавировала между историями как волнами. Лишь на секунду у нее в голове на пути возник айсберг: вспомнились сказанные матерью утром слова: «оставайся у тети», но потом она снова влилась в реку повествования. Однако, в конце концов, каждая лодка рано или поздно достигает берега, и разговор невольно коснулся самой Ирен.       — Ваша жизнь, профэ, отличается от моей. А я совсем не похожа на Вашу дочь. Я не умею так хладнокровно решать проблемы, просто теряюсь в собственных ошибках и плохо контролирую свое настроение. Я импульсивна, а жизнь моя больше напоминает импровизацию, чем выстроенный план. Я уже не понимаю, хорошо это или плохо, но Вы сами знаете, со мной сложно совладать. Я как рыба, которая постоянно выскальзывает в воду из рук рыбака.       Мартин немного подумал и сказал:       — «Всякий раз когда душа устремляется туда, где сияют истина и бытие, она воспринимает их и познаёт, что показывает ее разумность. Когда же она уклоняется в область смешения с мраком, возникновения и уничтожения, она тупеет, становится подверженной мнениям, меняет их и так и этак, и кажется что она лишилась ума».       Ирен фыркнула. Она успела подзабыть, что разговаривает с профессором:       — Тупеет и лишается ума. Как метко подмечено, хоть я и не поняла почти ничего. Кто это сказал вообще?       — Платон.       — Отлично, а есть перевод с древнегреческого на человеческий?       — Ну вообще, в трактате речь шла о том, что способность, которой обладает зрение, существует лишь благодаря Солнцу. Солнце не есть зрение, хотя оно и является причиной зрения, но само зрение его видит. При свете дня ты легко можешь различить цвет предметов вокруг, но не те, что находятся в темноте. Тогда тебе приходится щуриться, пытаться то-то разглядеть будто ты слепой. В темноте человека можно принять за слепого, невидящего. Будто его глаза не в порядке.       — Ну… наверное, да.       — Между тем ты отчётливо видишь предметы, освещённые солнцем: это показывает что зрение в порядке.       — А если зрение не в порядке, и ты не можешь видеть предметы такими, какими они есть? Что тогда делать? Что делать, если истины нет, если не можешь отличить правду от заблуждения? — спросила она, уставившись на Мартина, будто сейчас от его ответа зависело все на этом свете.       — На самом деле там говорилось про благо и ум, но конкретно в нашем контексте дальнейшего вывода это не меняет, — просто сказал мужчина, поворачивая руль.       — И какой будет вывод? — с нетерпением спросила она.       — А разве не ясно? Значит, чтобы ясно видеть, поддаться «истине и бытию», а не «мраку и сумасшествию», нужно найти свет. А свет есть там, где есть Солнце.       Девушка примолкла, пытаясь вникнуть в его слова. Меж тем профессор вновь развернул лицо к Ирен и весело сверкнул своими карими глазами:       — Найдите своё Солнце, Ирен.       Она озадаченно оперлась о спинку сиденья. Солнце. Было ли в ее жизни что-то, похожее на солнце? Где его искать? Солнце.       Через лобовое стекло девушка вновь посмотрела в небо, которое начало понемногу рассеиваться. Светило кокетливо выглядывало из-за пушистого облачка, словно хихикая и пытаясь чем-то поделиться. «Ну и чего выглядываешь? Скажи уже что-нибудь, на тебя надежды возлагают. Я уже все, что могла сделала. Или нет?». Хочет ли она и дальше продолжать этот ночной кошмар? Хочет ли и дальше смешивать себя с помоями каждый день, и вновь и вновь прокручивать в голове одни и те же фразы, слова, людей. Хочет ли она найти свое Солнце? Где та крутая Ирен, которую все знают, к которой привыкла она сама?       — Кстати, профэ, а мы будем проходить Платона?       — Вы его уже прошли.       — Когда? Разве? Я бы точно запомнила, такие вещи толкает!       Мартина, кажется, это очень повеселило.       — Ну, полагаю, про свою идеально написанную экзаменационную работу в сорок страниц, с идеальным анализом и обширным списком литературы на тему «Онтология Платона: бытие или идея» и пометкой «Ирен, не забудь прочитать!!! Тот-самый Оскар» которая была сдана мне в конце прошлого семестре, Вы упомянуть забыли?       — А, ой…       Они доехали до красивого многоэтажного дома, поднялись на пятый этаж. Когда Ирен вошла в квартиру, то увидела дорогие обои, но острые углы, дубовые шкафы и много-много книг. В доме не было ни души. В прихожей висело несколько женских пальто, в том числе одно, которое показалось ей смутно знакомым.       Мартин прошел вглубь квартиры, и, казалось, нашел что-то подходящее. Он позвал девушку и, выходя в коридор, вручил ей в руки толстовку. «Переодевайтесь, я поставлю чай» — бросил он.       Ирен осталась наедине с просторной комнатой. Войдя в помещение, она окунулась в легкий привкус кедра. Мягкая кровать с цветочным узором и напротив, письменный стол — аккуратный, но с трудом удерживающий в себе ураган учебников, книг, заметок, тетрадок. Слева — дубовый крепкий шкаф, наглухо закрытый.       Ирен осторожно прошла к столу и оглянулась. Перед ней простиралось рабочее место, за которым, как видно, проводились десятки часов. Заметки были расклеены везде, книжки хоть и занимали все пространство, но были аккуратно уложены в длиннющие стопки. Это место — стол и кресло за ним, было похоже на маленькое царство, за которым кто-то упрямо прятался от остального мира, вгрызаясь в гранит науки с ошеломляющей силой.       Ирен подошла ближе и коснулась гладкого дерева, провела пальцами по поверхности стола, мышке компьютера рядом, той самой, которой пользовались каждый день, ища что-то в Интернете. Потом ноготь с истершимся черным лаком скользнул дальше, к учебнику по экономике, другая рука облокотилась на мягкую спинку стула. Подушечка указательного пальца задержалась, а потом приоткрыла обложку пособия, отчего то издало мягкий хрустящий звук, прошлась по чуть истрепанным уголкам страниц, ярким гладким закладкам и неровным линиям карандашом. Где-то рукописные буквы были ровные, где-то усердные, где-то плавно умещались в интервал, а где-то скакали вверх-вниз. Смешная «О» как шестерка, красивый размах заглавной.       Голубые глаза оторвались от бумаг и поднялись выше — их встретили корешки по юриспруденции — такие знакомые, даже родные, которые изо дня в день держишь в руках. Все было усеяно именами профессоров, полки ломились от томов.       — Ты и правда можешь удивлять…       На стенке под ними — доска с пометками. Что-то написано впопыхах, где-то строчка улетала вверх:       «Проект по астрономии!!!», «Узнать про курсы», «18:00 соц.». «повторить итальянский к пт», «Собрание комитета по студинтеграции», «преступление — противоправное деяние, несущее вред…».       Ирен посмотрела на бумажку и коснулась кончиком указательного пальца неровной поверхности, там, где было написано слово «вред». На столе лежала та самая черная ручка, которой выводилась записка. Девушка осторожно взяла ее, повертела в руках и сняла колпачок, а потом подписала на желтом листке: «противоправное виновное деяние…». А чтобы озадачить девочку еще больше, внизу нарисовала небольшой вагончик. Получилось коряво, но довольно неплохо, Ирен это позабавило.       Она вдруг представила как старательно клеились нежными руками эти заметки, как глаза поднимались на них каждый день, сверялись, повторялись, как они срывались и складывались вон в ту стопку слева.       И не только тут, везде.        Этот чуть приоткрытый ящик, оставленный блеск для губ, две черные ручки у компьютерной мышки, неровная стопка книг на боку стола, духи на прикроватном столике, заправленная кровать и складки на ней, помнящие как на нее клали одежду, картина моря на стене… Везде была она. Та самая девушка, что строила учеников как солдат и выигрывала олимпиады, успокаивала отца и делала проекты по астрономии, читала экономику и от которой веяло кедром со сладким кофе, которая кричала в метро, чтобы узнать ее имя и даже не думала о последствиях.       «Айва Кармона. Не думай, что я не поняла, что это ты» — подумала Ирен и ухмыльнулась. «Прости за это маленькое вторжение, Айва, больше не буду, обещаю».       В этот момент девушка шутливо загадала одно желание, которое, она почему-то была уверена, обязательно сбудется.       Вернувшись домой на такси, Ирен вошла в дом, нашла в пакете на столе свое любимое фисташковое мороженое. Потом укуталась в одеяло и перед сном долго вдыхала аромат кедра, исходящий от мягкой белой ткани кофты. Каким-то неведомым образом, который девушка не очень-то силилась разгадать, она осталась на ней когда та ложилась в кровать.       Ирен еще никогда не спала так спокойно.