Берег красного моря

      Жесткая щетина, напоминавшая усы преподавателя по экономике, колко защекотала пальцы. Запах краски, растворителей, ломтиков рифленой бумаги и вдохновленного отшельничества остановился где-то в трахеях, не давая вздохнуть полной грудью и нарушить архитектуру порядка. Участливо-безразличными белыми глазами смотрели со своих полок Давид, Сократ и Диана, а цветочные поля деревянных паркетов на ножках навевали несуществующие воспоминания о вальсировавших кистях. Дневной сумрак помещения охлаждал душу.       Много чего из этих образов не существовало на самом деле, а было лишь послевкусием в голове Айвы. Не было там и малейшего желания интересоваться «довольно популярным художественным клубом среди студентов». Но стоило Ноэль упомянуть об этом, воскресив в ее памяти существующие в этот раз ассоциации, да и ещё как назло указав на дверь по правую руку, заставив Кармону почувствовать эту глубину знакомого пространства за невзрачной табличкой «А301», как они уже оказались внутри.       Сначала недоверчиво и отстраненно, но позже наращивая темп и перестав представлять, что размалёванные палитры и жестяные банки с залежами краски под ободком и впрямь были экспонатами в музее, Кармона проходила среди рядов, заглядывала на полки, бегло-внимательно перебирала стопку работ в углу.       Они были довольно… неплохи. Правда, на одной из работ, где красовался набросок городского пейзажа, куда-то не туда уехала перспектива. А на другой, где автор явно пытался создать сложный серый, у зеленого потерялись белила. При мысли о просящейся ветке дерева или темноте неба она почувствовала, как у нее чешутся руки. Так и напрашивалось это легкое пятно, да даже мазка было бы достаточно, всего одной линии в этом уголочке и как заиграл бы тот кустарник в другой стороне, как бы оттенил бы он тот ручей, который так хорошо расположился у берез… вот прямо…       — Хоть бери и рисуй, — сказала задумчиво Ноэль на той стороне.       Айва оторвалась от лесного пейзажа и посмотрела на девушку.       — …Что? Извини, я не расслышала.       Борджиа перевела взгляд на лист в ее руках и потупилась.       — Да ничего.       — Ты что-то про клуб говорила? — настояла Айва и перевернула лист и увидела подпись. Но имя и фамилия сразу же растворились в памяти, ничего ей не сказав.       — Просто хотела сказать, что сюда не надо записываться. Просто приходишь и рисуешь когда хочешь, так что ближе к концу недели тут многолюдно.       — Прямо так? А ты мне что-то про шахматы говорила и про то, что там места на запись ограничены, — проговорила Кармона, всматриваясь в кору масляной краски, и пытаясь понять как автор добился такого эффекта, — Тогда тут как так получилось? — она словила луч света и посмотрела под углом, подняв руки с листком вверх. Этот плавный переход с абсолютно холодного к столько нежному и теплому был настоящей загадкой.       — Э, ну… раньше тут тоже так было. Но потом Попечительский Совет решил профинансировать кружок, — она помолчала. — Ману решил проявить инициативу. Для колледжа, — кажется, она напряженно смотрела ей куда-то между лопаток. Голос был нетвердым.       Следующие пару секунд в аудитории слышались только мелкие шажки Айвы в попытках поймать правильное направление света.       — Понятно, — ответила та и опустила руки с листком. Потом сложила его вместе с остальными и отрывисто перевела хищный взгляд на баночки с красками по другую сторону прохода, — Кстати, ты мне так и не сказала, — рука опустилась на мозаику акварели. В ящике у нее дома лежала точно такой же набор. Это была та же фирма, те же цвета и размер. Ей на секунду показалось, что вид этого красочного мультиколора и густой запах красителей возвращал ее куда-то далеко в беззаботное прошлое. Палец коснулся затвердевшей кашицы.       — Не сказала что? — прощебетала Ноэль, постукивая каблуками где-то сзади.       Кармона взяла в руки акварель.       Даже эта дырка вместо красного оттенка была чем-то похожа на дырку в ее собственном наборе. Она нахмурилась и всмотрелась в края краски, удивившись, что все еще помнит очертания использованного цвета, пылившегося в нижнем ящике ее тумбы вот уже с добрый пятак лет. Так давно это было.       — Почему бродишь тут в одиночестве, — она с материнской осторожностью провела большим пальцем по цветастому разводу на крышке.       Ноэль обернулась и посмотрела на застывшую фигуру девушки, которая склонилась над палитрой с каким-то отреченным видом. В комнате ненадолго повисла тишина, а потом птичье щебетание взяло нижний регистр. Голос ее сделался серьезным, а сама она перевела взгляд миндальных глаз на большую громоздкую раму у стены, имитированную под золото, багет которой привлекал свое внимание издалека.       — У меня не особо много друзей на самом деле. Да и вообще их нет почти, не только тут.       Айва нахмурилась и обернулась на голос, неожиданно вдруг опустившийся на добротную половину октавы.       — Всмысле? Как это? А… как же вечеринка на той неделе? Туда ведь съехалось полгорода, ты ее устраивала, разве нет? — Ноэль пожала плечами, стоя к собеседнице вполоборота.       — Ну, да. Вроде того, — она немного помолчала. — Хотя меня скорее об этом попросили. Да и приехали все не ко мне, а просто чтобы повеселиться. Ну и поглазеть на наш помпезный особняк, так что сложно принять это за показатель.       Ноэль всмотрелась в фактуру дерева. Маленькие ручки сцепились сзади, и ее миниатюрная фигурка в черных туфлях из последней дизайнерской коллекции немного покачалась. На лице появилась уже знакомая обнадёживающая улыбка.       — Но ты ведь общаешься с кем-то из колледжа раз тебя тут почти все знают. Я видела несколько старшекурсников рядом с тобой в тот раз, — осторожно проговорила Кармона, отложив палитру. Маленькая Борджиа вздохнула:       — Это были знакомые брата. И да, они знали меня. Как сестру моего брата. И в группе моей меня тоже знают как богатую сестру моего брата, который тут популярнее чем группа Квин в конце семидесятых, — выдала она, отвернувшись. — Они вообще-то хорошие ребята и с ними бывает интересно, — она кинула последний взгляд на золотую краску на обветшалом дереве и развернулась к собеседнице, слегка улыбнувшись. — Но говоря твоим языком, то есть прямо: люди видят во мне удобный способ познакомиться с моим братом или приблизиться к семье, потому любезничают. Мне приятны комплименты в мой адрес, но… не думаю, что их можно назвать друзьями, да и по именам я не знаю тут почти никого, — сказала она с улыбкой. Айва вскинула брови. Ноэль и правда казалась ребенком, а ее голос и то, как она сейчас мяла пальцы — не добавляло пару лет к ее внешнему виду. Возможно, в душе она и правда была им — этого Кармона не знала, но зато теперь точно знала то, что у Борджии и правда был деловой семейный задаток, и наивной та отнюдь не была. И эти большие глаза видели и понимали куда больше, чем можно было подумать, ну а проницательности в ней тоже оказалось куда больше, чем кто-либо мог предполагать.       Словом, та была почти полным антиподом Нерии Коры.       Кармона это оценила. Как и то, что Ноэль не собиралась делать вид, то ей нравится окружать себя удобной шалью из льстецов, и предпочла одиночество фальши. Хотя, конечно, как все обстояло на самом деле она тоже не знала.       — Считаешь, что я веду себя высокомерно? — спросила Ноэль с ноткой грусти. Айва ещё раз посмотрела на акварель на столике и немного улыбнулась.       — На самом деле совсем нет. Сказать по правде, я в какой-то мере сама такая. Из подруг у меня только Нери, хотя сейчас… наверное, даже в этом я уже не очень уверена, так что это не считается. А люди, с которыми я общаюсь в школе, — она осеклась, пытаясь подобрать слова и понять, как озвучить то, что чувствует.       — Тебе не особо с ними интересно, и они не совсем тебя понимают? — попыталась предугадать та. Айва поджала губы и вновь словила себя на мысли, что открывается почти незнакомому человеку, да ещё кому — сестре какого-то богача, который найдёт любой предлог, чтобы подложить ей свинью. Но в последнее время ей было жутко скверно на душе.       А мать и подруга, которых она всегда считала самыми близкими людьми, которым можно доверить все, вдруг стали совсем чужими.       Еще один принцип, плотина которого сломалась в присутствии девушки той ночью, не собирался останавливать реку нахлынувшего откровения.       — В общем-то, да. Порой я просто смотрю на них и понимаю, что мы, в сущности, совсем разные люди, а школа это единственное, что нас объединяет, а кроме нее у нас даже нет тем для разговора. Они на самом деле смешные, у них забавные шутки, они хорошо ко мне относятся, но… не знаю. Возможно, я просто бешусь от какой-то надоедливой мелочи, сама не знаю какой, — сказала она и тут же об этом пожалела, но Ноэль тепло на это улыбнулась.       — Ну, порой кавардак это даже хорошо, помогает смотреть на привычные вещи с разных углов, — она подошла к одной из начатых кем-то картин и посмотрела на полотно. Как краем глаза заметила Кармона, автор пытался сымитировать стиль Босха. Не сказать, чтобы слишком умело. — «Я всего лишь пытался жить с тем, что само рвалось из меня наружу, так почему же это было так трудно?». А путь к самому себе это всегда непросто. Может, твоих друзей это тоже касается, как думаешь? — проговорила Борджиа.       — Может, ты и правда права. Недавно я поняла, что не понимаю, о чем они разговаривают, хотя дружу с ними больше четырех лет. И что тема парней, о которой постоянно разговаривают они и Нери мне вообще неинтересна, а я даже не знаю о чем еще они могут говорить, — пояснила как бы между делом и невесело усмехнулась, а потом поджала губы. — Я говорю слишком много и много отвратительного, да? Черт, я знаю, что да.       — Нет, совсем не отвратительно, — покачала девушка головой. — Ты просто пытаешься задать вопрос там, где раньше он не возникал, и это нормально. Я бы даже сказала полезно, а в полезном нет ничего отвратительного. Если ты чувствуешь, что тебе что-то не нравится, так зачем насильно заставлять себя делать это?       Кармона пожала плечами. Она понурила голову, и ковырнула пальцем занозу в столе. Потом задела стоящую рядом палитру и взяла ее в руки, оценила цвета под солнечным светом.       — Потому что не всегда есть возможность отдаться тому, что нравится.       Ноэль проследила за ней, а потом тоже опустила голову, встретившись со своими носками взглядом.       — Это да. Но иногда мы просто боимся, что то, что нам нравится, собьет нас с привычного пути. А когда мы поймем, что тратили столько времени и сил на терпение чего-то неприятного но стабильного, то это новое, что на самом деле откликается где-то внутри, просто пугает нас. И мы забраковываем это как что-то сложное, опасное, чтобы просто не начинать сожалеть о том, что полжизни ходили с собственноручно завязанными глазами и руками.       Айва, пытаясь вникнуть, немного ошеломленно кивнула головой.       — Глубоко. Это ты тоже где-то вычитала, да? — на это Борджиа снова немного покраснела. — Но спасибо. Мне и правда стоит над этим подумать.       — Ты тоже любишь читать?       — Ну, в «Политике» Аристотеля и в судебных речах Кони будет, конечно, поменьше лирики, но мне нравится.       — Это многое о тебе говорит, — сказала Ноэль. — Я читала Аристотеля, но все же сошлась на том, что мне по душе что-то более… новое и художественное.       — Художественное, — улыбнулась Айва. — Со всем художественным у меня в жизни как-то не заладилось. Но греки и юристы: я всегда буду говорить о том, что они всегда будут актуальны, кто бы ни пытался убедить меня в обратном.       — Хах, я и не пытаюсь, — Ноэль улыбнулась и кратко провела взглядом по комнате и остановилась на палитре в руках Айвы. — Просто думаю, что есть и другая категория авторов, которая будет тебе невероятно полезна, — сказала она.       Кармона улыбнулась. Она положила пластмассовую панельку к остальным и вышла из-за стеллажа.       Возможно, проблема была и правда в том, что в своей жизненной библиотеке она упустила целый отсек, который постоянно находился у неё на виду? Или просто замкнулась как схема в учебниках по физике, оградившись пятеркой авторов в поле зрения, упустив даже возможность существования совсем иного жанра? Айва не знала.       Жизнь ее продолжала принимать сигналы бедствия после шторма, и хотя на первый взгляд могло показаться, что ее внутреннее море и течение суток вновь стали гладкими, как отпаренная простыня, настоящие последствия только начинали набирать обороты. Кармона посмотрела на свою собеседницу, ставшей очевидцем, ставшей сигналом бедствия. А те всегда разрезали сиреной тишину, когда кому-то нужна была помощь.       Что-ж, кажется, и малышка Ноэль была героиней своей собственной трагедии, из которой отчаянно искала путь в спокойную реальность.       — Ну, по крайней мере на счет парней можешь не волноваться. Со мной Эдварда Каллена Стеффани Майер или Джека Доусона из «Титаника» ты обсуждать точно не будешь, — сказала Борджиа напоследок.       Айва усмехнулась. «Невероятная проницательность» — подумала она снова. Ей полегчало.       Они оказались в большом заваленном помещении, чем-то напоминавший склад. Девушки осмотрелись: тут хранились не только целые стопки красок и карандашей, но и работы студентов прошлых годов. Некоторые из них были полноценными полотнами и заборчиком стояли в углу, накрытые тканью. Другие большими картотеками хранились на пыльных стеллажах, расставленных по всей площади комнаты. Были и целые мольберты, которые все еще таили надежду на то, чтобы увидеть свет.       Пыльный стенд открытой лекции два года назад привлек внимание Ноэль. Айва же переступила через стопку картона на полу и завернула за угол, где на длинном стеллаже толпились ряды картин. Они стояли изнанкой к ее лицу, и судя по датам на обратной стороне, ближайшие из них были написаны совсем недавно, только в прошлом году. Там же были обозначены имена, но и они ничего ей не говорили. Она поочередно стала выдвигать небольшие полотна, двигаясь к более старым работам.       Писали разное. Котов, людей, пейзажи, натюрморты. Хорошие и не очень, много и не особо. Она перебирала имена и фамилии, встречая Крис, Изабеллу, Агату. Перед ней пестрили апельсины, бесконечные лики того же Давида, серость будней.       Она осмотрела несколько вариантов с незнакомыми именами и на следующей картине вдруг наткнулась на некую Терезу Маркес-и-Паулу. Злополучный туалет на вечеринке Мануэля вспыхнул в памяти: один из голосов упоминал это имя. Однако она не совсем была уверена, что именно эта Тереза имелась ввиду, это вполне могла быть тезка.       На картине Терезы Маркес-и-Паулы были изображены ветки акации. Писалась картина гуашью: очень академично, аккуратно и старательно. Композиция была закрытая, все внимание обращено в центр, где цветковые кисти белели на фоне густой зелени листьев. Краски подбирались тщательно, переходы делались осторожно. «Красиво» — подумала Айва, но больше слов ей на ум не пришло.       Она окинула взглядом следующую работу с натюрмортом и потом встретила еще одно знакомое имя.       Марита Кабальеро пыталась изобразить девушку в ярком платье, скучающую на фоне высокого дерева. Присмотревшись к белым мазкам на фоне зеленого цвета, обозначающего листья, она вдруг задалась вопросом: а не была ли эта та же акация, нарисованная Терезой? Айва зашла с обратной стороны: так, чтобы перебирать полотна лицевой стороной и наглядно увидеть разницу. Однако после минутного сравнения, это занятие ей наскучило и она решила оставить эту загадку неразгаданной и задвинула сеньорит Маркес-и-Паулу и Кабальеру обратно. Просмотрев еще три не особо ярких композиции, она окинула взглядом последний экземпляр, ожидая там увидеть что-то такое же невзрачное, и хотела уже оставить этот стеллаж, окликнув Ноэль, но вдруг остановилась.       Остановилась на месте, медленно поворачивая довольно большое полотно к себе и освобождая его от покрывающей ткани.       Ветки акации, скучающие девушки, серые облачка и собаки пронеслись перед ней однообразностью стиля и несмелостью руки и мигом померкли. Потому что следующей работой она была притянута клешнями, пытаясь понять как это вообще появилось на свет.       Перед собой Айва увидела отсутсвие как-либо выстроенной логики оттенков да и их реальности вовсе. Но этот цвет — такой густой, такой насыщенный, полный краски и жизни. А линии — столь плавные, но чёткие и смелые. Мысли художника и картинка в голове не поспевали за рукой, и порой сначала четкие линии кисти теряли краску, оставляя на концах засушливые рассыпчатые дорожки.       Лестница, напоминающая парковую, уходящая не то в тот же оранжевый, не то в зеленый, порой корявая, а порой точная до графической схемы, росла откуда-то из правого угла, закруглялась повыше слева, а потом витками уходила вглубь. И стройность свою сохраняла только в той самой части, в которой столь детально, тонкой-тонкой кистью, которой обычно наносят на глаза ресницы в личиках кукол, были прорисованы скрещенные на перилах руки героини. Девушка на лестнице, смотрящая вглубь пространства и скрывающая лицо за небрежным каре, которое каким-то странным переходом уходило в буйство рябины. Вокруг нее раскинулись прекрасные цветы с алеющими стеблями и желтеющими цветками, просыпались деревья с листвой небосклона и таял серебристый снег, отдающий карамельной сгущенкой. Наступала весна.       Айва вгляделась, пытаясь понять, что же в этих линиях вызывает такой диссонанс в ее глазу, а потом поняла, в чем дело.       Цвета на поверхности работы были будто перепутаны между собой, и свой насыщенный, точный, неизменный красный, с оранжевым отливом и рубиновой тенью, зелеными листиками цвета солнечной степи, сохраняла только эта самая рябина, раскинувшаяся позади девушки и занимавшая огромную часть левой стороны картины. Этот красный был самым ярким акцентом, который было видно издалека.       Лестница же эта, изгибаясь, вела расцветающую природу к запустению, минуя славную пору лета и прямиком опускаясь в сумрачную холодную зиму, полную завядших одуванчиков, блуждающих пестро-сиреневых зайчиков с галстуками, которые в облаке разноцветного грязного месива окружали черную тень, похожую на силуэт человека. Большая собака, развевающиеся уши которой выглядывали из-за подъема лестницы, убегала обратно от этого уныния в светлую благоухающую весну с радостной улыбкой освобожденного заключенного.       Животное Кармону не заинтересовало, но вот другая часть полота… Она вгляделась в этот небольшой участок, расположенный справа, выше середины. Облако, пестрящее всеми цветами радуги, но смешиваясь внутри себя не в прекрасные переливы оттенка, а в лужу грязи, служило одновременно зимним небом и легким туманом. Оно окружало человеческую фигуру, которая стояла у мольберта. На том была небольшая картинка, схематично изображающая портрет старого, уставшего человека в рваной рубашке с перевернутой шляпой на голове.       Айва нахмурилась, вгляделась в непрорисованный портрет, и поняла, что где-то уже видела это. Светло-карие глаза начали рыскать по картине, в попытках подтвердить собственную догадку. Но чем дальше она вглядывалась в неясные фигуры цветов, странные закорючки в ветвях, облако тумана, пестрящие ягоды рябины и собаку, издали вдруг превратившись в нечто, напоминающее гитару, тем больше наполнялась, тем больше до нее доходило. И когда она, наконец, обнаружила книгу на перилах, по правую руку девушки, раскрытую на одной из страниц и изображавшую более молодую, ухоженную и прекрасную копию молодого человека в шляпе, то просто отшатнулась.       Отшатнулась, взглянув на произведение целиком и боясь снова вглядеться в детали.       Она вновь посмотрела на рябину, девушку, книгу, собаку-гитару, весну и мертвую зиму. И дрожащими руками вновь приблизилась к негладкой поверхности, чтобы повернуть полотно.       Она знала, она не могла поверить, но уже понимала, уже чувствовала, что жизнь наполнена иронией. И все-таки надеялась, что нет.       Айва повернула картину изнанкой и увидела размашистую аккуратную подпись.       Ирен Вальенте.       Насмешливый взгляд в зеркале мотоцикла и полотно вновь ясно предстали перед ней.       Она знала такой тип картин, чувствовала их. Такие картины писались в полном одиночестве, наедине с собой и холстом. Они редко выставлялись, продавались лишь в часы крайней нужды и показывались как бы между делом, как что-то незначительное и привычное в попытках отвести внимание смотрящего от того глубоко личного, что в них на самом дело было заложено.       Осознав это, Айва резко отошла назад, отдернув руку словно от огня. Но не потому, что композиция вдруг вызывала у нее раздражение, страх или отвращение. Не потому, что все на ней было не месте, и цвета использованы совсем не те, которые предполагали под собой реальные прототипы. А потому что взглянув на эту картину, она вдруг поняла, что соприкоснулась с чем-то очень личным, сугубо интимным для Ирен, будто сама ее неспокойная душа сосредоточилась в этих аккуратных, но смелых мазках, в этом полете ее фантазии, зеркалом отражавшее ее внутренний мир. И мир этот она необъяснимо завлекал к себе своей неустроенностью.       Айва правда хотела поставить картину на место, забыть про все это, уйти и не возвращаться. Но глаза, которые вдруг воспротивились посылам здравого рассудка заметили, что она не боялась смешивать и без того перепутанные цвета, добавлять новый мазок или, может, завести кисть в какую-то другую степь и даже вдруг скрыть кропотливый тончайший орнамент большим и безжалостным разводом, который вдруг пришел ей на ум, ставить кляксу блика там, где, возможно, ей первоначально было не место. А композиция, а перспектива — по сути своей какая-то пародия на академический рисунок, вызывающая ощущение, будто кто-то отрастил Дорифору лишнюю ногу, наплевав на канон Поликлета! И что самое страшное — лишняя нога эта путаницей цветов и пропорций пугающе выписывалась в эту странную логику. Не только эта вольность, но и куча таких же мелких проказ, раскиданных по полотну как зерно в курятнике заставляли недоумевать.       …Но какой же шарм, какая смелость, какая заносчивая игривость закартинным миром читалась в мазках кисти, в округлости линий и прямоте оттенка! Как безжалостно смешно она указывала на место ярким отголоскам и отправляла в свободное плавание созвездия деталей…       Айва смотрела. Смотрела прямо, не моргая, не отводя глаз. Ноэль окликнула ее, но она не услышала. Она застыла, она остановилась, она была здесь, в картине, она вдыхала ее, вдыхала запах рябины вместе с краской и чувствовала на своей коже косые лучи поздней весны. Она слышала шум ветра, колыхающего кусты и искривляющегося под призмой скачущего стиля и теплоты оттенка. Но не это ошеломило ее, не это. Ошеломило ее глубокое понимание поверхностности этого ветра, этих кустов и лестницы. Понимание того, что это была лишь тонкая приглядная обложка огромной, толстой многостраничной книги, корешок которой неохотно скрипел от того, что не привык быть открытым.       И Айва скрипнула этим жестким перелетом. Заглянула внутрь, кинув лишь взгляд.       И не смогла выловить его обратно. И вдруг услышала скрип половиц. Маленький маячок на таможенном пункте ее мозга яростно махал красным флагом, трубив о приближении угрозы, но она не делала ничего. Она развернула свое внимание на все сто восемьдесят градусов, где с южной части планеты на них шел ураган Катрина. И когда остался шаг туфли до того, как с границы будет виден север, она не подумала. Просто в одну долю секунды ее левая нога шагнула вперед, перекатившись с правого носка, рука поднялась и дернула синюю ткань вниз.       — Айва! — сказала в этот же момент Ноэль, появившаяся в проходе. Та резко развернулась. — У тебя все нормально?       — Да.       Миндальные глаза обеспокоенно сверкнули. Руки сжали сумку.       — Ты не откликалась с минут пять.       — Извини, я сегодня… эм… я… просто я… задумалась. Смотрела картины и задумалась. Извини. Я сегодня вся на нервах. Что ты говорила?       Ноэль поджала губки.        — Там пришла уборщица. Она очень… специфическая женщина. Ты еще что-то хочешь посмотреть или…?       Девушка улыбнулась. Ноги донесли ее до двери.       Когда они вышли, то Борджиа заметила, что некоторые работы студентов иногда висят этом коридоре, и указала на стену рядом. Там висел натюрморт с фруктами и стаканом.       Айва тепло кивнула и повернула голову по направлению взгляда девушки. Но ни фруктов, ни стакана, ни самой картины она не увидела.                     Тишина, утро, унылые многоэтажки, кирпичные идолы, покрывающие все вокруг в серый могильный цвет — цвет затхлого дня, запустения и гробового уныния.       Ирен сидела на холодных ступеньках теткиного дома и смотрела на этот темный забор, охраняющий светлые берега рассвета. Пальцы с черным маникюром постукивали по крышке телефона, который иногда посвечивал своими 5:53 в пустоту. Она слушала тихое завывание заводящихся машин, шелест ветра, ласкающий грязные улицы, сонные бормотанья, звуки открывающихся лавочек в отдаленье, словом, все то, что можно было услышать только в рассветную тишь.       Она подняла голову и увидела робкие дорожки светлых золотистых лучей, словно в тюремную камеру змейками пробивающихся внутрь.       Почему-то в эту решительную минуту в ней проснулась нотка меланхоличности. Она вспомнила уроки зарубежной литературы в одной из школ, которая сгинула черт знает когда. Приземистая круглолицая тетка обожала цитировать всякую иностранную дребедень, и тогда эта самопровозглашённая глава фанклуба Паустовского сказала: «Люблю рассвет, он прополаскивает душу».       Что-ж, Ирен искренне казалось, что ей нужно что-то поядренее чем пару рассветов, но, как известно, русские и депрессия были как мартини и апельсиновый сок. Словом, идеально совместимы.       Наверное, было что-то в этих молчаливых фигурах домов, пытающихся скрыть наступающий день. Она вгляделась в неясный трафарет теней и почувствовала, как нежный холодный ветерок, еще помнящий ночную зябкость, потрепал ее черные волосы. Даже он старался хоть немного подтолкнуть ее дальше.       Девушка вздохнула. Она и правда тянула, но ничего не могла с собой сделать. Искала малейший повод подождать еще, но безоговорочное понимание безысходности и конечности настигало ее так же быстро, как и пробивающиеся утренние лучи — без спроса и церемоний. Она уже решила, уже начала этот процесс.       — Ладно, давай, твою мать. Хватит медлить. Она смогла дать под зад гребаному Ману без подготовки, а ты не можешь взять ебаный телефон и просто написать эти ебаные пару строчек вот уже несколько дней. Как тебя вообще хватило на то, чтобы сунуться к нему в дом? — это был, наверное, уже шестидесятый диалог с самой собой, который состоял из этой фразы. «Она смогла и ты сможешь, она смогла и ты сможешь, она смогла…»       Она выпустила пар.       «Да она вообще много чего смогла».       Все эти дни. В попытках просто взять телефон и переступить через себя. Она ела — он лежал перед ней, она спала — он лежал на тумбочке, она смотрела в стену — он все равно находился где-то рядом и так и призывал просто взять и начать с чего-нибудь. Она не могла. Ей было страшно. Ей просто было страшно. Без самой видимой причины.       Ирен встала, прошлась вдоль ступенек, потом обратно, села. Опять встала, постояла.       Она же вроде как решилась взять себя в руки, отказала Марите, так что теперь?       «Давай же, ну давай». Запустила руки себе в волосы, провела пальцами по щекам, наконец просто зарычала. Вздохнула, откинулась назад, опять почувствовала ветер на коже и вжалась в толстовку, спряталась в себя, согнулась в калачик. Потом опять решительно разогнулась и просто тихо посидела, пытаясь совладать со своим опустошенными легкими.       Чиркнула зажигалка. Пряный аромат Мальборо Голд раздался в утренней тиши.       Сорвалась.       «Не можешь, да? Как и ответить за свои действия — ты тоже не можешь. Видимо, Рубен был прав, ты и правда лишь жалкий нахальный трус».       Она постучала пальцем по белой сигарете, замерла, а потом взяла в руки телефон. Посмотрела на него, включила, сделала еще затяжку.       «Да может ну его, а…» — пронеслось в голове. Наконец, разблокировала устройство, взяла в рот белую сигарету и открыла чат. Вздохнула, выдохнула табак и написала:

Я:

      «Привет».

      Браво. Ну, это уже что-то. Получи награду за смелость.       Она чуть посидела, пялясь на это «Привет», а потом сообразила. Ну да, какой нормальный будет не спать в это время? Уже подсознательно обрадовалась и хотела послать это все нахрен, но вдруг сообщение засветилось голубыми галочками. Брат: «Привет».       Ага, так. Супер. Написать-то первая она написала, ответ получила, а дальше что делать? Она сомневалась в выполнимости даже первого шага, а уж что делать дальше не имела ни малейшего понятия. Так, это проблема. Что написать?       Пальцы взяли сигарету, покрутили ее руках, потом опять положили в рот, а легкие вдохнули дым. Она подвигала коленками, чуть пораскинула мозгами и уцепилась за первую мысль, которой сочла вполне разумной. Черный лак снова потянулся к экрану:

Я:

«Ты там что-то про проект какой-то говорил который вам спать не даёт»

Брат: «Было дело» «А что?»

Я:

«Если меня еще не числанули, могу подсобить»

      Она посмотрела на свое сообщение, выждала секунду, поджала губы. И поняла, что ее могут неправильно понять, потому сразу дала Оскару осечку:

Я:

«Могу подъехать куда надо, но без людей из колледжа и прочей херни»

      Молчание.

Я:

«Один раз предлагаю»

Брат: «Возможно, есть кое-что для тебя» «Подумаю и скину инфу чуть позже»       Ирен постучала пальцем по корпусу телефона, сделала затяжку, посидела, выдыхая дым. Ей только сейчас в голову пришло, что этим своим предложением она сейчас позволит скинуть на себя всю грязную работу, за которую никто не берется. А этот индюк прожорливый, как всегда сейчас там договорится и устроит все так, как ему надо. И почему она сразу не продумала все наперед, а? Ну ничему ее жизнь не учит, ну ничему… Брат: «Просто чтобы ты знала: за тобой очень пристально следит администрация»

Я:

«Ок»

      Две голубые галочки засветились на экране. Она еще покурила. Прошло минут пять.       На самом деле, последнее, за что она беспокоилась, как ни странно, было то, что ее отчислят. Сначала ей было просто все равно, потому что механизмы самосохранения находились на том же дне, на каком находилось ее ментальное состояние, ну а по прошествии месяца, когда она запустила процесс бесконечного разрушающего самоанализа, то окончательно забила. А последние дни, когда в аналитический центр ее мозга поступили новые неизвестные данные, из-за чего пришлось делать серьезные пересчеты, девушка начала подумывать о том, как там вообще живется без нее и на каких соплях держится вся эта шарашкина контора. Она вдруг столкнулась с диким желанием написать: «Ну как, на каких соплях там держится твой Совет? Жив еще?»       Она знала, что ее не отчислят. Если бы хотели — давно бы сделали это, но то, что ни мать, ни кто-либо еще не поднимал тревогу, когда прошло такое количество времени говорило о том, что этого не сделают. И она четко понимала почему. Ману позаботится о том, чтобы этого не произошло, и если он сразу не дал своему отцу зелёный свет, то будет тянуть до последнего. А если все и впрямь так — то жгучая ненависть и отвращение к этому придурку с примесью обиды и раскаяния заиграла с аккордом жалости.       Трусливая крыса.       Она агрессивно втянула мятную пряность и размазала носком ботинка упавший на камень пепел. Блик, проникнувший в серое царство, коснулся ее скулы, посветил в глаз, превратив его в маленькое искрящееся озеро, а потом соскочил к косяку дома и побежал дальше.       «А я сейчас не похожа на трусливую крысу?»       Сидя на холодных ступеньках в тени возвышающегося небоскреба, она смотрела на то, как светлые солнечные лучи пробиваются сквозь темную ограду горизонта. «Она смогла и ты сможешь, она смогла и ты сможешь…»       И поняла, что не позволит себе играть по его правилам, потому что не делала этого никогда.       Она вновь взяла в руки телефон.

Я:

«Узнай что я пропустила»

Брат: «Ок»       Ирен еще посмотрела на это немногословное «Ок». Так, конечно, выходит, что теперь Оскар ее все-таки уломал, но и под его дудку она тоже плясать не думала. Но если выбирать — между ним и блядским огурчиком, она однозначно выбирала первого. Хотя еще год назад без задней мысли поступила бы наоборот.       Она сделала глубокую затяжку.       «Но ты ведь не получила того, чего хотела, разве нет?»       «И всех девушек, которые хотят с тобой познакомиться, ты отшиваешь ударом в лицо?»       «Нет но я получила то, что мне действительно было нужно»       Она затушила сигарету. «Нет, хватит этого дерьма. Хватит пытаться сделать что-то только потому, что хочешь показать, что ты не будешь вестись на чьем-то поводу. Потому что это ни разу не означало, что это по-настоящему приносило тебе что-то хорошее».       Она потянулась и откинулась назад, выключив телефон, и стала наблюдать за восходящим Солнцем.       Славно поговорили.                     Когда по ту сторону двери кто-то застучал каблуками, Айва поняла, что пора идти. Впрочем, она уже и сама не могла терпеть дольше: коленки свело не столько от долгого сидения в школе, но от получасового ожидания в левом крыле второго этажа Колледжа. Путь к трахеям перекрывало это, наконец, пришедшее чувство довольства, смоченное смутным облегчением после сумбурных выходных и начала недели. Даже это утро встретило ее холодом и сумерками в небе, отчего ей хотелось закутаться обратно в свое теплое одеяло, и проспать еще часов двадцать, а потом проснуться под теплые лучи и пение из окна. Когда Диего заметил ее взвинченное состояние с задних парт, то почти смог выловить ее на перемене. Однако в тот самый момент, когда Айва осознала, что теперь придется что-то куда-то выруливать еще и в этом разговоре по душам, который, как она чувствовала, она не в состоянии вести, – перед ней совершенно неожиданно выросла женщина из школьной администрации. Наверное, никогда еще канцелярские работники не радовали глаз своим присутствием, как в этот момент.       И в последующий час жизнь Айвы стала в ее глазах вдруг обрастать красивыми цветами, долгожданными реализованными возможностями и степенным самоудовлетворением, смешанным с долгожданным чувством облегчения.       Это, наконец, свершилось. Тот самый проект, на который она подала заявку еще с два месяца назад, а караулила с добротные полгода, для того, чтобы обогнать Марию с медицинского в рейтинге и вставить в свое королевское портфолио один из самых дорогих и блестящих камней. И эти слова завуча: «Нам, как ведущему учебному заведению страны, в том числе, по юридическому профилю, было предложено сотрудничество с Центральным Колледжем в рамках нового образовательного проекта по интегрированию молодежи в профессиональную среду. Посовещавшись с моими коллегами из школы, я нашла, что Ваша кандидатура, как представителя подрастающего поколения, того, кто разбирается в современных тенденциях, будет наиболее подходящей для того, чтобы стать представителем нашего учебного заведения от лица всех учеников. У Вас блестящая успеваемость, богатый опыт во внеучебной активности и Вы имеете определенный авторитет в глазах преподавательского состава, как мне удалось понять. Что скажете?»       И вот теперь, пройдя этот тернистый путь, который привел ее к этой чудесной белой двери из пластика в тесном коридоре, даже эти отвратительные сиреневые вставки штукатурки на стенках были своеобразной колыбелью ее долгожданного триумфа. Это была полная победа, как раз то, что ей так было нужно! Теперь осталось встретиться с администрацией Колледжа и провести пару месяцев в компании их, наверняка, заунывного представителя, но разве это имеет значение? Неужели это тот самый луч надежды в этом омуте, который вытянет ее из этой мути? Эта хандра, этот кризис, эти сомнения — все в пекло!       Айва с готовностью выпрямила спину, и в этот самый момент белый проем напротив провалился в пространство выглянувшего из него ядерного розового цвета пиджака. Дверь за спиной женщины закрылась: немолодое лицо выражало приторную услужливость, ожидающую, что ей также взаимно будут постоянно улыбаться. Айву внутреннее немного передернуло от этой слащавой ужимки, но женщине она вежливо улыбнулась.       — Прежде, чем мы обсудим все детали, я бы хотела предостеречь Вас, или, правильнее будет сказать, обозначить Ваши права, — сказала женщина после обмена любезностями, во время которого так явственно стали видны красные сосуды у глаз, которые срезонировали с ядерным пиджаком-фукси.       — Прошу прощения, о чем идет речь?       — Понимаете ли, сеньорита Кармона, — начала она так обходительно, как обычно начинают тогда, когда деловые лица хотят навязать свои условия сотрудничества, чтобы закрыть собственный прокол, — Вашу кандидатуру нам прислали ещё неделю назад, потому мы нисколько не сомневаемся в компетентности администрации Вашей школы и тем более в Вас, — пролепетала сеньора, — Однако у нас тут немножечко другие порядки, и человек, с которым Вы будете работать, был выдвинут Студенческим Советом Центрального Колледжа. И прежде, чем администрация смогла его утвердить, он был заменён этой же коллективной инициативой в самый последний момент. И потому, пока вы не познакомились, я сразу скажу: сеньорита Кармона, мы хотим, чтобы все прошло по высшему разряду, и если у Вас возникнет хотя бы малейшее сомнение в компетентности вашего напарника, только намекните мне, и я быстро все улажу! У нас тут с этим проблем нет, и потерпи наша встреча, — хохотнул фукси-пиджачок, — Всего бы денечек-другой, мы бы сделали это раньше, но мы никак не ожидали, что школьная администрация будет так спешить! Потому говорите сразу, если Вы сочтете что Ваш напарник излишне… кхм… самонадеян. Понимаете, о чем я?       О, она понимала, отлично понимала! Судя по всему, выбор на кандидата пал по принципу собутыльничества, а не по принципу гражданского представительства на правах заслуг, и теперь канцелярия пытается скрыть то, что попросту это проглазела. Однако сомнений тоже не оставалось никаких. Эта женщина в пиджаке цвета прогнившей фуксии считала, что Кармона не сработается с каким-то студентишкой, которого заставили делать внеучебную работу. А она еще помнила, что обычно делала в ситуации, когда ее брали на слабо и сомневались в ее способности с чем-то справиться.       — Я понимаю Ваше беспокойство по этому поводу, и благодарю за это, но мне такое право не понадобится, уверяю Вас! Я человек неконфликтный, — у неё запершило в горле, — И могу найти индивидуальный подход абсолютно к любому! — «Например, могу предельно индивидуально разъяснить почему Казначей вашего Совета заслуживает хук левой под его царский глаз».       Девушка широко улыбнулась, давая понять, как она искренна и любезна.       — Ну хорошо, если Вы так говорите, то, надеюсь, вы сработаетесь, — сказала сеньора Лопес и растянула губы, вымазанные чем-то, цветом отдаленно напоминающее ее пиджак. Мама пришла бы в ужас.       Ручка повернулась, и они оказались внутри помещения. Напротив была ещё одна аудитория, в которой кто-то что-то обсуждал.       — Мой коллега объясняет все вашей напарнице. Они уже заканчивают, — сказала женщина, садясь за стол. Айва отошла к стене, с интересом разглядывая расписание третьего курса. На губах ее показалась легкая улыбка.       «Напарнице? Ну, если слухи о женской солидарности правдивы, то можно полагать…»       Ручка щелкнула. Дверь открылась.       «Что все не так плохо как могло…»       Она увидела свою напарницу. Напарницу, которая с молчаливыми голубыми глазами выходила из кабинета, покачивая бедрами, обтянутыми черными джинсами.       «…показаться…»       Знакомая, гладкая, отдающая яркими духами кожанка хрустнула, когда она положила руку на свое бедро, перекатившись на левую ногу в черном ботинке, и с проницательностью и вниманием осмотрела Айву, застывшую намертво в углу. А потом, удостоверившись в подлинности объекта, ухмыльнулась своей ироничной улыбкой, так точно описывающей всю эту гребаную жизнь в данный момент.       На секунду наступила тишина. Они посмотрели друг на друга.       Вообще-то, Айва не злоупотребляла матом.       Но «блять» — было единственным словом, пришедшее ей в голову.       Что она там говорила про спасательные круги жизни?       Вместе с ней из кабинета вышел мужчина в ультрамариновом костюме: попрощался с коллегой, короткой кивнул Кармоне, которая даже не удостоила его приветствием, и скрылся за дверью.       Айва старалась смотреть куда угодно, только не прямо, и придать своему лицу беспристрастное выражение. Ее напарница делала все то же самое, только наоборот.       — Ну что-ж, — кашлянул пиджачок-фукси с другого конца Солнечной системы, — Думаю, нам пора познакомиться. Я буду вашим основным куратором в процессе нашей совместной работы. Очень рада знакомству!       «Господи, какой же отвратительный цвет этой помады, какой отвратительный цвет…» — крутилось в голове. Она просто не могла в это поверить. У нее сложилось отчетливое впечатление, что эта ненормальная использует третий глаз для слежки за ней. Иначе как объяснить то, что из всех студентов коллежа численностью более тысячи человек выбор пал не на какого-то безынициативного задрота с эмоциональным интеллектом голубя, а именно на неё?! Впрочем, одернула себя Айва, кем бы она ни была — это всего лишь обычная студентка колледжа, одна из той самой тысячи. Да, — они были знакомы, и да, — она хронически не переносила Ирен на почве двух их своеобразных времяпрепровождений. Но когда вообще Кармона отступала только потому, что работала с некомпетентными людьми, которых сама с трудом переносила?       Ирен — лишь одна из целого списка, уверяла она себя. И именно поэтому Айва автоматически натянула улыбку, нажимая на внутренню кнопку «профессиональная этика»:       — Мы тоже очень рады.       Она прикусила язык, медленно повернув голову направо. Именно в тот момент, когда ответившая студентка сверкнула ей голубыми глазами.       — Рабочий день уже кончается, и вы наверняка устали, и я не буду вас сильно задерживать. Ну, с Вами, Ирен, мы уже неоднократно знакомы, — проговорил фукси-пиджак. — Позвольте представить Вам Айву Кармону, с которой вы будете сотрудничать следующие несколько месяцев. Айва является образцовой ученицей своей школы и общественной активисткой, — жизнеутверждающе сказала сеньора Лопес.       — Как интересно, — вдруг проговорила Ирен, повернув к напарнице голову. — Общественная активистка? И чем же занимаются общественные активистки? Защищают права страдающих от плохих парней бедных девушек, и надирают им зад? — лицо Айвы окаменело в любезной улыбке. Уже второй раз.       «Это не отсылка, это не дурацкая отсылка…»       — Почти. Учим маленьких девочек как правильно надевать шлемы, когда они хотят покататься на велосипеде, — кинула Айва, даже не смотря в ее сторону. Она хотела сказать не это, но оно вырвалось само. Ирен прищурила глаза, и, казалось, что-то хотела ответить, но передумала.       — Понятно, — сказала Вальенте. Пиджачок-фукси нахмурился, переведя взгляд с одной на другую, и с опозданием посмеялся. Совершенно не к месту.       — Ну а Вам, Айва, хочу представить нашу студентку, Ирен Вальенте. Она… гм, учится на третьем курсе юридического факультета… — кажется, сеньора Лопес хотела поставить что-то в заслугу подопечной, но не сразу нашлась, а когда нашлась, Ирен ее перебила:       — Ну, образцовой студенткой колледжа меня не назовешь, а мой огромный список достижений мы перечислим как-нибудь в другой раз, я полагаю. И вообще, я думаю, что…       — Тоже общественная активистка? — любезно улыбнувшись, вставила Айва. Два лица мигом повернулись к ней и наступила секундная пауза.       На это ее напарница наклонила голову и ответила той же улыбкой:       — О, да. Шутка ли, за мою общественную активность меня тут все просто обожают. А инициативы во мне, — она вдруг коснулась кончиком языка своего клыка и повела бровями, — Хоть отбавляй. Особенно общественной.       — Ирен, я очень надеюсь что ваша так называемая… — предостерегающе начала женщина.       — Всмысле «так называемая»? Вы что, сомневаетесь в моих способностях? Помнится, год назад, Вы говорили совершенно другие вещи…       — В таком случае, я уверена, что мы найдем общий язык, — вставила Айва и обратилась к сеньоре Лопес: — Так в чем состоит наша задача? Можете рассказать подробнее про формат работы?       Женщина перевела взгляд на стол перед собой и пошуршала бумагами. Ирен закусила губу, вдруг почему-то заинтересовавшись измерением роста своей напарницы с помощью глаз, и, задержавшись на этом, нехотя оторвалась от этого поворотом головы.       — Точно-точно. Вашей задачей является представление интересов ваших учебных заведений для, — она подсмотрела в бумажку, — «их последующей интеграции». Вам нужно будет дополнить план мероприятий и продумать детали уже существующих направлений: Что школьной молодежи сейчас интересно? Как ее можно заинтересовать при поступлении в Колледж и почему они должны выбрать именно наше учебное заведение: может, какая-то реклама: медиа или те же листовки? Какие спикеры будут актуальны, какой формат? — разъясняла она, пока Кармона и Вальенте смирно сидели напротив. Но даже так, Айва волосками на коже ощущала присутствие черноволосой студентки, будто само ее нахождение здесь стало тяжелее всего пространства вокруг.       — Кроме того, — продолжала кураторша, — нужен ряд рекомендаций по поводу наработок наших коллег и, возможно, если у вас возникнут трудности, вы могли привлечь кого-то из своих друзей, сокурсников со школы и колледжа, — сказала она. А потом спросила:       — У вас есть кто-то на примете?       Они замерли.       «Рубен Алегре».       «Нерия Кора».       — Нет, — два голоса оглушили помещение.       Они по инерции посмотрели друг на друга, и также резко отвернулись по разные стороны.       Опять наступила неловкая пауза. Сеньора Лопес медленно и удивленно подняла брови, снова переведя взгляд с одной на другую. Кармона почувствовала, как у неё краснеют щёки.       — Что-ж… А вы… — кашлянула она. — Кхм, извините, а вы уверены, что сможете работать в команде?       — Как видите, у нас не то что язык, даже мысли общие. Все шансы на успех, я считаю, — сказала Вальенте.       Пиджачок-фукси нахохлился, многозначительно вздохнул, сверля глазами бумажки перед собой, а потом повернулся на кресле, доставая что-то из завалов макулатуры сзади.       Айва прикрыла глаза.       Это был один большой испанский стыд, который несся куда-то со скоростью света, и от который будет преследовать ее ночами. Эта совершенно невозможная, но идиотская ситуация, в которую они попали, просто взрывала все внутри неё. Из всех людей на этом белом свете, какой-то дьявол решил крутануть колесо на ту, которая была свидетельницей ее самых жирных прегрешений, и теперь ее девственная и неопороченно-идеальная учебная жизнь будет нести отпечаток этого отвратительного дня.       Как только был дан знак, что разговор окончен, она поняла, что не выдерживает. Не может. Мимолетом схватила свой рюкзак, драповое пальто цвета фисташки, распрощалась нейтральным «Хорошего вечера» и вылетела из кабинета, в надежде быстрее убраться отсюда и осмыслить весь этот нелепый цирк, гремевший тромбонами последние полчаса.       Но маневр, ожидаемо, не удался, и колесо закрутилось в обратную сторону. Кармоне осталось пару шагов до заветной двери к лестничным пролетам, как другая дверь сзади с шумом закрылась. Она машинально уверила себя, что это сеньора Лопес со своим идиотским пиджаком-фукси, которому сейчас была бы несказанно рада, хотя, конечно, отлично понимала, что это глупый самообман.       — К твоему сведению, госпожа общественная активистка, я никогда не каталась на велосипедах, — кинула Ирен, преследуя дезертира. — Потому подкол удался только наполовину.       — Спасибо за замечание, обязательно учту его в следующий раз. Если, он, конечно, будет, в чем я очень сильно сомневаюсь, — обернулась Айва, пока клала ладонь за ручку двери.       Девушка, остановилась в метре от нее и положила ладони в задний карман джинсов. В этот раз на ней были черные обтягивающие ботинки. Наверняка опять приехала на том блестящем мотоцикле с подсвеченной красной панелью…       — Значит, ты все-таки решила от меня избавиться. Что-ж, разумно, сотрудничество со мной мало кто переживает. На моей памяти был лишь один такой человек, — сказала она спокойно.       Айва еще раз дернула заевшую ручку, в надежде поскорее сбежать от ее общества, но как назло, она, кажется, заела.       — Не вижу ни одной причины, почему бы я не могла сотрудничать с тобой или с кем-то ещё.       — Хорошо, потому что мне понемногу начинает казаться, что сама судьба сводит нас на этом поприще. Ты так не думаешь, а? — улыбка, которую она уже на интуитивном уровне ловила на себе, точь-в-точь повторяла те самые ее мысли, от которых Айва упорно отмахивалась и отказывались как безответственная мать от собственного ребёнка. «Даже мысли общие». Ее бесило, просто выводило из себя то, что они будто и правда находились на какой-то одной радиоволне, при том оставаясь на противоположных полюсах планеты.       Нервно переступая с ноги на ногу и для надёжности ухватившись за злосчастную чёрную ручку двери, которая снова не поддалась на умоляющий жест руки, Айва встала в оборону.       — Неужели ты из тех, кто верит в судьбу? — фыркнула она. — Чтобы ты знала, я считаю это идиотской популистской парадигмой как признак неспособности оправдать собственную безвольность, — прочеканила она, сама не ожидав от себя такой эмоциольной презрительности. — Потому не думай, что тот факт, что каким-то невероятным образом мы будем работать вместе может спасти нас от полного провала и возможности поотлынивать…       — А разве твоё заумное определение не только что дискредитировало себя же? — вставила она, качнув бедром.       Айва закусила язык.       Ирен улыбнулась. Этот разговор определено приносил ей удовлетворение.       — Чего? — проговорила Кармона.       — Ну, у тебя, на сколько мне известно, была возможность кинуть меня в свободное плаванье, но твоя воля упрямо сказала тебе этого не делать, потому мы все-таки работаем вместе. По твоей же прихоти. Потому, если исходить из твоей логики, не получается ли что по самому велению судьбы ты стоишь тут, в этом самом месте, и уже в третий раз пытаешься мне что-то доказать?       Айва с треском понимала, что ее рассекретили. Обычно, когда она пыталась осадить человека, к которому не испытывала ни малейшей симпатии, то использовала излюбленный прием, который назвала «занудный научник»: сухой академический тезис с навороченной лексикой под оберткой риторического скептицизма. Обычно людям было лень вникать, и они переставали слушать на втором слове.       Ирен дослушала до последнего. И разоружила её её же оружием, у которого неожиданно оказался бракованный ствол.       Кармона поняла, что ей совсем нечего на это ответить. Ей, которая всегда может за себя постоять, которая находит выходы из самых сложных ситуаций. Это невероятно выбешивало.       — Я не пытаюсь тебе ничего доказать, — проговорила она сквозь зубы. — Мне вообще не надо тебе ничего доказывать. А знаешь почему? Потому что я тебя не знаю. Мы с тобой не закадычные подружки, не приятельницы, не родственницы, чего бы ты там себе вдруг ни придумала, а только компаньоны по проекту. Тому самому проекту, на который я потратила уйму времени, сил и нервов, если угодно, и собираюсь сделать это еще раз. А знаешь почему? — она заводилась. Сама понимала, что выходит из себя. Но просто не могла остановиться. — Потому что мне он нужен не ради отлынивая от пар, восстановления репутации или галочки, что ты такой большой молодец, поучаствовал в какой-то внеучебной херне, уж извини! Мне он нужен ради гранта на обучение в этом самом колледже, и я не собираюсь пускать все на самотек, только потому что ты решила поиграть со мной в супергероев, ясно?! Если ты пришла сюда, чтобы повеселиться и повалять дурака, то я очень хочу тебя разочаровать, Ирен Вальенте, — в отличие от тебя, которой очевидно плевать на все это, мне — нет! Мне нужен этот проект! Нужна эта долбанная галочка в моем личном деле, чтоб тебя! — она с силой дернула за ручку. — И поэтому, если ты ничего делать не хочешь, очевидно полагая, что это не стоит твоего внимания, то хотя бы не мешай!!! — отчеканила она, и механизм в ее руках чуть не слетел, но так и не поддался. Она психовала, хотелось плакать и просто куда-то сбежать. Злость, раздражение и жуткая усталость мешались в вареве какой-то обиды на жизнь, на себя, на всех вокруг, на саму себя. И Айва просто размахнулась и долбанула поверхность ногой, чтобы долбанная дверь, наконец, поддалась.       Но она не поддалась.       Удивительно, как еще никто не сбежался сюда, чтобы поглазеть кто тут психует. Кармона умолкла, еще раз опустив рычаг и с отчаянным повиновением, приговором ожидала хотя бы какой-то реакции со стороны своей напарницы, гробовое молчание которой выводило ее еще больше. А Вальенте, выждав пока та проговорится, молча кивнула куда-то позади девушки.       Айва окинула взглядом свою руку на черном металле, а потом перевела взгляд прямо на уровень глаз, где на половину двери растекалась надпись: «НА СЕБЯ».       Она молчаливо прикрыла глаза.       Ей просто хотелось провалиться под землю.       Она повернулась к студентке, собирая последние силы и гордость, оставшиеся за день.       — Я плохо…       — …ориентируешься, — закончила Ирен. — Я вижу. Тоже проблемы с этим?       Она все также стояла в том же месте. Айва поймала блеск голубых глаз, не отрывавшихся от нее.       «Судя по этому странному взгляду, она считает меня недалекой школьницей» — подумала девушка. Она еще раз нажала на ручку, толкнула дверь на себя, и та с мягким проездом открыла проход в коридор.       — Ну, я только второй раз, так что… в общем, я пойду.       — Этот коридор ведет в другое крыло, а не на выход.       Айва, которая уже была одной ногой в проходе, снова остановилась. Потом вернулась, стараясь сохранять умиротворенное выражение лица, отчего на губах появилась нервная улыбка.       — Ла-а-адно, тогда можешь, пожалуйста показать, мне, как, наконец, я могу отсюда уйти?       Ирен хмыкнула, поправила воротник куртки и пошла вправо, призывая следовать за ней. Не успели они сделать и с десяток шагов, во время которых Айве все больше хотелось провалиться под пол в мучительных ожиданиях неловкого молчания, как вдруг что-то начало происходить. Все зашевелилось, задвигалось, начался шум, в коридоре начали появляться люди. Они мигом остановились, и Ирен посмотрела на время.       — Пара кончилась, — сказала она каким-то глухим голосом.       Айва оглянулась, не понимая, что в этом такого. Но потом увидела, как напарница ее начала меняться. Насмешливая уверенность пропала, ростом она сразу стала как-то ниже, хотя была выше Айвы сантиметров на пять, голова втянулась в плечи. Ирен вдруг попятилась, взгляд забегал по стенам, руки спрятались в карманах, губы замялись.       — Иди до конца, сверни налево. Там увидишь главную лестницу, — сказала она, повернулась, оказавшись с Кармоной почти на одном уровне, отчего она так отчетливо увидела два сверкающих блюдца, раскрывшиеся ей целым бездонным синим океаном. Но уже в следующий миг Вальенте вернулась обратно, прошла по коридору, будто нырнув между выходящими студентами, и мигом скрылась за той самой дверью, толкнув ее на себя.       Оставшаяся одна девушка оглянулась на кишащих в коридоре студентов. Из-за поворота вынырнула знакомая цветастая юбка, потом появились светлые волосы. Нерия Кора, занятия которой проходили в другом корпусе, дефилировала с каким-то старшекурсником. Ее окликнули хихихающие студентки, показывая пальцами с трехсантиметровыми маникюрами в какую-то переписку в телефоне. Шла эта компания прямо на нее.       Айва не стала прятаться. Просто отвернула голову в другую сторону, освободив проход.       — …на каком основании они все меня игнорируют? Крысы… — прошел мимо уха заливистый голос Коры вместе с ее духами, которые обдали Кармону итальянской ванной.       Как же хотелось домой.