Берег красного моря

      Конец второго семестра первого курса.       — На счет три! — крикнул тренер. — Раз, — Ирен проверила свою стойку, — Два, — она поднял таз вверх. — Три!       Свисток свистнул, и она побежала по полю. Солнце нещадно парило, да и сама она была не в лучшей форме. Кто вообще придумал дебильные занятие по физкультуре в колледже? Сущий идиотизм.       — Давайте-давайте, впере-е-ед! — кричал издалека тренер.       Она держалась как могла, и даже преодолела первую отметку, но пробежала еще метров десять поняла, что ее легкие сейчас взорвутся, а сама она просто сдохнет на этом гребаном физкультурном поле.       — Э, ты чего это, сдаешь позиции? — подколола пробежавшая мимо Венера.       — Да иди ты, — хрипнула Ирен вслед ей и пробежавшей половине группы. Она отошла на траву и согнулась пополам. В левом боку кто-то выреза́л ей печенку, а легкие она была готова выплюнуть вместе с трахеями. Сзади просигналили. Она обернулась.       Тренер возмущенно разводил руками, маша в воздухе листами с зачетной ведомостью. Вальенте закатила глаза и утерла локтем лившийся со лба пот.       «Вот сначала прокури всю старшую школу, старик хренов, а потом сам беги свои идиотские нормативы в такое пекло. Ты и половины пробежать не сможешь с таким пузом».       С другого конца поля послышался коллективный вопль, засвистели в свисток, и прорезавшиеся мужские голоса заорали во всю силу регистра. Перед глазами все расплывалось, и сквозь эту пелену Вальенте смогла разглядеть маленькое белое пятнышко, красовавшееся в ближайших воротах. Парни опять забили гол.       Она разогнулась, и, пытаясь восстановить дыхание, проковыляла на другую часть поля. Там, в тени лавочек, стояла статная молодая фигура. На ней была белоснежная майка, черные штаны с леопардовыми вставками, на голову была надвинута панамка — по последнему писку моды в этом году.       — Что у вас тут? — прохрипела Ирен, бухаясь на траву рядом с ним.       — Неважно выглядишь, — сказал Мануэль и поправил солнечные очки. Вальенте смерила его взглядом, еще не в силах вставить едкое слово. Он повел уголком рта.       — Ладно, ладно. Да десятка уже третий гол подряд забивает, — сказал парень, кивая куда-то в поле. Девушка сощурилась.       — Рубен что ли?       — Ага, — он открыл бутылку воды, — Кажется, на капитана метит. Он реально хорош.       Она всмотрелась в бегающие фигуры и различила там смуглую кожу и кучерявую шевелюру. Рубен жал руки сокомандникам и щеголял в слипшейся от пота майке, которая так выгодно подсвечивала его накачанный пресс. Ирен требовательно протянула руку к бутылке воды.       — И это ты называешь борьбой за права феминисток? — сказал Борджиа в привычной высокомерной манере, но протянул девушке термос с каким-то фирменным логотипом.       Девушка жадно прильнула к горлышку, не спуская голубых глаз с десятого номера, который трусцой обегал поле. Тот вдруг развернул курчавую шевелюру и наткнулся на ее пристальный взгляд. Махнул рукой.       — Сам чего прохлаждаешься, мачо? — спросила та, помахав футболисту.       — У меня справка.       — У тебя же она на прошлой неделе была. И в том месяце. И в позапрошлом. Не выглядишь больным, — кинула Ирен, пристально наблюдая за игрой. Мануэль провел рукой по черной шевелюре под панамкой и поправил «Прада» на глазах. — Шалишь, Ману?       — В Штатах воздух влажноват. Осуждаешь?       — С чего бы. Мне сделаешь?       — Нет.       — А если подумать?       — Нет.       — Тогда осуждаю.       Над полем опять раздался «гол». Парни в слипшихся майках в ликовании подскочили к Рубену. Тот кричал что-то футболистам, размахивая руками. Ирен помяла губы, пристально наблюдая за счастливым парнем. И сделала еще глоток, отдала бутылку, а потом встала.       — У меня есть гениальнейшая идея, Ману. Просто гениальнейшая.       — Дай угадаю, Совет скажет, что ты сбрендила, — усмехнулся он.       — В яблочко, Казанова, — улыбнулась Ирен своей фирменной убийственной улыбкой, а потом стащила очки с его прекрасного лица. — Но где бы был этот Совет без моих идей, а? Просто кучка недоумков с важными лицами.       Мануэль накинул рюкзак на плечо и развернулся ко входу, положив руки в карманы идеально выглаженных брюк. Девчонки все еще бежали кросс, пытаясь дотянуть до высокой оценки.       — В таком случае, лучшей стратегией будет сначала убедить твоего брата, — сказал он. — С его поддержкой шансы вырастают многократно. Да и я хочу скорее свалить с этого пекла.       Вальенте скривилась. Да уж, без поддержки ее противного братца, который в следующем году метил на Председательство в Центральном СтудСовете, тут не обойтись, хотя она и жаждала от него отделаться. Девушка еще раз оглянулась на поле, где Рубен Алегре делал пас Франциско, вгляделась в парня и посчитала, что обновленная футбольная команда с новым капитаном и кубком следующего студенческого турнира — то, что нужно этому Колледжу.       — Есть предложение. Расскажу тебе план прежде, чем его узнает Оскар в обмен на справку по физре.       — И в обмен на мои очки, — сказал Ману на ходу, забирая свою «Праду» с лица Вальенте. Та скривилась и толкнула его в плечо. «Ау-у-уф» — театрально провыл он, пораженный до глубины души.       — Когда-нибудь тебе аукнется твоя шантажистская душонка, — просмеялась та. Он пожал плечами, накинул руку ей на плечо, и они скрылись в здании.       На поле мяч пролетел мимо ворот. Рубен выругался, взялся ладонями за колени и посмотрел вниз, пытаясь выровнять дыхание. И обернулся в то место, где еще минуту назад за ним наблюдала Ирен Вальенте.       Но там было пусто.       Настоящее.       Перед ним висела экселевская таблица. Его глаза уставились на эту цифру, напротив которой был указан проект по студинтеграции, и она не давало ему покоя. Просто не давала. Он, как и всегда, не сомневался в правильности своего решения, однако понимал, что определенную реакцию среди его так называемых коллег, с которой ему тоже надо будет иметь дело, это все же может вызвать. Да и что-то как будто тут было не так, но он не мог понять, что. Прямо перед носом...       Мануэль достал из кармана несколько кубиков и они задвигались у него между пальцев. Это успокаивало.       В дверь постучали.       — Войдите.       Из разъема показалась экономка — строптивая женщина в голубом фартучке.       — Вас зовет сеньор Борджиа.       Сеньор Борджиа сидел в своем излюбленном кожаном кресле за ноутбуком и периодически обмакивал губы виски. В камине трещал огонь, порой прерываемый стуком клавиш, но кроме этого, в помещении царила почти идеальная тишина. Мужчина не любил, когда лишние звуки отвлекали его от бизнеса.       Мануэль спустился по ступенькам и тихо прошел в гостиную, а потом так же тихо сел на широкий кожаный диван.       — Я говорил с одним из своих партнеров сегодня. В следующем году, после выпуска, будешь работать на попечении моего главного юриста. Мне надо, чтобы ты видел всю компанию изнутри, — подал он голос, не отрываясь от работы.       — Как скажешь, пап.       Древо в камине щелкнуло, пожираемое огнем, и ему сделалось как-то неспокойно. Про то, что отец хотел устроить его под боком не было новостью, это и так все давно знали. Но эта пауза перед тем, как он собирался переходить к главному вопросу, каждый раз сводила его с ума. Обычно это значило, что то, что он скажет дальше, ему не понравится.       — Твою девчонку снова поставили на отчисление, — послышалось вновь из-за ноутбука.       В голосе прозвучала знакомая интонация. Отец был недоволен. Мануэль поджал губы.       — Я намерен ее отчислить, — продолжил тот.       Снова щелкнуло полено.       — Мы же говорили об этом, — сказал парень, наконец. — Ее нельзя отчислять сейчас.       — Так и знал, что ты будешь опять ее защищать, — немного устало протянул он, и стакан с виски снова оказался у него в руке. — Неужели она все еще тебе нравится? Откинь ты этот фарс, найдешь еще кого-нибудь побогаче, постатуснее...       — Она все еще нужна мне для того, чтобы навести порядок в СтудСовете, — нажал Борджиа-младший.       — Как-то у тебя не очень выходит, — его серые глаза сверкнули из-за ноутбука.       Резонно. Парень поджал губы.       — Нет человека, нет проблемы, Мануэль. Все ваши и твои проблемы решаются подписью одной бумаги об отчислении, а ты играешь в какие-то детские салочки. Это долго еще будет продолжаться?       — Послушай, все, о чем я прошу — просто чтобы ее не отчисляли. Я знаю, что, возможно, прошу многого но… — начал он, но тут послышался грузный вздох. Мужчина снял очки, протер глаза. Потом взял стоявшую на столике бутылку с виски, открыл.       — Я говорю не об этом, олух.       Мануэль молча наблюдал, как он вновь наполнил стакан, потом из стоявшего рядом ведерка со льдом взял один кубик, второй, третий и поставил бутылку обратно.       — Ты же понимаешь, что долго продолжаться это не может? Я могу еще пару раз надавить на Совет, либо на Администрацию, либо еще на кого-нибудь, дело не в этом. Сейчас это довольно удобно для тебя. Но так будет не всегда, Мануэль. Не всегда тебе будет попадаться удобная ситуация, когда кто-то заинтересованный решает половину твоих проблем. В один момент мне и Совету может надоесть идти тебе на уступки, и мы просто выкинем ее куда подальше, и вот это уже больше похоже на то, как взрослые люди избавляются от того, кто мешается под ногами, — он сделал еще глоток и повертел стакан в руке. Мануэль пытался понять, куда тот клонит.       Наконец, мужчина прямо посмотрел на него из-под очков:       — Тебе надо научиться решаться свои проблемы самому, Ману. И не прогибаться под обстоятельства, а делать так, чтобы обстоятельства прогибались под тебя.       Парень молча продолжал смотреть на него. Мужчина выдохнул и еще раз повертел стакан в руках, посмотрев на трещавший рядом камин. Потом еще раз обмакнул губы и повернулся к нему:       — Есть Совет, которому нужно отчислить ее. И есть ты, которому нужно сделать так, чтобы ее не отчисляли. Есть твои интересы и есть интересы противоположной стороны, — начал объяснять он ему будто школьнику, который пытается понять, чем буква А отличается от буквы Б, — И тебе нужно сделать так, чтобы твои интересы встали выше интересов противоположной стороны, иначе ты рискуешь быть не управленцем, а тем, кем управляют другие. Обычно это называется находиться в заложниках. Или в рабстве. Как больше нравится.       Мануэль поджал губы.       — На Совет повлиять сложнее. Единственный рычаг — это я. Ничего стоящего ты мне особо предложить не можешь, потому и повлиять на меня ты не можешь. Остаётся твоя эта Ирен. На неё оказать влияние определено проще чем на Попечительский Совет.       — Но сейчас я и она совсем не…       — Если ты не можешь управлять одним человеком, то как ты собрался управлять целой компанией? — прервал он его реплику, холодно взирая из-под очков. Мануэль замолчал. — Хочешь изменить решение Совета — убери причину, по которой они приняли это решение. В твоей ситуации это единственное решение, которое я вижу, — наконец сказал Борджиа-старший и вновь развернулся к ноутбуку, сделав глоток. Стекло стакана соприкоснулось со стеклом столика, который стоял у кресла, и в воздухе раздался глухой звон. — Либо просто избавься от нее.       Стук клавиш вновь заполнил помещение.       — Я понял тебя, отец.       Он встал с дивана, развернулся и направился к лестнице.       — Ах да, и еще одно. Мануэль? — окликнул его отец. Тот развернулся. — Хотелось бы побольше твоего лица и твоих комментариев в ваших новостях, а не каких-то уродин в поношенной одежде.       — Как скажешь, — с этими словами он поднялся на второй этаж.       Дерьмо. Дерьмо. ДЕРЬМО.       Мануэль лихорадочно провел рукой по лицу. У него не было никаких рычагов давления на свою бывшую. Он уже перепробовал все, что только можно: разговаривал с Венерой, подговаривал через Ноэль всех, с кем она хоть как-то общалась, чтобы те хоть как-то с ней связались. Даже капал на мозги Марите с несколькими весьма взаимовыгодными предложениями, но у той пока ничего не выходило. Ирен перестала быть в зоне досягаемости, и он не знал, что с этим делать. Была бы это любая другая девушка — ладно. Но его беспокоило не просто то, что она не появлялась, и из-за этого ее собирались отчислить. Но и то, что он слишком хорошо ее знал: та вполне могла тянуть до последнего, поставив его в идиотское положение или наоборот намеренно затаиться с весьма четкими намерениями. И чем дольше тянулось эта неизвестность, тем больше у него было параноидальное ощущение, что вот-вот к нему придут плохие новости. Что-то вдруг сорвется, упадает, станет известным, кто-то с кем-то в тихую что-то спланирует — что угодно. Это путало ему все карты, потому что он совершенно не понимал расклад своих сил.       Минуя кабинет отца, Мануэль прошел в свою комнату. Прошелся туда-сюда в тысячный раз перебирая все возможные варианты. И опять не нашел ничего лучше, чем снова сделать звонок.       —…       — Венера, это я, — сказал он.       — Не звони мне больше, — и бросила трубку.       Он вздохнул и набрал еще раз.       — Венера я...       — Я сказала не звони мне!       — ... Пожалуйста. — Что-ж, это слово он употреблял крайне редко.       Они помолчали. С той стороны раздалось вымученное сопение.       — Клянусь, Мануэль, у меня сейчас есть весьма рьяное желание выколоть тебе глаза. Ты пропал на пол месяца после нашей последней встречи, в связи с чем у меня начинают закрадываться смутные сомнения, потому что моя подруга перестала со мной разговаривать. Потом вернулся, закатил вечеринку, ничего мне не сказал, а теперь звонишь мне среди ночи. И последний и единственный наш разговор состоял из того, что я пыталась уговорить тебя не разносить девушке лицо второй раз за вечер. Я не собираюсь участвовать в твоей потенциальной мести, и мне насрать на то, что какая-то школьница задела твое царское эго, ясно? Ты сам виноват, вот сам и разбирайся.       — Я не по этому поводу.       — Отлично, что ещё тебе от меня надо?       — Совет хочет отчислить Ирен. Он настроен серьезно.       — Не новые калоши, так старое белье... Значит, ты и впрямь пустил в ход свои связи. Что изменилось?       — Неважно, — ему под руку попались карандаши, лежащие на столе, и он начал раскладывать их по порядку. — В этот раз Совет может добиться своего.       — А мне ты что звонишь? Я сделала уже все, что могла, Ману. Все. Хотя, если дело и впрямь так плохо...       Он замер с поднятым карандашом в руке:       — Тебе стало известно что-то еще?       На том конце трубке раздалось молчание.       — Венера?       — Нет. Ничего, — сказала она наконец. — Меня достала вся эта ситуация.       — Однажды ты уже помогла мне, — он повертел карандаш в руках, а потом положил рядком к остальным. — Ты знаешь ее лучше всех, лучше, чем…       — Ты сейчас это серьезно? Боже... — протянула она с иронией. — Ты и правда лицемер, Мануэль. Ты просишь слишком многого, ты вкурсе? Я сделала слишком многое и уже об этом много раз пожалела. Я потеряла свою лучшую подругу, выгораживая вашу задницу! Разбирайся с этим сам, если так хочешь.       — Ты же знаешь, я последний, кто вообще сейчас может с ней сейчас разговаривать. И кроме того, — он тихо проговорил. — Это не ради меня.       Послышался глубокий вымученный вздох.       — Блять. Ты… ох, ладно. Чтоб вас всех. Я попробую сделать кое-кому еще один звонок. Но я абсолютно не верю в то, что это сработает.       — Спасибо.       — Не благодари. Ты знаешь, что это не решит твои проблемы. И ты мне очень многое должен, Мануэль. И это последний раз. Последний!       — Я знаю, Венера. Я знаю, — тихо сказал он и положил трубку. Потом посидел, долго уставившись в сброшенный звонок. Потом посмотрел перед собой, где несколько ровных карандашей стояли рядом, словно солдатики, готовые к бою. А потом сгреб их и со злостью метнул в стену комнаты.       Отец был прав. Ее отчисление решило бы многие из его проблем и нескончаемой головной боли.       Но он не мог этого допустить. Она должна была остаться.       Запах Мальборо Голд смешивался с голосами в голове. Липкий тягучий аромат все еще приковывал ее ромбиками на стене к картинам прошлого, давая понять — это тоже была лишь иллюзия. Один большой самообман. И она — снова в этой комнате.       Она чувствовала, как снова падает и падает и падает, хотя, казалось бы, уже некуда.       Ей так хотелось поверить во что-то человеческое, но жизнь снова напоминала ей, что у взрослых подобная опрометчивость называется инфантилизмом. Какая же едкая глупость!...       За дверью зашумели, и после стука в дверях появилась тетя Рейко:       — Ирен! Курить! В комнате! Даже я себе такого не позволяю… — хотя сказала она это таким тоном, будто злилась лишь для вида.       Впрочем, одним из ее лучших качеств было хорошее понимание момента. Она села на край кровати и молча протянула руки к племяннице.       Ирен еще раз затянулась, а потом нашла в себе силы подняться с кровати, положив голову на мягкое плечо женщины.       — Почему люди так разочаровывают? — пробурчала она в сиреневый свитер.       — Наверное, потому что это люди, — сказала тетя, потрепав ее по черной макушке. Девушка прикрыла глаза, даваясь ласке.       — Я уставала давать им второй шанс, — с надрывом прошептала она в темноту комнаты.       Тетя Рейко вновь потрепала ее по черным волосам и прикоснулась к ним своей мягкой щекой:       — Может, именно этого они и ждут?       На нее грустно смотрели обрывки засунутых в мусорку документов. Ирен запрокинула шею и измученно вздохнула.       Сигарета тлела в кружке из-под кофе.       «Уважаемые пассажиры! Наш авиарейс прибывает на посадку…»       Она устало вздохнула, снимая с глаз мягкую маску. Ну, наконец-то.       Из проема маленькой сумочки показалось зеркальце, пудреница и небольшая расческа. Крышечка тихо клацнула, и девушка осмотрела себя в миниатюрное стеклышко. В дело быстро пошла пудра, после чего лицо еще раз посмотрело в зеркало и удовлетворенно улыбнулось.       Так-то лучше.       Пальцы и расческа пригладили сбившиеся русые пряди и поправили ободок на прямых волосах. Потом из сумочки появился тюбик с кремом для рук, и когда процедура была окончена, она открыла окно иллюминатора и посмотрела на растекающиеся по сетке города ручейки дорог, которые растворялись в ровной линии горизонта. Стюардесса проинформировала пассажиров о снижении лайнера, и они медленно начали посадку.       Небольшой золотистый ретривер мирно посапывал в своей переноске в соседнем кресле, порой сопя своим мокрым носом. Поняв, что все вокруг оживились, он сонно разлепил глаза и теперь тихо поскуливал в ожидании.       Телефон на столике пиликнул. Ну наконец-то появилась связь!       Когда они приземлились, ее окликнула мама, приготовившаяся к выходу:       — Тереза, милая, мы сейчас будем выходить, возьми Арчи с собой.       Родной город встретил ее шумом аэропорта и объявлением посадок на рейсы, запахом кофе и вибрирующим телефоном, который теперь соединился с внешним миром и спешил сообщить обо всем, что она успела пропустить.       Тереза открыла последние уведомления и пролистала ленту. Ей на глаза попался пропущенный звонок от Венеры, что немало ее удивило. Потом она увидела несколько сообщений от Стэнщицы Деймона Сальваторе, которая успела сообщить ей обо всех последних сплетнях, ходившие по Колледжу. Раздался рингтон и звонкий голос подруги зазвучал на том конце трубки.       — Ну как, детка, ты приземлилась? С возвращением! Мне столько надо тебе рассказать!       Девушка усмехнулась, переложив телефон в другую руку:       — Даже не сомневаюсь. Что за пасту ты мне там настрочила?       Марита на том конце трубки охнула:       — Ты видела это??? Тимоти Шаламе и Кайли Дженнер все-таки встречаются! Их видели в Париже на свидании, а до этого — на Золотом Глобусе после красной дорожки. Я провела полный анализ их гардероба с каждого снятого снимка, который ты можешь увидеть в нашей переписке, и у меня уже есть пара модных луков на следующую неделю.       — Да ладно? — воскликнула та. — Ну, у меня тоже есть пара обновок из Швейцарии. Кажется, я влюбилась в шейные платки…       — Во что ты там влюбилась?       — Платки на шею. Ну, знаешь, маленькие такие. Я скупила пол магазина в Берне.       С той стороны трубки послышался смешок.       — Маленькие, значит? А во что-нибудь еще ты там не влюбилась? Или в кого-нибудь?       Тереза приторно улыбнулась. Марита бы была не Маритой если бы не спросила.       — Нет, дорогая.       — Всмысле нет? Хочешь сказать, ты не нашла себе афигенного горячего швейцарца, который, орудуя… эм… огро-о-омным швейцарским ножом решал все твои проблемы в секунду?       Тереза закатила глаза:       — Ага, для того, чтобы улизнуть вечером к своему любовнику. Как же, — невесело улыбнулась она.       — Эй, это что за настрой такой? — цокнула недовольно подруга — Не все парни такие, как Рубен, я же тебе говорила. И вообще, хватит о нем думать, ты для чего вообще в Швейцарию летала? Перегрузка, милая, все! Выбрось из головы все эти мысли.       Тереза грустно улыбнулась, закусив губу. Ей все еще было больно, и Альпийские горы совсем этого не исправили.       — Знаю, знаю… — она поставила переноску с Арчи на пол, выискивая глазами свой чемодан на ленте. Родители хотели что-то у нее спросить, но она жестом показала, что занята разговором.       — Ладно, — сдалась Марита. — Но если мы уж начали разговор про весь этот балаган, то я тебе там во всех красках расписала как Мануэль начинает сходить с ума. Я клянусь, он стал каким-то параноиком, это даже смешно, — Тереза поморщилась в трубку. — Хотя и не в той степени, как Оскар, который пытается что-то решить и мечется туда сюда, а у него ничего не выходит. И вообще, твой отдел досуга по тебе скучает, — она вдруг понизила голос и очень убедительно сказала. — Поэтому нам нужно быстрее что-то решать, ты подумала над моим предложением?       — А чего там думать-то? Я могу во всех красках тебе расписать где, как и в каком виде я вижу ее в своих самых сладких снах.       — Ну-у-у, Тереза, — примирительно сказала девушка на том конце телефона. — Ты же понимаешь, что она может быть нам полезна? У меня появилось еще около четырех идей, как мы можем выманить Ирен Вальенте для продуктивных переговоров и то, что мы можем ей предложить. Сдаваться рано. И ключевой пункт, который объединяет все эти варианты — это ты.       И тут она сорвалась:       — Марита, эта ненормальная публично… — она вдруг осеклась, оглянувшись в сторону родителей, которые не обращали на ее разговор никакого внимания, и отвернулась, снизив голос на пол октавы. —… эта ненормальная публично втоптала меня, мои отношения и мою гордость в грязь, в тот самый момент, когда все взгляды были обращены в нашу сторону, даже не сказав об этом мне до этого, хотя у нее был шанс. Она сделала из этого какой-то дешевый сериал, который теперь обсуждают все, кому не лень!       — Детка, я сочувствую…       — Думаешь, я не видела комментарии? Как они все пересылают это друг другу?! Моя личная жизнь, мои чувства — теперь обсуждение для сотен людей, которым вообще нет до меня дела. Какая-то дурочка, которая не то, что нормального парня найти не может, да просто человека, которому бы нравились люди не своего пола! Просто — нулевое попадание из ста, понимаешь?! А он — он даже не попытался меня защитить! Не объяснился, не извинился, не сказал ни слова! Просто молчал. Как будто меня вообще не существует. Как будто я — пустое место.       — Да уж…       — И она — просто стояла и тупо смотрела, как я проживаю свои последние минуты самозабвенного счастья, ни о чем не ведая. О, я представляю, какое удовольствие ей это доставило! Представляю, как она надо мной потешалась!.. Сама ведь взяла под каблук самый главный приз, сына одного из главных бизнесменов страны, на которого вешались все, кому ни попадя. Я не выношу эту суку на дух, вот что! Да она просто правила этим местом, что еще ей было нужно?! — она прорычала в трубку, а потом глубоко вдохнула, чтобы немного успокоиться.       — Да, я понимаю…       — Помнишь, что было с Эриком? — она едва удержалась, чтобы не закричать снова. Особенно, когда дело казалось ее первого бывшего. — Я верила каждому его слову. А в итоге оказалось — что оказалось? Да то же, мать его, что и с Рубеном! Только тот меня газлайтил все время, а параллельно трахался со своим коллегой в своей спальне… нашей спальне! И Рубен же знал об этой истории, знал, какую травму мне это нанесло, и все равно ничего не сказал! Просто ничего! Черт, почему я чувствую себя на столько жалкой, опять…       Она едва не сорвалась на слезы, потому что выносить этого больше не могла. Ее достала вся эта ситуация, свой полная неудачливость в любовных отношениях, и возврат домой только напомнил ей обо всех тех проблемах, которые ее тут ждали. И Марита была очень некстати. У нее было чудесное настроение, она только что вернулась с чудесного отпуска из Швейцарии. Надо ей было позвонить со всем этим снова, а?       Краем глаза она заметила свой проезжающий боком чемодан и поспешила снять его с ленты. Она глубоко вдохнула и выдохнула, а потом покатила колесики вслед за родителями.       — Ладно, детка, я понимаю тебя. Это и правда полное дерьмо. Но помнишь, что я тебе говорила? Проблема не в тебе, проблема в них. Да?       — Угу…       — Хорошо. А теперь я скажу тебе еще одну вещь. Пожалуйста, выслушай, и не злись, ладно? Если ты не изменишь свое мнение после этого — обещаю, мы закроем эту тему раз и навсегда.       Тереза судорожно вздохнула, выходя из аэропорта.       Как же ей надоели все эти люди.       — В общем, висит у нас в Совете тут один проект…