Берег красного моря

      Карла уверенно провела по своим темно-каштановым локонам, откидывая их за плечо в черном топе:       — …Если уж выбирать между нами, то Лукреция скорее она, а не я, — сказала она, вставая между Рамирой и Диего в очереди в столовой. — Вы вообще видели мой гардероб? Там ни одного платья! Нет-нет, Рамира, эта юбка не в счет, окей? Она… нужна. Сегодня она мне нужна для особых целей, — важно отметила она, проведя руками по своей фигуре.       Айва, едва успевшая юркнуть в очередь за ними, проследила за ее руками и отвела взгляд в сторону подноса. Внутри нее поднималась склизкая, терпкая, щемящая безнадежность.       — Хочешь занять первое место в нашем споре? — подмигнула подруге блондинка. — Юбка тебе не поможет. Но если так хочешь, я с радостью возьму на себя амплуа Лукреции, она все равно лучше любого из «Элиты». К тому же, нас объединяет самое важное, — важно подметила девушка, манерно состроив глазки. — Неоспоримое чувство вкуса.       — Отлично, я рад, что вы с этим разобрались, — саркастично заметил Диего, а потом вдруг заметил вклинившуюся рядом Айву, — Опа, это кто это у нас тут? Привет!       — О, привет, Айва! — воскликнула Карла, Рамира приветливо помахала рукой. — Мы тут спорим по поводу того, кто из нас кто из персонажей «Элиты». Мы долго пытались убедить Рамиру в том, что она Карла. Ну, то есть она — это я, понимаешь?       Они залились раскатистым смехом. Айва приподняла уголок рта, устрмив взгляд на Диего. Тот наблюдал за тем, как они развлекаются, не замечая ее:       — Да. Вы одинаковые, это я уже давно понял, — сказал парень уверенно. Девушки снова засмеялись. Айва с трудом пыталась понять суть разговора, а потом заметила за их спинами, среди тарелок и холодильников, в зале, какое-то яркое пятно, которое ей показалось знакомым. Она присмотрелась внимательнее, продвигаясь дальше и выглядывая из-за широкой спины одноклассника.       — Я — Лукреция! — настойчиво повторила Рамира. — Давайте сразу расставим все точки над «i»: я пока не готова для секса втроем, окей? Сейчас мне нужен лишь один, особенный… — она соблазнительно посмотрела на кусок шницеля. Яркое пятно скрылось за одним из стендов, и Кармона, помотав головой, еще раз посмотрела на стоящего рядом парня.       — Вот поэтому ты и проиграешь, подруга. Выборка меньше, — подметила игриво Карла. Двое остальных прыснули, а Рамира закатила глаза, чуть порозовев. — А ты, Диего, тоже не шути тут, — не унималась та. — Ты вылитый Андер. Только волосы чуть потемнее, и — нет, нет! Даже не пытайся с этим спорить.       Диего театрально вылупил глаза, показав пальцем на себя. Девушки утвердительно закивали головой. Айва поддерживающе улыбнулась на ее слова, пытаясь быть как бы заодно и как бы в разговоре, вдруг вновь различив в появившимся поодаль пятне тех самых учащихся с голубым значком. Она еще сильнее сощурилась, и увидела, что рядом с ними кто-то стоит.       — Не могу понять, это вы меня так сейчас с гонки списываете или пытаетесь понять, почему я не сплю с каждой встречной? — раздался под ухом задорный голос.       Девушки с осуждением уставились на него.       Они продвинулись в очереди.       — Не поняла, — с претензией проговорила Карла. — Это ты что сейчас, наехал на нас?       — Забей, Карла, я же говорю, — отмахнулась Рамира, переставляя себе на поднос стакан с соком. — Типичное оправдание латентного гея. Они очень похожи.       Айва вдруг дернулась, словно ее разбудили, чуть не выронив столовые приборы из рук. Ей хотелось спрятаться в собственном пиджаке, который, очевидно, был слишком для этого мал, но вместо этого она сглотнула державшийся с утра ком в горле, из всех сил пытаясь контролировать свое тело.       Диего пораженно вылупил глаза, забирая тарелку с картошкой.       — Нет, ну серьезно. В сериале разве нет других гетеросексуальных высоких симпатичных мужиков? — протянул он с претензией, выбирая между рыбой и курицей.       Карла закатила карие глаза, обведенные в черные стрелки, а Рамира нашла очень интересным стоящий на раздаче греческий салат.       — А чем плох Андер? — вдруг подала голос Айва, подловив паузу.       Он с удивлением обернулся в ее сторону. Девчонки тоже нагнулись над едой. Они переглянулись.       — Вот, Диего. Даже Айва с нами согласна, — сказала, наконец, Рамира словно в подтверждение своих слов. Та поджала губы, вновь прячась за фигурой парня. Тут вмешалась Карла:       — Ну ладно-ладно, мне все-таки хочется верить, что у нашего друга большой потенциал, и проблема не в этом, — сказала она, выбирая себе десерт. — Мы все еще в тебя конечно же верим, дорогой.       Она издевательски ему улыбнулась. Девушка, стоящая следом, безучастно посмотрела на тарелки с гарнирами и десертами, понурив взгляд. Ее преследовало навязчивое чувство, что если хотя бы кусочек из всего этого разнообразия попадет ей в рот, ее немедленно стошнит…       — Значит, хочешь себе более гетеросексуальную версию? — продолжала та. — Ну, я даже не знаю, потянешь ли ты на Гузмана…       Рамира хотела что-то вставить. Потом о чем-то подумала, пораскинула мыслями. Потом поправила локон на плече и как бы невзначай протянула:       — Ну, на самом деле, можно и Гузмана, — протянула девушка. — Все-таки, у них есть общие черты мне кажется. Например… э… скулы, — она надула губки. — Пусть будет Гузманом, я не против.       На секунду повисла пауза. Карла издала горловой смешок.       — Лааадно, — протянул парень. — Если вы наконец-то сошлись с моей кандидатурой, ну а Айва тогда кто? — спросил он, приподнимая уголок рта в сторону подруги. Та, уже взмолившись, что на нее и дальше никто не обратит внимание, попыталась изобразить что-то вроде улыбки. Она уже поняла, что ее решение навязаться к ним в столовой было ошибкой, которое сделало все лишь хуже. Ей, впрочем, не было особого дела до девочек, но Диего был слишком увлечен разговорами с ними, чтобы остаться одному. Теперь же ей и вовсе просто хотелось, чтобы они все поскорее от нее отделались и ушли к своему привычному месту.       Карла фыркнула.       — Да тут же все очевидно, — сказала она. — Стопроцентная Надя, — пожала она плечами. Друг безапелляционно кивнул, соглашаясь с ней.       Рамира проследила за их диалогом. Потом зачем-то перевернула вилку на подносе другой стороной, как-то неуверенно хмурясь и вновь о чем-то поразмысив. А потом воскликнула:       — Эм, знаешь, Диего. Я так подумала… — воскликнула девушка. — Айва права, она ведь самая умная среди нас. Все-таки, у вас с Андером слишком похожий тип лица. Думаю, он все же тебе больше подходит.       А потом ее внимание полностью захватили лежащие у кассы батончики.       Диего поджал губы, посмотрев сначала на нее, потом повернувшись к стоявшей рядом Карле, с которой они как-то переглянулись. Девушка расплатилась следом за подругой, и прежде, чем последовать в обеденный зал, еще раз кинула на парня взгляд, покачав головой. Тот усмехнулся и повернулся к Айве, а потом в поле зрения ему попался ее поднос.       — Ты чего это, не взяла ничего? — спросил он с удивлением. Девушка помотала головой в пустоту.       Сзади раздался шум, и за их спинами снова возникла Карла, которая наливала себе кипяток в кружку:       — Забыл что ли? У нас промежуточные после обеда. Судя по лицу Айвы, она даже сейчас повторяет все теоремы, которые есть в учебнике. Я права? — обратилась ученица к девушке, задористо подмигнув.       Если бы Карла Бланко куда-то провалилась в этот момент, возможно, это бы немного улучшило ее настроение.       Диего усмехнулся и прежде, чем пойти за друзьями, бросил:       — Ты и правда вылитая Надя.       Он ушел, оставив Айву наедине с пустым подносом и ворчливой старой кассиршей. Девушка проследила за их удаляющимися фигурами, а потом заметила на себе недовольный взгляд женщины, которая жестом приказав не задерживать очередь. Положив пустой поднос обратно к остальным, она оглянулась.       Управляющая столовой до сих пор ругалась с теми учащимися по поводу внешнего вида. Они махали кулаками в разноцветных одеждах, и повышали голос до визгливого писка. До Кармоны доносилось что-то про дискриминацию, права меньшинств и толерантность. Испепеляя их взглядом, управляющая показала им пальцем на выход, давая понять, что их здесь не жалуют.       Девушка всмотрелась в ее жесткое лицо и, впрочем, пошла туда же.       Она вышла из столовой, зашла за угол, и обессилено откинулась на холодную школьную стену, надеясь, что никому не попадется на глаза.       Ведь она уже видела это лицо. Это побагровевшее, налитое ненавистью и презрением выражение, которое смотрело на них. На таких, как они.       Ее мать.       Всего пару часов назад ее мать стояла прямо посреди кухни, между столом и печкой, и сжимала мобильный телефон с такой силой, что тот, казалось, сейчас издаст характерный скрежет ломающегося дисплея. Это значило, что произошло что-то такое, что она терпеть была не в состоянии, приложив все доступные усилия, чтобы избавиться от чего-то в ту же секунду.       А Айва стояла в дверном проеме, сонная, только что встав с кровати чтобы понять, что произошло. Все перемены в настроении матери всегда улавливались ею особенно чутко, потому — она помнила, стало как-то особенно тревожно. Теплота одеяла все еще напоминала ей об утерянном сладком сне, и теперь она сложила руки на груди, кутаясь в уютный кокон:       — Мам, что случилось? Все в порядке?       Они обернулись.       — Айва, мы тебя разбудили? Извини, тут у мамы проблемы на работе… — сказал мягко Мартин, устало вздыхая. Несмотря на то, что он только проснулся, выглядел мужчина весьма устало.       Девушка перевела взгляд на разъяренную мать и поежилась. Женщина стояла, одетая в брючный костюм, и размахивала руками вокруг, готовая кого-то растерзать:       — Ебаные педерасты! — не стеснялась она в выражениях. — Голубые извращенцы! Как они могли развесить радужный флаг на стенде без моего согласования?! Их всех надо где-нибудь собрать и отправить на свой радужный остров или прямиком к итальянским фашистам на профилактику! Пусть там ебут друг друг в задницу, а не у меня в компании, где они нахер не нужны! Уволю всех, поголовно! Инклюзивность и толерантность, видите ли, — скривилась она, а потом прокричала. — Да в жопу пусть себе их засунут! Тошнит уже от нее, нормальным людям жить не дают!..       Мартин жалостливо посмотрел в сторону дочери, которая стояла, и все это слушала. Он не хотел, чтобы она видела маму такой, поэтому попытался вмешаться, но та не унималась.       — Ты не понимаешь, Мартин, не надо меня успокаивать! Мне теперь надо как-то объяснить это коллегам, ведь это не я дала разрешение, а эти… голубые ошибки природы, которые не должны существовать, решили, что они имеют на это право! — проорала она, и вдруг замахнулась и бросила телефон на пол с такой силой, что расколотый дисплей просто выдернуло из корпуса. — Да они — никто!!! Это все какой-то… — последнее, что услышала Айва перед тем, как заперлась в ванной и включила воду, чтобы ничего не слышать. И чтобы они тоже ничего не услышали.       И этот шум льющейся воды тогда и звук ломающегося телефона, и крики —       Все это смешивалось между собой и стояло в ушах, заставляя ее содрогаться, заставляя чувствовать себя…       Жалкой.       Она уже не в перый раз слышала от мамы нечто подобное, но только в этот раз сцена, произошедшая на кухне напугала ее. Только в этот раз ее слова были на столько жесткими, и, вместе с тем, впервые на столько правдивыми.       Она просто столкнулась с суровой реальностью.       И после всего этого — первый урок, которым шла информатика.       Они начали сверять домашнее задание, и выяснилось, что половина класса сделала его неправильно, из-за чего сеньора принялась снова объяснять последнюю тему. Отметив галочками все ответы у себя как верные, Айва сложила руки перед собой, уставившись на рабочий стол компьютера.       Девушка еще раз проследила за объяснениями на доске, потом еще немного посидела, а потом оглянулась по сторонам, придвинув поближе клавиатуру.       Возникший на главном экране «Гугл» предлагал ввести поисковый запрос. Она медленно клацнула клавишами, и спустя пять секунд система выдала ей результаты по запросу «гомосексуальность».       Следуя алгоритмам, первое, что ей выпало, было определение из Википедии, а после нее шли ссылки на актуальные и популярные страницы.       Где-то в середине, значилась строка:       Последние новости: «Саудовская Аравия готова бесплатно обучать палачей для борьбы с геями. Что по этому поводу сказал…»       Она на секунду застыла, а потом закрыла страницу с гуглом, отпрянув от компьютера. Тем временем, на доске появлялись все новые переменные. Это озадачило Матиаса, сидящего на передней парте, и потянувшего руку с желтым маникюром, чтобы задать новый вопрос.       Вспомнив все это, девушка с силой закусила губу, стараясь держаться, стараясь не сломать в себе этот стержень, который был в ней всегда. Черт, да она прошла через бессонные ночи, через обморок от стресса и недоедания, через идиотский школьный рейтинг ради первого места и эти десятки олимпиад, от которых ломило шею, через кого-то вроде Нери с ее новыми подружками, она просто не могла сдаться сейчас. Не сейчас, не сегодня, да что же это…       Живот прихватило, и она медленно опустилась, опершись ладонями о коленки. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох.       Прозвенел звонок, напоминая о конце обеда.       Она сжала кулаки, пытаясь заставить тело прийти в себя. Пытаясь просто выровнять дыхание и пойти сейчас на этот экзамен. «Не время, Айва, сейчас абсолютно не время, сейчас надо держать оборону».       Бедро ощутило в кармане пиджака знакомую вибрацию, и девушка вжалась в стену, обхватив уши руками. Предстоящий тест и содержимое телефона — это последние вещи, о которых она сейчас хотела думать.       Потому все, о чем она могла думать — крики матери, эхом двоившиеся у нее в голове. Она лихорадочно вытащила из кармана устройство, и даже не смотря, что там пришло, зажала кнопку сбоку.       Не время.       Она снова взяла стоящий рядом рюкзак, нацепила его на спину, и еще пару раз глубоко выдохнув, пошла по направлению к лестнице. Пытаясь держать оборону до конца.       Войдя в кабинет, она мигом пролетела до первой парты, заняв место. Судорожная тряска все еще напоминала о себе, и она обхватила себя за плечи, чтобы немного успокоиться. В помещение по-немногу заходили одноклассники. Прозвенел звонок.       Перед столом возникла какая-то фигура, и она различила преподавателя, который кивнул на ее пустую парту. В руке он держал стопку заданий. Экзамен начинался.       — Ручка. Доставайте сейчас, больше отвлекаться я не разрешу.       Она смерила его взглядом, потом посмотрела перед собой, а потом ринулась вниз, к рюкзаку. Она столько возилась, что, кажется, у мужчины кончилось терпение, поэтому лист опустился перед ней прежде, чем она нащупала ткань пенала на дне рюкзака. Пальцы лихорадочно перебирали содержимое, но — вот черт! «Неужели оставила в предыдущей аудитории?».       Руки начали судорожно рыться между учебниками и тетрадями на дне рюкзака, но там не было ничего похожего.       Ей было нечем писать. Оплошность. Нарушение ритуала, привычного ритма.       Она была не готова.       А преподаватель уже встал лицом к классу и объявил о времени начала и окончании экзамена.       Ее голова заметалась в поиска того, кто мог бы одолжить ей чем писать, пока ладони интуитивно охлопывали пиджак — ну, может, она просто положила ее куда-нибудь в карман? Может, просто забылась и кинула куда-то…       Она подняла правую руку, чтобы попросить ручку, пока другая все еще суетливо проверяла карманы, как вдруг —       Левый карман брюк обнаружил в себе небольшой стержень. «Ну, неужели…» Она с облегчением вытащила руку, и в ее левой ладони оказалась… ручка. В которую она тут же уперла свой взгляд, не решаясь двинуться дальше.       Это была та самая ручка, которую ряженый в оранжевом костюме вручил ей на День Всех Святых: цветастая, с черепом-наконечником. Та самая, которая была с ней в тот самый день, когда Нери решила, что их дружба кончена, и Ирен решилась поделиться с ней частью своего мира. В тот день, в который Айва открыла часть своего же мира для себя самой.       Она медленно сглотнула и почувствовала, как ее желудок прижимается к диафрагме.       Ну, конечно, сегодня на ней были те же самые брюки…       Айва недоуменно перевела взгляд на преподавателя, осознавая, что все еще держит правую руку поднятой. Тот скептически на нее посмотрел, и ей пришлось опустить ее.       Учитель еще раз обвел взглядом класс, удостоверившись, что все в порядке, и напомнил о правилах. Его слова звучали как будто со дна старого колодца, лишь эхом доносившись до сознания, потому что все ее внимание было приковано к этому предмету, который абсолютно не гармонировал своей наружностью с белым листом, учебной партой и всем тем миром, в котором оказался. Во всем том чистом, девственно-учебном строгом мире, в котором не существовало криков мамы и Дня Всех Святых. И этого чувства в груди. А этот череп на наконечнике… подсмеивался, хихикал, указывал ей на тщетность ее сопротивления, на хрупкость ее иллюзий. Она почувствовала, как ком в горле, преследовавший ее с утра, опустился куда-то в легкие, расплываясь там тяжелой вязкой пучиной.       Как она могла забыть о ней? Зачем она тогда вообще ее взяла?       Слух вдруг оглушила наступившая тишина, и она суетливо обернулась по сторонам.       Все склонились над листочками. Диего на заднем ряду угрюмо почесал затылок.       Экзамен начался.       «Так, соберись».       Пальцы потянули за колпачок, тот отлетел с характерным звуком, и она поспешно перевернула лист с заданиями.       Глаза мельком пробежались по тесту, а потом черный стержень вывел имя в углу страницы.       Она спешно прочитала задание, но буквы совсем не складывались в сознании. Айва помотала головой, и начала читать сначала, понимая, что уже несколько раз спотыкнулась. «В ответе укажите величину, равную…». Так, нужно вспомнить то, о чем говорилось в первой теме, еще в начале семестра, там был ответ. Начало семестра…       В голову почему-то снова приходила мама и ее восторженные восклики о планах на последний год школы, приходил отец. Потом Нери и ее сверкающий взгляд, когда она рассказывала о переезде. Потом появилась Ирен. Потом была мать, повторявшая в ее голове снова и снова одни и те же слова, потом День Всех Святых. И эта ручка в ее руке, и…       Так, задание. Айва помотала головой. Надо снова перечитать задание. Вдох-выдох.       Она не была уверена, но какой-никакой результат появился в ее голове. Вписала. Потом перешла к следующему вопросу, в котором нужно было посчитать весьма несложное уравнение, но произошло то же самое. Дрожь и обезоруживающая тревога не позволяли успокоиться и просто найти в памяти известный ей ответ. Сколько бы она ни старалась — он просто не складывался автоматически в ее голове. Это начало еще больше волновать ее, она снова и снова перечитывала текст, пытаясь вникнуть в смысл. Но он не приходил, потому что мозг отказывался вникать в решение задач, теперь вспоминая и осколки дисплея, лежащего на кухонном полу, почему-то представляя палачей из Саудовской Аравии, Андера из «Элиты», скривившееся лицо Диего.       Она судорожно пыталась собрать себя воедино, внушить себе, что всё это важно, что нужно всего лишь сосредоточиться. Ещё немного — и она сможет сделать шаг к своей мечте (это же ее мечта, да?), поступить туда, куда так давно стремилась (Куда «туда?» Туда, где ее будут «по-особенному замечать?»). «Да соберись ты, черт возьми, сейчас совсем не время для всего этого». Тогда мама снова будет гордиться ею, все снова будет, как раньше, все будет как всегда. Нужно всего лишь…       Но вместо утешения эти мысли становились влажной колючей петлей, стягивавшей горло. Эта мантра звучала в её голове, но лишь усиливала накатывающее чувство беспомощности. Отголоски понятий вроде «модуль» и «отрезок» гремели эхом в сознании, перемешиваясь с преследовавшими образами: школьницы в откровенных блузках у расписания, короткая юбка Карлы, незнакомка на студенческой вечеринке, — и иррациональным страхом…       До дрожи.       До паники.       Страхом ошибки в тесте, которую она всегда боялась совершить. Теперь же — ошибки, которая была не просто провалом, а тем, чем являлась она сама.       «Ошибкой природы».       Теперь она сама была этой ошибкой, единственной, которую невозможно исправить. Нельзя стереть, нельзя загладить, нельзя переписать. Нельзя было подойти к учителю физики с виноватой улыбкой, попросить второй шанс. И осознание этого захлестнуло ее, будто ледяная волна, обрушившаяся в легкие. Ладони дрожали, словно в лихорадке, пока сознание тонуло в беспомощности, желтом маникюре Матиаса и голубом значке с красной яркой надписью на рюкзаке: «LGBTQ+ LIVES MATTER». Пресловутая ручка скользнула из пальцев, как последний обрывок контроля, ударившись о парту с глухим стуком. Айва прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить хаос в своей голове. Становилось нечем дышать.       Формулы и уравнения рассыпались в тумане отчаяния, уступая место образам: мать, её лицо — перекошенное от ярости, кулаки, напряжённые до побелевших суставов, глаза, полные ледяной ненависти. Ее рука, сжимающая телефон так сильно, что начали белеть костяшки. В этих глазах больше не было тепла, не было любви. Ни «гордости семьи,» ни «лучшей дочери» — все те слова, которые теперь не значили ничего. Те слова, которые двигали всю ее жизнь. Было лишь мерзкое чувство презрения и стыда с выкриками с пеной у рта всеми теми словами, что она говорила.       Она была провалом. Она не имела права на существование.       Понимая, что сейчас не сдержится прямо посреди экзамена, она вытянула руку вверх, молясь, чтобы ей пошли на уступку, а потом бросилась на выход. Школьный коридор, потом поворот, потом еще один, тяжелая дверь, и этот звук падающей в раковине воды.       Как же она ненавидела этот звук.       Как же она ненавидела себя.       Она села на крышку старого унитаза и прижала ладони к лицу. Черт возьми, она просто была жалкой запутавшейся девчонкой, которая воображала о себе невесть что. Все и впрямь не имело смысла.       Никакого.       Перед взором простирался грязный женский туалет, облицованный унылой белой плиткой, а от заваленной мусорной корзины разило характерной вонью. Но другого места, чтобы спрятаться, у нее не было. Потому, и эта плитка, немытая, казалось, веками, и эта изрисованная и облепленная, абсолютно изуродованная облицовка кабинки первого этажа школы, и этот спертый запах — все то, что отражало ее состояние в данный момент. Все то, что так точно передавало то, чем она себя чувствовала, и она провела бы там еще год в обмен на то, чтобы больше ничего не хотеть, ничего не делать и чтобы избавиться от этих голосов в голове, заевшие, словно старая магнитола.       Может, это ощущение ее бабушка имела ввиду, когда рассказывала про башни кастельеров?       Она отняла руки от лица, и поняла, что ладони оказались перепачканы слизью из соплей. Айва со скрипом открыла дверь, проковыляла к умывальнику и вновь открыла кран, чтобы умыться. Холодная вода освежила щеки и опухшие глаза, принося хотя бы толику успокоения. Она глубоко выдохнула пока все тело била дрожь. Как вдруг в воздухе раздался звук смыва.       Девушка замерла.       Крепежи на дверях заскрипели, и спустя пару секунд сквозь пелену она различила у раковины знакомое лицо.       Перед ней стояла Мария.       Та самая девчонка из медицинского, которая чуть не обогнала ее в школьном рейтинге из-за крутой конференции по биологии в начале года. Ведь именно из ее цепких лап она вырвала этот проект по студенческой интеграции, именно Мария была второй кандидаткой, метившей на партнерство с черноволосой студенткой.       Девушка мельком оглядела Айву, пытаясь сохранять невозмутимое выражение лица, тоже открыла кран, откинув за спину русые волосы.       В памяти вдруг воскресло воспоминание, как она рассказывала обо всем маме, как хвалилась, как хотела закопать эту Марию в гонке. Она помнила, как была горда в тот момент, когда получила этот проект. Не столько, поскольку это было отличной строчкой в портфолио, сколько потому, что она с истинным наслаждением самоутверждалась за счет будущей студентки медицинского.       Это бахвальство… И почему та сцена сейчас вдруг оказалась ей так противна: что слова мамы, что ее собственные? Около двух недель, пока администрация решала кого же из них двоих все же взять, эта девушка была ее самым страшным врагом, которого нужно было искоренить и сжечь на костре из учебников по биологии.       Тогда почему эта самая мерзкая Мария сейчас стояла рядом и протягивала ей салфетки и таблетки успокоительного?       — Тебе, кажется, нужнее… — донесся до нее ее слегка нерешительный тон.       Кажется, той тоже было как-то неловко.       Айва шмыгнула носом и обвела девушку взглядом. А потом, все так же нерешительно, взяла протянутые вещи.       — Мгм… спасибо.       Под ритм капающий воды из крана и ее косые взгляды, она обмакнула лицо салфеткой, а потом переломила одно отделение пластинки. Зачем-то обведя взглядом раковину и не найдя ничего, похожего на бутылку воды, она вдруг обнаружила ее в руках той же самой Марии. Они вновь посмотрели друг на друга, и Айва с еще большим пиететом приняла предмет из ее рук.       — …Спасибо. Б-большое. Еще раз.       Мария потупилась, сомкнув губы.       — Что-ж, если экзамены доводят до такого даже тебя — не завидую всем нам, — если она и пыталась шутить, то лицо ее было довольно мрачным.       Айва подняла глаза на зеркало, которое показывало ее красное отекшее лицо, а потом перевела взгляд на Марию, укладывавшей вещи в небольшой рюкзачок. Что-ж, наверное, другого момента было и не подыскать…       — Слушай, Мария, — сказала она, теребя резинку для волос на руке.       — М?       — Я… Слушай, я хотела сказать, — она хлюпнула носом, вдруг осознав, что даже не знает, как вообще обычно люди извиняются. Она вообще это делала когда-нибудь всерьез? — Тот проект по студинтеграции. Ну, в котором мы участвовали. Думаю, я вела себя не слишком хорошо по отношению к тебе в то время, когда нас отбирали. Знаю, ты хотела поговорить со мной, когда узнала, что выбор был между нами. А я тебя проигнорировала и, можно сказать, нахамила, хотя… мне в тот момент казалось, что это довольно естественное поведение. Но это было… неспортивно. И некрасиво. Извини.       Она помнила тот день. Мария подошла к ней после оглашения результатов. Было видно, что она была настроена доброжелательно, и хотела что-то сказать. Но узнав, что вместо очевидного выбора ее кандидатуры, Айве устроили дополнительный тур с какой-то лентяйкой, повернутой на корейском кей-попе и снимающей дурацкие бессмысленные видео, она лишь недовольно хмыкнула и обошла ее стороной. А потом в столовой на эмоциях высказывала Диего свое недовольство, приводя твердые и очевидные аргументы в свою защиту и лишь спустя несколько минут осознав, что та стояла в очереди совсем неподалеку. Больше они никогда даже не здоровались.       Сейчас же девушка стояла весьма озадаченная тем, что услышала.       — А, да все нормально. Судя по всему, для тебя и правда был важен тот проект. Все знают, как ты повернута на всяких этих школьных мероприятиях и рейтингах и всем прочем. Не совру, если скажу, что это и правда было неприятно, но ты хотя бы играла честно. Некоторым не удается даже такое.       — Но для тебя он тоже был важен... Мы смогли бы найти компромисс… наверное, — пробурчала она, вспоминая слова сеньоры Лопес о том, что можно было привлечь кого-то еще для участия.       — Что? — сначала непонимающе спросила Мария. — А, нет, я подала заявку просто так, — махнула она рукой.       Айва непонимающе уставилась на девушку:       — Что…?       — Та олимпиада, которую я выиграла — мне уже достаточно ее для поступления. Я изначально участвовала в ней только для этого, а не ради идиотского рейтинга, так просто получилось. А когда после нее объявили набор на проект по студинтеграции, я сразу поняла, что это все затянется до вступительных, а тратить последний год в школе еще и на какой-то там проект как-то не хотелось. И так дел по горло.       Кармона похлопала глазами, пытаясь понять смысл сказанных ею слов.       — Мои друзья буквально заставили меня хотя бы попробовать посоревноваться с тобой, раз выпал такой шанс, да и, признаться, на меня немного надавила учительница по биологии, — продолжала она, поджав губы. — Я у нее после этой олимпиады стала что-то вроде фаворитки. Так что проект изначально был твоим, мои поздравления. Надеюсь, с ним все идет гладко?       Кармона медленно кивнула. У нее темнело в глазах.       — Круто, — она нацепила рюкзак на спину, очевидно, не зная, что еще сказать. — Ну, мне пора идти. Удачи тебе и… спасибо. Это было неожиданно.       Дверь за ней захлопнулась.       Она съехала вниз по школьному кафелю женского туалета. Ей вновь отчаянно хотелось зарыдать.       Сеньора Лопес очень старательно выводила яркую линию на своем ногте своим любимым лаком цвета фукси. Рабочий день по-немногу подходил к концу, и женщина с нетерпением ждала, когда же сидение в этом душном кабинете уже закончится.       Рядом с ее столом прошла ее молодая коллега, которую недавно наняли. Она отличалась молодостью, ухоженностью, польским акцентом и высотой шпилек, которые неизменно появлялись на ее ногах каждое утро в разных цветовых вариациях.       — Развоняла тут ацетоном… — бросила она женщине неодобрительным тоном, а потом процокала с кружкой чая к их коллеге, который сидел прямо напротив сеньоры Лопес. Та давно подозревала, что молодая пигалица просто его окучивает, пытаясь получить гражданство через брак. Коллеги из профессорского состава давно об этом шептались, неожиданно подмечая новую привлекательную работницу отдела Администрации… А сумка-то у нее, а сумка — не то Луи Виттон, не то Шанель, и откуда только взяла!..       Женщина закатила глаза, неодобрительно цокнув, а потом снова обмакнула кисточку в краску, начав красить мизинец.       В дверь неожиданно постучали. Она встрепенулась, быстро закрутила крышку, убрала баночку под стол и пощелкала мышкой, чтобы компьютер показал какой-нибудь из документов на экране.       — Войдите! — крикнула она, суетливо потряся рукой в воздухе.       Дверь открылась, и на пороге показалась девушка. Светло-кашатновые локоны волнами лежали на белом пуховике, открывая нахмуренное, пухловатое лицо.       — О, сеньорита Кармона! — улыбнулась сеньора Лопес с небольшим облегчением, показав свою фирменную помаду во всей красе. — Здравствуйте, здравствуйте. Какие-то новости?       — Добрый день, — сказала глухо девушка, и женщина вдруг заметила в ее руках какой-то лист бумаги. Та подошла ближе и положила его на стол. Сеньора нахмурила брови, беря его в руки.       — Я… что-то не сильно понимаю… — сказала женщина, пробежавшись по нему взглядом. Полячка на шпильках уже с интересом выглядывала со своей боевой базы.       — Мы с напарницей не смогли сработаться и… Вы говорили, что я могу сообщить Вам, как приму решение. Поэтому не думаю, что смогу продолжать участие в проекте, — сказала Айва.       Сеньора Лопес подняла бровь, мельком посмотрела в сторону коллеги, который тоже подглядывал за ситуацией из-за своего монитора.       Они переглянулись.       — Подождите, Сеньорита Кармона, но это отличный шанс, — женщина растерялась. — Я что-то не понимаю. Вы не должны отказываться так просто. У вас все так получается… — начала она, но девушка ее перебила:       — Извините, — после чего просто развернулась скрылась за дверью.       Женщина еще раз посмотрела на заявление в своих руках, а потом посмотрела в сторону стола напротив, потрясенно разводя руками.       — Ишь что делается-то… — сказала она. — Коллеги, у нас, кажется, затрудение…       Полячка сложила руки на груди и присела на край стола. Она начала работу над проектом в их команде всего пару месяцев назад, но уже была ознакомлена со всеми тонкостями местного контингента и предысторией данного мероприятия:       — Я почему-то так и знала, что все к этому придет, — пожала она плечами самодовольно. Женщина скривилась:       — Прямо-таки знала, да?       Та закатила глаза:       — А разве не очевидно? Это эта Вальенте свела школьницу с ума. Я изначально говорила, что это плохая идея, и пришла бы я к вам чуть раньше, такого бы не случилось.       — Ой, а не слишком ли ты наговариваешь на нее, дорогуша? Ирен Вальенте не так проста, как кажется, — не сдавалась сеньора Лопес, которую временами эта новенькая просто выводила из себя.       — Да ты её видела? — вдруг вступился за пассию их коллега, кивнув в сторону закрывшейся двери. — У неё такая блестящая рекомендация от школьного совета, такие направо и налево не выписывают. Даже у Оскара Вальенте она была не такая блестящая в свое время.       Полячка ему поддакнула, а сеньора Лопес неодобрительно цокнула снова. Что сказать, тут он и правда был прав.       — Кстати, — возник мужчина снова. — Как, говоришь, фамилия этой девочки?       — Кармона. А что?       Тот о чем-то задумался, а потом спросил:       — А она не дочь профессора Мартина Кармоны?       Они трое переглянулись. Сеньора Лопес аж осела в кресле. Профессор Мартин Кармона был весьма уважаемым человеком.       — Серьёзно?! Это она?! — вылупила глаза полячка.       — А то я думал, кого она мне напоминает, а это его дочь… — задумчиво сказал мужчина с ней рядом.       — Так это же она ещё от своего имени финансирование запросила на той неделе, да? — переглянулась она с коллегами. — Которым еще Попечительский Совет заинтересовался. Да у нее точно мозги ее отца.       — Им стало интересно куда Казначей столько денег переправил, — пояснила сеньора Лопес. — Но судя по тому, что мне ничего не передавали, недовольства они не высказали, а потом я получаю бумагу от их имени с приказом на дополнительные средства. Редко такое бывает…       — То есть мы должны сейчас заменить дочь профессора с блестящей рекомендацией, на которой, судя по всему, там все и держится, которая смогла выпросить столько денег и вместо неё поставить непонятного кого в пару с Ирен Вальенте? — не унималась их молодая коллега.       — И которая тут всех изводит… — сказала сеньора Лопес как бы между делом, оглядывая ее извивающуюся у противоположного стола фигуру, которая снова не упустила вставить свои пять копеек:       — Клянусь честью дома Гуччи, у нее нет ни одного посещения за последние несколько месяцев, я каждую неделю вношу ее в списки кандидатов на отчисление, но она почему-то всегда пролезает, до сих пор не могу понять, почему. Впрочем, не думаю, что ей долго осталось…       — Только из-за одной темы ее курсовой у меня весь месяц скакало её давление, как ненормальное, — прокомментировал сидящий мужчина, прикладывая ладонь ко лбу. — Она задержала весь курс с подписью, это же надо быть такой безответственной!       — А как она вообще попала на этот проект? — спросила работница рядом.       — Ну, как, — развела руками сеньора Лопес. — Центральному СтудСовету нужны свои в команде, за нее и заступился Председатель.       — Ну теперь все понятно, — она закатила глаза.       Сеньора Лопес поджала губы и еще раз оглядела бумагу в своих руках. Как все хорошо шло, а теперь…       — Думаю, надо переговорить с ним. Так дело не пойдёт, — озвучила ее мысли коллега.       — Думаешь, так можно? Она не сама сказала, что не хочет больше работать над проектом? Мы разве имеем на это право? — спросил мужчина с небольшой опаской, но сразу получил искрометный взгляд в ответ:       — Да ты видел ее выражение лица? Это наверняка её Вальенте надоумила, она же постоянно так делает! Та ещё выскочка.       Она фыркнула и манерно пригладила прическу, а потом отошла от его стола. В кои-то веки сеньора Лопес была с ней согласна:       — Ты хочешь оформлять целую кипу бумаг с недовольством Попечительского Совета и провалившимся проектом? — спросила она у него. — Нам же потом и прилетит, что мы все упустили. Неужели на столько не нравится тут работать?       Последнее, чем ей хотелось заниматься — дополнительной работой. Тем более той, которую они перепоручили подопечным, чтобы те сами заполняли формы с новой финансовой отчетностью, которая никому не сдалась. Премии, на которой едва держалась ее не столько большая зарплата, тоже лишаться как-то не хотелось.       — Ну, не знаю… — сразу стушевался тот, косясь в сторону своей статной иностранной коллеги.       — Я переговорю с Председателем, — решила женщина. — Нам надо попытаться оставить Айву Кармону в проекте.       Из угла донеслось что-то на польском, а потом в кабинете раздался звук электрического чайника.       Раздался тихий свист, сумрак комнаты осветил прямоугольный свет, и рука, неохотно вылезшая из-под одеяла, пододвинула телефон ближе. На заставке с закатом на морском берегу были новые непрочитанные сообщения от Диего и Карлы, а также ее отметки в беседе «Сексоголизм наступает». Сверху было два новых непрочитанных сообщения от И.       Изнутри раздалось тихое хлюпанье. Экран погас, она отодвинула устройство подальше и поглубже урылась красным носом в мягкое теплое одеяло, еще больше свернувшись калачиком.       Со спинки стула около письменного стола свисали клетчатые брюки и небрежно накинутый сверху пиджак. Рукав белой блузки касался мягкого ковра, а рядом с ножкой стоял полураскрытый рюкзак. Мятый белый язычок робко выглядывал из зубчатой пасти молнии.       На нем стояла размашистая красная надпись:       4/10. «Удовлетворительно».       Это было катастрофой.