Берег красного моря

      — Але!       — Марко…?       — Кто это?       — Это я…       — Кто… Айва? Айва, что случилось?       — Марко, я… — она всхлипнула. — Я жестко проебалась. Я не знаю, что мне делать. Мне… мне некому больше позвонить. Я жестко проебалась…       С секунду на том конце провода повисла тишина. В ушах стояла только вода, идущая из-под крана в раковине.       — Где ты? Я записываю адрес.       Вообще-то, на улице было довольно холодно. Утром синоптики передавали что-то около нуля и уже какой раз за целый месяц обещали пресловутый снегопад, доставка которого, видимо, задерживалась из-за непредвиденных обстоятельств. Однако, кожей температура совсем не чувствовалась, а лишь как-то бодрила, давая ощущение свежести и какой-то мистической остановки во времени.       Веранда у дома была довольно уютной, хотя и невыразительной: небольшой диванчик в квадратном углублении, которое было очерчено деревянными панелями. Своеобразной точкой сбора тут служила зеленая чашка с видневшимися оттуда окурками у ступенек на веранду. Именно на этих ступеньках, рядом этой чашкой, прислонившись к деревянной опоре, она и стояла с зажатой в руках бутылкой вишневого пива, которое вот уже добрых минут пятнадцать оставалось закрытым.       Для чего она конкретно его взяла тоже оставалось неясным — чтобы через полчаса оккупировать туалет или чтобы уже десятый раз приложить к разгоряченному лбу, пытаясь соединиться с реальностью? Она выдохнула, еще раз прикоснулась стеклом к испарине на коже и тихо проговорила:       — Боже, что я наделала…       Коленки медленно подогнулись, и Айва медленно съехала вниз.       — О Боже…       Все началось несколько дней назад назад.       Она проснулась с жуткой головной болью — привычное дело последней недели. Некоторое время приходила в себя, сидя на краю кровати и пытаясь понять, что ей нужно делать все то оставшееся время, пока не придет время снова отходить ко сну. Потом нашла в себе силы встать, зачем-то почистить зубы, умыться. В ногах вертелась Саморроста — давала мяукающие комментарии и шипела, пока ее пытались погладить мокрыми ладонями. Серое существо не любило воду и дневной свет, а потому обычно пряталась по всяким углам — на ментальном уровне хозяйка понимала ее сейчас на все двести процентов.       Заварила чай. Намазала бутерброды пастой, которая казалась почти безвкусной. Размер этих бутербродов зависел от двух вариаций, которые начали приобретать алгоритм утра, в точности повторявшие сами себя. Первая вариация — маленькие бутерброды. Сегодня они были такими потому что тишина дома говорила о том, что сегодня она в нем одна. Вторая вариация — большие бутерброды. Большие бутерброды были когда дома был отец, который по утрам грузно садился на свое привычное место.       После того разговора стало немного проще. Казавшаяся непробиваемой стена, выстроенная за годы гордости и ожиданий, наконец дала трещину, и сквозь нее Айва ощутила теплоту и готовность слушать. Грубая материнская сила, которая лишь подливала цемента, ослабила хватку — и внезапно стало понятно, что оба оказались в ловушке иллюзий и предубеждений, не имевшими ничего общего с реальностью.       Раскрываться было все еще непривычным. Она не могла сказать многого, но завтраки с отцом стали чуть более приятным. Он не давил, не требовал, порой шутил шутки, которые выводили бы маму из себя, но которые делали все вокруг не на столько серым и унылым. Но чем дальше все это заходило, тем больше Айва ощущала, что они приближаются к новой стене — гораздо более сильной и крепкой чем предыдущая, и к которой Айва его подпустить пока была не готова.       После чая она вернулась в комнату, упала на подушку, уставившись в потолок. Рука сама потянулась к телефону — чаты пульсировали бессмысленными уведомлениями: в «Сексоголизме наступает» кто-то язвил про личную жизнь какой-то школьницы, в классном чате трещали о переносе контрольных, Диего все еще ошарашенно молчал.       От И. не было ничего.       Палец нажал на беседу компании, где Рамира с Карлой обсуждали что-то про одноклассницу. А потом перешли на обсуждение каких-то покупок. Айва прищурилась и пролистала диалог выше, понимая, что что-то упустила. Как оказалось, это было правдой — намечалось скромное сборище по какому-то поводу, суть которого была так и не выяснена. Выключила телефон и положила его рядом, попыталась отвлечься, но мысли всё равно крутились вокруг этого события. Она надкусила губу, осела на кровати и перевела взгляд в угол комнаты — туда, где уже несколько дней лежала папка с документами, с которой она совершенно не знала что делать: ни выбросить, ни притронуться, и в итоге избегала даже смотреть в ее сторону.       Как бы она поступила на ее месте?       Посидев так еще пару минут, Айва вдруг фыркнула, разозлившись на себя — нелепость, в самом деле. Рука сама потянулась к документам.       Она провела пальцем по ребру скоросшивателя, оставив матовую полоску на пыльной поверхности, и оглядела комнату: куда бы сунуть подальше? На книжную полку? В тумбу?       — Идиотка, — пробормотала она себе под нос, приглядываясь к ящику стола — туда, где теперь освободилось место от лежавшей годами ненужной макулатуры, чтобы, как и эта самая макулатура, наконец, пролежать там годами в забытье, пока не потеряет смысл на столько, чтобы отправиться в мусорный бак. Она еще помедлила, стоя у стола, но просто не смогла на это решиться. А потому оставила документы по студинтеграции лежать на краю стола в промежуточном состоянии.       Телефон на тумбе снова замигал — Рамира прислала гифку с танцующим хомяком. Айва щелкнула языком, выключила экран и плюхнулась на подушку.       Следующие дни она будто неявно, нехотя и неосознанно возвращалась к ним. Случайно засиживалась на стуле, пока сохнут волосы после душа, потом нужно было чем-то занять внимание пока остывал чай, и руки — пока по ютубу показывали очередное видео. Наведение хоть какого-то мнимого порядка в комнате ни разу не проходило без того, чтобы не проверить, — а что это за документы лежат на столе? И когда это она их сюда положила? И каждый раз, как будто видит их впервые и как-то подзабыла что это такое. Как будто не возвращалась к ним по несколько раз за день, вглядываясь в эти таблицы, какие-то сметы, никому не нужные пункты и положения, приложения, комментарии к приложениям, пояснения к комментариям — все это вдруг обрело ощутимый вес потому что везде были подчеркивания и отметки карандашом, ручкой.       Ее отметки.       Где-то она нашла целую дружную компанию нарисованных смайликов, и даже вспомнила, когда это было. Ненароком тогда увидела. Они тогда обсуждали что делать с рекламой проекта, и не могли решить, кто же из них будет обращаться в информационный отдел СтудСовета, потому что Айва не хотела общаться с Нери, а Ирен не могла себя пересилить написать Марите три строчки, чтобы попросить у нее сделать объявление.       Она кусала губы, пытаясь спрятать лицо в бумагах, вспоминая об этом дне. И снова кадр фотопленки: «Мне даже пришлось написать Марите, которая знает каждый грязный секрет в это Колледже, чтобы выяснить, как обстоят дела..». А потом были помехи, помехи…       Бутерброд большого размера плюхнулся на тарелку. Мартин сонно помешивал сливки в кофе. Айва откусила поджаристый край и мельком посмотрела на отца.       — Ребята устраиваю вечеринку завтра, — сказала она. — Ну, знаешь. Потанцевать, поговорить, все такое.       Мужчина отвлекся от еды:       — Твои? И что думаешь?       Она пожала плечами.       — Не знаю. Сложно. Между нами все не очень гладко в последнее время.       Мартин посмотрел на нее какое-то время и отхлебнул кофе. Обычно он не высказывался по этому поводу потому что его мнение в таких вопросах ни на что особо не влияло.       — Будь я на твоем месте, — сказал он, отрезая кусок омлета. — Я бы поехал.       Девушка подняла глаза на отца:       — Правда?       Мартин пожал плечами будто оправдываясь и немного улыбнулся. Айва улыбнулась в ответ, доедая бутерброд, а потом ее охватило какое-то слегка дурное предчувствие, будто она что-то упустила.              Она улыбнулась, когда дверь ей открыла Карла. Та поспешила обнять:       — Айва! Вот это да! Заходи, чувствуй себя как дома. Куртку можешь повесить сюда, — она кивнула на вешалку у стены. Айва мельком взглянула в зеркало: образ был не до конца продуман, но выглядела она вполне неплохо. Впрочем, главной причиной было то, что ей просто необходимо было забыть последние несколько часов.       — Остальные сказали, сейчас подойдут, Диего стоит в пробке… — добавила Карла, пропуская её в гостиную.       Айва осмотрела небольшое, но уютное помещение.       На столе, окружённом диванами, лежали пакеты с ещё не разложенной едой и несколько пустых тарелок, на которые Карла, судя по всему, собиралась выложить фрукты. Помогала ей в этом пока единственная гостья, пришедшая раньше Айвы: Рамира распаковывала стаканчики для целой нераскрытой коробки вишнёвого пива, покоившейся на кресле. Они пересеклись взглядами и улыбнулись друг другу, хотя и вышло всё как-то скомкано. Что ж, кажется, они обе негласно понимали, в чём между ними дело.       — Он не меняется, — поджала губы Кармона в сдержанной улыбке, вдруг почувствовав себя невероятно неловко.       — А то, — ухмыльнулась Карла, не замечая сгустившейся атмосферы, как вдруг раздался еще один звонок в дверь. Айва нахмурилась, пытаясь понять, кто еще, кроме парня, это мог быть, на что хозяйка дома просияла: — О! Вот и Нери! Отлично, пойду открывать.       Айва нервно улыбнулась, оказавшись зажатой в плотные тиски между этой новостью и неожиданным уединением с Рамирой. Комната вдруг стала как-то меньше, и они вновь переглянулись.       — Привет, — наконец, произнесла она, беря бутылку с вишневым пивом и открывашку рядом с ним.       — Привет. Тебя давно не было видно, — сказала Рамира, открывая упаковку со стаканчиками. — Преподы устроили панику. Как ты вообще?       Кармона пожала плечами, вдруг услышав из прихожей звук открывающейся двери:       — Нормально. Я вроде как болела. Я… — она мельком пробежалась взглядом по комнате. — … пойду помою руки.       Карла кивнула, и Айва юркнула в коридор. Найдя ванную комнату, она закрыла за собой дверь и открыла кран, поставив бутылку на раковину. Шум воды едва ли заглушал раздавшийся в гостиной смех, а потом раскатистый голос Нери, сообщавшей друзьям какую-то очень забавную новость. Айва провела по лицу мокрыми руками, мысленно несколько раз проклиная себя за то, что решилась сюда приехать. Взгляд лихорадочно забегал перед собой, пытаясь ухватиться за зубные щетки, крем для лица и внушительную таблетницу.       Она совсем забыла о своей бывшей лучшей подруге, которую сейчас хотела видеть в самую последнюю очередь.       — Просто катастрофа, — констатировала она своему отражению, пытаясь быстро выстроить в своей голове линию поведения в сложившейся ситуации. У нее не было ни одного социального якоря: с Рамирой они едва смотрели друг другу в глаза, а после прибытия опаздывающего Диего, с которым все будет едва ли лучше после их неудачной вылазки, она начнет вставлять колкости. Про Нери нечего было и говорить — Айва тихо молилась, чтобы та не начала устраивать спектакль. Оставалась только Карла, которая, очевидно, была слишком занята организацией, и с которой у остальных, очевидно, было гораздо больше общих тем для разговора.       И что оставалось делать? То же, что она делала всегда — сидеть и молча улыбаться, порой робко вставляя комментарии, пока не подвернется удачный момент, чтобы улизнуть? Как всегда — пораньше, найдя удобный предлог для всем известной причины.       Стало еще противнее.       К щекам прилил жар, она выдохнула, чувствуя накатывающее отчаяние, схватила бутылку и сделала несколько больших глотков. Эта ванная, которая в этот миг стала и ее островком безопасности, и минутной тюрьмой от неудобных социальных взаимодействий, начинала давить своей тишиной. Духота сжимала горло. Она взяла телефон.       Бутылка пива в руке начала леденить пальцы, но она не замечала, прислушиваясь к вою ветра в голых ветвях дуба неподалеку. Как возвращаться обратно — она себе мало представляла. Из дома Карлы продолжала валить не слишком громкая аудиодорожка, сквозь который послушался громкий голос Нери. Айва невольно вслушалась в него, пытаясь понять полутональность, но ничего не вышло: Лана Дель Рей сегодня очень старалась.       Спину пробила дрожь, Кармона вздрогнула, поправила шарф, который съехал набок, и потянулась за телефоном. Вгляделась в список звонков и еще раз посмотрела на список чатов, но едва ли могла разобрать написанное: перед глазами все плыло, и она с трудом осознавала, куда именно сейчас смотрит.       Хотя она сама знала, куда.       Туда, куда смотрела почти каждый день. Потом перевела замыленный взгляд на бутылку вишневого пива в руке, не решаясь открыть. А так хотелось. Только не в одиночестве, а как в тот раз. Когда это было?       …Потом были помехи. И тогда приходила ночь. Ее тьма опускалась вниз, под легкие, залезала под ночую рубашку. Айва лежала на спине, глядя в потолок или смыкала веки, но это не приносило облегчения. Сознание не отпускало её, вытягивая наружу то, от чего она так старательно убегала и теперь показывая ей это во всем своем уродстве. То, что теперь покоилось в чёрном мешке, долгие годы застилало её взгляд лживой пеленой. Но сейчас, в этой тишине, все это обретало пугающую чёткость — ярче и отчётливее, чем когда-либо прежде.       В темноте возвращалось прошлое. Несказанные слова, оборванные разговоры, моменты, от которых она отворачивалась, не желая признавать. Упущенные жесты, ускользнувшие взгляды — теперь они вставали перед ней с беспощадной ясностью. Айва перебирала их трепетно, как старые корешки картотеки, проигрывала заново, надеясь найти иную развязку. Но даже если удавалось — тьма, пустившие свои длинные когти ей под ребра, заставляла признавать: прошлое — это прошлое. Оно не меняется.       Ночь делала честнее.       В темноте легче признавать правду, от которой днём прячешься за делами, разговорами, минутными усмешками и оправданиями. Остаёшься только ты — со своими страхами, сожалениями, самим собой, которое вылезает наружу. Со свои прошлым, с той «собой», от которой хотелось отворачиваться.       Ночь снимала маски.       Она позволяла быть слабым, разочарованным, мечтательным. Она позволяла не бояться невероятного, не отмахиваться от мыслей, которые днём казались нелепыми, а ночью — несбыточными, и оттого — слишком отчаянными. И, может быть, именно в эти часы — самые одинокие, самые откровенные — ночь позволяла находить себя настоящего. И со всей сокрушительностью признавать поражение.       Потому что когда она, наконец, закрывала глаза, то ей снилась она. Все один и тот же сон, который повторялся из раза в раз, но который теперь стал слишком ярким. Ей снился ее запах. Ее фарфоровая холодная кожа. Ее ложбинка между ключицами, ее тонкая шея, пахнущая дорогими духами и сияющая из-под черных шелковистых волос. Черных, как вороново крыло, которые так и хочется намотать на палец, уткнуться носом, вдохнуть аромат.       Ее запах.       Боже!       Эти пальцы, эти худые тонкие пальцы, мысли о которых сводили ее с ума каждую ночь, о которых она мечтала каждую ночь и потом притворщецки забывала каждую гребаную ночь, будто ничего и не было, будто она не падала и перерождалась ежечасно. Она хотела дышать ею, прикасаться к ней, ее щекам, ее рукам, ее прекрасной талии. — Возможно, чуть меньше, чем к ее прекрасным губам, от которых ей порой непросто было отвести взгляд, на которых она помешалась как на запретном божественном плоде, вкушенном Адамом, обреченном на вечные муки. Да было ли наказание божественного суда нестерпимее чем, этот ад земной, чем это обреченное осознание неумолимой потери и утраты того нереального настоящего, которое могло бы стать реальностью? Разве могло хоть что-то сравниться с этой тяжкой ноющей скрежетавшей болью в груди, доходившей до оторопелого безумия, от которого хотелось рыдать и биться об стену, когда она вспоминала о ней? Ее ужимки, смешки и взгляды.       Ее. Ирен. Когда она шептала ее имя, выдыхая мягкую «р, которой хотелось захлебнуться как и от от одного вида ее наглой походки, развевающихся волос на ветру и дьявольского взгляда, хитро подмигивающей ей. Который смотрел на нее высокомерно, безразлично и отстраненно, разрезая ее внутренности на части.       И каждый раз она гналась за этим удаляющимся силуэтам в своих ночных преследованиях, но каждый раз теряла его, каждый раз он ускользал все дальше в грезы. И когда в очередной раз она почти-почти дотянулась до него, он вдруг превратился в россыпь бледных бликов мягкими лучами расстилающимися по белому потолку ее комнаты. Она протянула руку перед собой в надежде захватить с собой в реальность хотя бы что-то, хотя бы маленькую часть всего того большого, чем была Ирен. Но заглядывающее сквозь шторы солнце было беспощадно. Наступало утро. А вместе с ним — огромная пустота там, где должен был быть человек.        Айва посмотрела на свою вытянутую вверх руку. Ей все еще казалось что под пальцами был не воздух, а белая бархатная кожа или материал ее черной куртки. Глаза уловили черный обод резинки на собственном запястье: обычной, которую продают в каждом магазине на углу.       Но это была та резинка, которую того дала ей она в тот самый день, когда все это началось. С того дня, когда украшение для волос было с ней каждый день: на физкультуре, на экзамене, в художественном кружке или в парке словно молчаливое подтверждение ее самообмана.       Пальцы поймали воздух. Пустота.       Рука упала на кровать.       Она так больше не могла. Ей нужно было что-то, что подтверждало реальность того, что это происходило: с Айвой, с Ирен, с ними. Что это не плод ее больного воображения, который уже буксировал неделями на одних и тех же протоптанных дорожках воспоминаний. Что это материально, что это существовало, что все это было.       Айва схватила стоявший на прикроватной тумбе ноутбук и, наконец, открыла почту, когда ее ладони замерли над клавиатурой.       «Уважаемая сеньорита Айва…»       Она отпрянула. Глаза мигом забежали по строчкам залежавшегося письма, которое источало такую токсичную любезность, что она аж задохнулась. Они сообщали, что рассмотрели ее заявление и очень опечалены тем, что представитель с их стороны принял такое решение. Однако они помнят, при каких условиях начиналось их совместное сотрудничество, и предполагают, что оно не задалось по причине некоторого дискомфорта, который возник в процессе их коммуникации со студенткой. Потому согласны пойти на уступки и поменять напарника, а также уменьшить количество ее обязанностей. Однако до того момента, пока они ищут ту подходящую кандидатуру, которая бы была оптимальной, они просят еще немного времени. Потому, они сохраняют их партнерство до того самого момента, пока Колледж не выберет нового представителя и надеются, что подобное предложение устроит Айву, а также желают ей всего самого лучшего.       Прочитав его, девушка схватилась за голову.       Она поняла, на сколько отвратительно все выглядело тогда со стороны.       А потом схватилась еще раз.       Если это письмо говорило правду, то все то время, пока она безразлично смотрела бесчисленные видео на ютубе, пребывая где-то в прострации —       Ирен до сих пор была ее напарницей все это время.       Бросило в жар. Руки мигом кинулись открывать их сетевые файлы, поднимать список отправленных писем за последние несколько дней.       И там было все.       И последние документы, и планы, и эта дурацкая новая форма отчетности — полностью заполненная. Все это время Вальенте все делала сама в двойном объеме и даже не обмолвилась, что Кармона куда-то делась.       Несмотря на то, что через несколько дней ей от этого не будет никакой пользы, и она имеет полное право послать это все в привычной манере куда подальше.       В той манере, в которой Кармона себя и повела.       Айва медленно щелкала документы один за другим, вдруг прислушавшись к тишине, исходящей от лежавшего рядом телефона, на котором за последние дни не появилось ни единого сообщения от И. Просто гробовое гребаное молчание, которое осталась от ее обычно шумного и слишком заметного присутствия везде, где только было можно, теперь свелось только к этому, только здесь — бесконечным загружаемым безликим и безличным молчавшим отчетам, не подававшим ни единый признак жизни по ту сторону экрана.       После всех этих дней сейчас Ирен была нереально близко. И просто нереально далеко.       Она запустила пальцы в спутавшееся гнездо на голове, пристальнее всматриваясь в список отправленных файлов и на даты напротив, понимая, что все вплоть до сегодняшнего дня шло по четко установленному ими графику. Ни одной задержки. И ни одного комментария. Палец все проматывал колесико мышки вниз, и Айва покачала головой.       Это все был какой-то сюрреализм, какая-то матрица, в которой она оказалась и в реалистичность которой верилось с трудом. Пока сознание свыкалось с этим фактом, список писем уходил все дальше во времени. И тут она увидела еще кое-что. Она всмотрелась внимательнее, соотнося даты отправки с событиями и заметила.       За несколько дней до произошедшего — тогда, когда все начало медленно идти ко дну, но еще не было там, где находилось сейчас, от Ирен было несколько отправленных документов, которые были не по ее части работы. Названия точно об этом говорили. Кармона нахмурилась, нажала, а потом внимательно просмотрела содержимое файлов. И опешила, потому что узнала там свою часть, которую не успела закончить, а потом забыла про нее совсем. Экзамены, проблемы, внутренний кризис — все навалилось разом, и в этой круговерти она стала невнимательной. Стало сложно успеть все разом, удержать все детали в голове, а Администрация порой присылала какие-то обновления и правки в самый непоходящий момент, отчего внимание и фокус скакали туда-сюда.       Зато об этом помнила Вальенте. Она обнаружила, что части документов не достает и молча доделала за напарницей, отправив вплотную к концу дедлайна, даже не воспользовавшись шансом позлорадствовать в ответ.       В отличие от Айвы, которая каждый день находила новый повод, чтобы показать эту невероятную разницу в их компетенциях и любой предлог для самоутверждения.       Какой же стыд.       Она выдохнула и откинулась на спинку кровати.       Не зная, во что не была способна поверить больше — в то, что совершенно забыла про эти задания и про дедлайн, или в то, что Ирен без лишних слов подстраховала её, не посчитав нужным даже мельком показать свое превосходство. Потому что всегда воспринимала их как команду. Она никогда на нее не злилась, не принижала заслуг, не тыкала пальцем в несуществующие ошибки и не придумывала новые обязанности из воздуха, а просто молча улыбалась голубыми глазами, спокойно выдерживая любую высокомерную реплику, а потом — почти невзначай — направляла туда, куда стоило взглянуть повнимательнее. Да, так ведь оно на самом деле и было.       Она приложила ладони к лицу, опять вспоминая собственные реплики и желание укольнуть поострее.       Ей всегда казалось, что они играли на равных. Иногда ей даже казалось, что счет между ними, который всегда велся в ее голове, часто был в ее пользу.       Какое жалкое заблуждение.       Ирен выигрывала всегда. Теперь это было очевидным.       Айва утерла глаза, набрала воздуха в легкие и прошла в гостиную. Трое девушек уже вовсю начинали кутить. Нери же, наклонившись над столом с закусками, напоминала экзотическую бабочку в чужом саду: короткое пастельное платье, будто вырванное из летнего каталога, сильно напоминало гардероб Мариты Кабальеро. Её ногти — перламутровые коготки по последнему тренду «модниц» Колледжа — нервно барабанили по стакану с начатым виски. Увидев бывшую лучшую подругу в дверях, Нери замерла с вилкой в руках, будто пойманная на ее краже.       «Пастельный тренч зимой — это смело» — подумала Айва, но вместо этого сказала:       — Привет, давно не виделись.       — Прив-еет, — Нери растянула слог, будто примеряла его на размер.       Она молча оглянулась на Рамиру с Карлой. Вышло очень показательно. Айва подошла а к столу с закусками, огляделась:       — Еще нужно с чем-то помочь? — обратилась она к Карле, стараясь игнорировать субтитры на лице дамочки в пастельном. Та суетливо пробежалась глазами по лежавшему на столе, и в ее руках оказалась небольшая жестяная банка:       — Да! Открыть… вот. На кухне в ящике должна быть открывашка. Слева.       Если Карла подсознательно и поняла, что та хотела куда-то деться от этой компании в данный момент, то ничем этого не выдала. Кармона взяла у нее банку словно руль от спасательной шлюпки и скрылась на кухне.       Краешек открывашки корябал металлическую крышку, но проткнуть ее никак не получалось. Вообще-то она была даже не уверена, что держит ее правильной стороной, но попробовать как-то по-другому в голову не приходило. Она измученно вздохнула.       — Не выйдет тут ничего… не выйдет, — выдохнула Айва и посмотрела внимательнее на этикетку от банки. Это оказалась этикетка с надписью «Ананасы консервированные». Она почесала на макушке, глядя на несколько желтых колечек.       Разве на вечеринку не принято заказывать пиццу? Для чего тут вообще закрытая законсерировнная банка? Пицца с ананасами… какой ужас.       Айва еще раз оглядела железный кругляшок, зачем-то постучала банкой по столу. Знала она одного человека, настоящий спец по открыванию банок и еще чего интересного… — И что делать, если не выйдет…       Она еще с секунду в недоумении оглядела этикету, как вдруг перед глазами промелькнул один засвет, потом второй. Она сморщилась, и вдруг словно яркий луч света за окном ей вспомнился шум воды в пруду:       «Если не выйдет — я отчислюсь».       Банка с ананасами замерла в руках. Пульс в венах вдруг перестал биться.       Все вокруг вдруг замерло, замедлилось. Она сама замедлилась, стараясь осознать эту секунду, вглядываясь в темноту полусумрака. Она поставила банку на стол, а сама развернулась к нему спиной и медленно приложила ладонь ко рту, вспоминая затерявшийся в памяти эпизод.       «Если не выйдет — я отчислюсь».       «Нет, не может быть, она не уйдет».       Животный страх подступил к горлу.       «Нет, не может быть чтобы она так просто…»       Айва стояла так неподвижно с несколько секунд, пока все вокруг стало таким предметным, а звук вдруг забившегося пульса в ушах стал перебивать завывания Никки Минаж.       «О, Боже».       — Айва?       Она дернулась.              В следующие пару дней она начала заходить на общий диск и честно выполнять свою часть работы и пыталась делать больше, компенсировав свое отсутствие. В ней теплилась хрупкая надежда, что это что-то поменяет, что-то изменит, втайне надеясь на реакцию и при этом немея перед страхом результата.       Но реакции не последовало. И в один момент просто не выдержала.       В один день она осмелилась, и написала ровно так же, как та в тот раз. Прямо посреди экрана.       «Мы можем поговорить? Я буду в Колледже в четверг».       Когда она зашла в общий файл в следующий раз, этой надписи уже не было. Вместо нее — двадцать сухих пунктов корпоративного текста, описывающий обязанности волонтеров мероприятия. Ответ был получен, и он был предельно понятен.       У нее началась паранойя. Она начала проверять диск несметное количество раз в попытке уловить новое обновление. Когда оно появлялось — она следила за всеми изменениями в документах, с тяжестью смотря, как перемещается курсор, как там появляются буквы: их темп, ошибки, формулировки.       Но файлы оставались просто набором черных знаков обезличенных пикселей, который мог написать кто угодно. Айва знала, что их пишет она, и потому вдруг поймала себя, что ищет подтверждения этому: пометки, отметки, что угодно, что выдавало бы в этом Ирен. Ее задор, ее мысли, ее сомнения. Но жестокая бюрократическая машина сводила на «нет» все, что могло бы быть признаками индивидуальности — и Айва слишком хорошо об этом знала.       Когда-то она требовала от Вальенте, чтобы та делала все вышколенно-идеально. Так, чтобы комар носа не подточил, сверяя это с образцом.       Теперь она молилась о том, чтобы она отошла от этого выверенного идеала хотя бы на пол миллиметра, чтобы уловить в этой системе живого человека.       Больше писать сообщений в файл она не решалась.       Но решилась она на другое. На отчаянный шаг.              — Эй, помочь? — в дверях вдруг появился Диего. На нем была белая майка с каким-то ярким принтом и спортивки. Однако Айва почему-то невольно уловила легкий запах одеколона, которым тот пользовался отнюдь не каждый день. И эта майка такая кристально выглаженная… Парень прошел на кухню, остановившись неподалеку.       Она вздрогнула, переведя взгляд на него, а потом на банку с ананасами.       — О, ты приехал. Здорово, — сказала Кармона себе под нос. — Нет, я сама, спасибо, — она отвернулась, пытаясь сделать еще одно усилие, но перед глазами все медленно начало расплываться. В полусумраке кухне наступила тишина, прерываемая лишь корябающим звуком железа. Вдруг рука сорвалась, кончик открывалки резко проехал по крышке, судя по всему, оставляя там приличный след, и Диего на автомате кинулся на помощь. Увидев, как его руки тянутся к банке, она быстро увела предмет от его метких ладоней:       — Эй… Справлюсь сама, сказала же, — бросила она, снова вцепившись в крышку.       — Да-да, просто ты как-то говорила, что независимость — это… — он запнулся, видя, как ее сверкающие глаза смотрят на него через сумрак:       — Иди помоги Рамире с её желанием сделать канапе. Или съешь что-нибудь. Или исчезни, — процедила она, делая новое усилие, но даже так было видно, что дело бесполезно.       На миг повисла тишина, прерываемая скрежетом железа.       — Может, я могу… — он протянул руку, но Айва резко отстранилась, а потом развернулась к нему в упор:       — Я же сказала — не надо. Сама справлюсь, что непонятного? — она с грохотом поставила крышку на стол, — Я могу справиться хотя бы, черт возьми, с банкой ананасов! Хотя бы с этой долбанной банкой ананасов! — кажется, она сказала это громче, чем нужно. А потом зло выдохнула, со всей силы ударив остриём ножа в крышку так, что сок брызнул в разные стороны.       В глазах защипало.       — Хотя бы эту… — послышалось бормотание тише. Она провела рукой по лицу.       — Ладно. Ладно, — тихо сказал он, немного нервно улыбнулся и сделал шаг назад, поискав на языке что-нибудь, чем можно заполнить разговор. — Понял, не тупой. У тебя… точно получится. Эй, у тебя всегда все получается. Ты ж всегда знаешь, как решить все эти задачи по химии, угадать пароль от Wi-Fi… с этим точно справишься. А даже если не получится, может, крышки — просто твоя ахиллесова пята? — кажется, он пытался шутить и как-то разрядить обстановку, но это не сработало.       Кармона остановилась и медленно перевела на него выразительный карий взгляд.       Он что сейчас, серьезно?       — Так ты меня видишь, да? Я тебе что, долбанный швейцарский нож? — ее рука резко вынула инструмент из тары и теперь сжимала его со всей силой, будто собиралась пырнуть что-то еще раз. Вероятно, ей очень хотелось пырнуть что-то еще раз. — Открываю банки, режу проблемы, складываюсь в три раза? Еще и помню каждую дату как голосовой помощник, не так ли? — из горла вырвался нервный смешок, и она сделала несколько глотков из стоящей рядом бутылки. Просто удивительно…       Диего понял, что сморозил лишнего, и дал заднюю:       — Нет, ну что ты, конечно нет! — затараторил он, отмахиваясь. — Извини, я не хотел тебя обидеть…       — Ага, то есть эта мысль пришла к тебе только сейчас, а не, скажем, несколько дней назад у шаурмечной, когда ты кидался заявлениями направо и налево?       — Нет, конечно нет, я вообще не хотел тебя обидеть, и сравнивать тебя с ножом, конечно. Ты вообще… знаешь, я на самом деле всегда тобой восхищался! …То есть не в романтическом плане, конечно!.. — поторопился парень пояснить, проводя рукой по кучерявому затылку. Девушка закатила глаза, а он, увидев ее реакцию, снова попытался выкрутиться. — Короче, просто ты правда очень крутая. Ты всегда все знаешь, все умеешь, как скорее какой-нибудь… — он посмотрел по сторонам, — …многофункциональный кухонный комбайн! — Айва сомкнула губы. — Ты же такая — всё умеешь, всё знаешь, только иногда чуть-чуть заедаешь что абсолютно нормально, и именно это я хотел подчеркнуть!       Она приподняла бровь, ставя банку с ананасами на кухонный гарнитур и оперевшись на него спиной со сложенными на груди руками:       — Комбайн…?       — Ну… да. Типа, куча функций, но если не так кнопку нажмёшь — достанется еще огого! — суетливо показал он руками перед собой, пока она лениво потянула пиво, слушая его речь. — Нет, слушай, ты вообще такая — непробиваемая. Как… как… эээ… как танк!       — Как танк, — сказала она. — Ты сейчас всерьёз сравнил меня с танком?       — Нет-нет, я… ну, в смысле, не буквально… — тараторил он, пока Айва устало потёрла виски и шумно выдохнула. — Просто ты сильная и… не сдаёшься!       — Диего.       — Да?..       — Заткнись.       Парень обреченно выдохнул. Произошедший разговор был на столько же нелепым, на сколько комичным. Кармона оттолкнулась от гарнитура и вновь повернулась к банке лицом, неряшливо почесав себя по затылку. В голове было ровно ноль мыслей.       — Ну Айва, ну слушай, — обреченно, наконец, сказал он. — Я не умею, ну слушай… Я просто не знал, что делать, а ты всегда так выручаешь. А здесь я просто растерялся, потому что ты вела себя странно и…       — И — о! — она всплеснула руками. — Это точно значит, что «она в меня влюблена»! Гениальное умозаключение! И как ты догадался?       Диего что-то хотел сказать поперек, но вдруг запнулся, потому что его глаза уперлись во что-то во входе. Айва развернулась, увидев там расплывчатое лицо Рамиры и раздраженно выдохнула.       Ну да, кто бы сомневался, что она зайдет именно сейчас…       — О чем речь? — послышался взволнованный голос девушки с характерным полутоном ревности и алкоголя.       «Ни о чем, просто Диего выдал шедевр логического мышления».       Диего быстро ретировался:       — О танке! То есть о банке, — выдал он, а Айва издала звук, похожий на хрюк, быстро зажав рот рукой. — То есть банк который не который банк, а который ананс-совый… вая. Всмысле… — он судорожно сглотнул, пока Кармона пыталась не сделать ситуацию еще хуже, заткнув себе рот горлышком бутылки. — Просто… Айва выглядела такой расстроенной, а я… я думал, что смогу помочь, — он взял в руки жестяную емкость с надписью «Ананасы консервированные» и протянул к весьма многозначительному взгляду Рамиры будто в качестве доказательства» — Ну, хотя бы открыть эту дурацкую банку, — сказал он, покрутив у крышки рукой, потом вдруг поняв, что в ладони ничего нет, глупо огляделся, и они оба увидели открывалку в руках Айвы, которая с весьма беспечным видом попивала пивко.       Диего посерел.       Рамира покрылась пятнами.       — О, понятно, — будто невзначай сказала она.       Они все переглянулись.        — Понятно, — сказала она еще раз. — Айва выглядела расстроенной и ты сразу же побежал к ней, хотя я попросила тебя принести мне лед для моего коктейля. — Она сжала губы — М, понятно, — повторила она еще раз.       Диего, кажется, почувствовал, как горло пересохло. Он попытался выдавить хоть что-то разумное:       — Рамира, да ты чего… Мы ведь просто… Ну, я правда хотел помочь! Ты же знаешь Айву — она бы тут всё к чертям разнесла…       — М, понятно, — снова сказала она, чтобы все окончательно поняли, что тут ничего не понятно. — Гениально придумано, Диего. Правда. Очень мужественно с твоей стороны, — она сложила руки на груди.       — Да, Диего. Всегда приходишь на помощь в важный момент с очень важными мыслями, — прокомментировала Кармона с ироничной ухмылкой.       Рамира хмыкнула, Айва молча потянулась за бутылкой, и они обе развернулись к нему спинами с таким синхроном, что это выглядело почти хореографически.       Диего растерянно перевел взгляд с одной на другую в кромешной тишине и окончательно растерялся. А потом сдавленно просипел:       — Ну… хорошо-о-о-о-о, — он помолчал, озираясь по сторонам. А потом заметил банку в своих руках. — Девочки, может… по ананасику?       Послышался звук закрывающей двери, и в полоске света показался Марко. Он еще крепче уткнулся в воротник теплой куртки, проходя на веранду.       — Как там… все? — спросила она из-под шарфа.       Парень сел рядом с ней на ступеньку:       — Рамира заперлась в туалете и не выходит.       — Мм.       Они помолчали. Айва еще раз посмотрела в расплывающийся экран телефона.       Снега не будет. Как и ответа от Ирен. Как и ясности, что делать дальше.       — Помочь? — спросила он, кивая на пиво.       Айва неопределенно пожала плечами, отдавая ему бутылку, а когда та была открыта — сделала глоток. Потом еще один, отдала Марко. Тот скромно пригубил.       Они посидели.       — Может, скажешь, какого черта тут происходит? — поинтересовался он как бы между делом.       — …       — Айва?       Она шмыгнула носом, еще раз пробуя напиток на вкус, а потом вдохнула холодный воздух:       — Я… — начала она, а потом ночная тишина разразилась плачем, который через какое-то время перешел в завывания под уже действительно офигевшую физиономию друга. — Марко, я не хочуууууууу… —       Тот мигом встрепенулся и похлопал глазами. Его лицо выразило ту же степень понимания, что и у пингвина, внезапно оказавшегося в женской сауне.       — Э-э, ладно ладно, не хочешь — не говори, я-ж не заставляю… — пытался он дать заднюю, но Айва не унималась ни в какую:       — Нет, ты не понимаешь, я не хочууу…       — Чего не хочешь? Эй, Айва, я не понимаю…. Святые угодники, у тебя истерика… У Айвы истерика, Боже, меня не инструктировали что делать в таких экстренных случаях…       — Я не хочу носить те зеленые чулки и ходить в школу с голубым значком на рюкзаке…. я не такааааяяяя…. мне это не нравитсяяяяяяяяя…       Марко опешил, не понимая, что происходит, начал оглядывать ее внешний вид.       — Какие еще зеленые чулки? Я ничего не понимаю…       И еще ей совершенно не давало покоя, что она так беспечно забыла о дедлайне. Такого просто не могло быть!       Откинув одеяло, Кармона кинулась к своему рабочему столу, который с пару дней назад был завален макулатурой. Карие глаза принялись лихорадочно осматривать каждую из записок, которые давно превратили доску в сплошное одуванчиковое поле. Вся ее жизнь была утрамбована в девять желтых сантиметров в длину и ширину. Экономика… формулы по геометрии… термины по итальянскому… Как тут вообще можно что-то найти? Для чего вообще все эти напоминания и имитация того, что весь этот мусор был важным? Она стала срывать записки с этой гребаной доски и вдруг —       Вдруг она увидела это. В самом верхнем правом углу. Пальцы обхватили одну из бумажек, закравшуюся в уголок, и медленно поднесли ее к лицу. Ноги онемели. Кто-то выкачал весь воздух из пространства.       — Что за…       Буква «М» в ромбике, коряво выведенная в фирменном стиле на маленьком вагончике поезда.       Поезда гребаного метро.       Она не нарисовала и цветочка за последние несколько лет. И уж точно помнила, что писала на записках.       Но знала, кто эти цветочки рисовал. И что они значили.       Желтый листок упал на голую поверхность стола. Она отпрянула, обхватив ладонями локти в мягком белом пуловере, который, кстати, почему-то неожиданно оказался на ее стуле пару дней назад, хотя она не видела его уже месяцами. В глазах двоилось, комната начала сжиматься.       Ирен была нереально близко. И нереально далеко.       Она споткнулась о собственные ноги, пятясь назад, и упала на пол. Все казалось несуществующим, нематериальным, таким сюрреалистичным, будто булькающим с морского дна, окрашенного в цвет их первой встречи: этот ковер, эта ткань рюкзака, ножка стола.       Все было красным. Повсюду.       — Диего! — начала надрываться Рамира, закусывая губы в розовой помаде. — Ну я же просила… я же просила лед… — ее голос стал срываться, а алкоголь в крови, по видимому, добрался до мозга. Айва медленно взглянула на Диего, который стоял между ними двумя, наблюдая за его реакцией, а тот начал тянуться к Рамире.       Все снова повторяется. Все снова происходит, как всегда. А в голове — все одно. Все одно.       — Да, я-я уже здесь, пожалуйста, только не плачь, — начал он причитать и вертеться вокруг Рамиры. Айва стояла и смотрела, как та размазывала потекшие черные реки по своему прекрасному лицу, макияж которому делала с таким вниманием, утопая во внимании друга в данный момент.       Парни никогда не знали, что делать с плачущими по их вине девушками. А Рамира не останавливалась.       — Не правда, не правда, я все слышала, я…       — Ну что ты слышала, ну почему ты плачешь?       …А девушки знали?       — Я все слышала…       И беззвучная сцена в голове. А потом…       Ухмылка.       «Знаешь это чувство, когда все идет на столько плохо и катится по наклонной, что даже когда ты пытаешь сделать хоть что-то лучше, все становится еще хуже с каждым разом…»       В дверях вдруг возникло пастельное платье Нери. Следом за ним — юбка Карлы. Они увидели рыдающую и пьяную уже навзрыд подругу, и кинулись к ней, чтобы понять, в чем дело. Они успокаивали ее, пытаясь выпытать, что же все-таки произошло. А у Диего была в руках эта дурацкая банка с проткнутой крышкой, из которой начал выливаться ананасовый сок, но тот совершенно не знал, куда обращать внимание в первую очередь.       «… а когда ты пытаешься исправить и это, то у тебя не получается буквально ничего?»       Айва стояла все так же с пивом в руке и открывалкой в другой, смотрела на это будто в замедленной съемке. Истерика Рамиры, которая возникла из-за Диего, который не донес ей льда или на самом деле из-за того, что ее страхи стали реальностью и теперь он потерян для нее окончательно, или из-за того, что она уже битый год пытается обратить на себя его внимание всем, чем можно. И у нее совершенно ничего не получалось.       «…В итоге все на столько выходит из-под контроля, что ты понимаешь, что все, что бы ты ни делал, не даст ровно никакого результата, все уже так плохо, что хуже быть просто не может…»       Нери вдруг нахмурилась и подняла глаза вверх, и они встретились взглядами. Как в тот самый первый раз, в школе. Только теперь поменялись местами.       — «Думаешь, я кинусь помогать?»       — «Ты знаешь, что будет, если не поможешь».       — «Знаю. Мы обе знаем. Ты точно этого хочешь?»       — «А ты нет?»       Они задержались еще на секунду. Нери молча перевела взгляд обратно на подругу. Айва тоже. А потом посмотрела на инструмент в руке, который начал прилипать к ладоням.       Где-то заревел мотор.       «…И когда ты осознаешь, что все твои действия бесполезны, ты плещешься в какой-то мути, из которой уже не выбраться…»       Истерика Рамиры начала приобретать эпилептический характер. Подруги тревожно переглянулись. Диего схватился за голову, помотал ею туда-сюда и вдруг повернулся к Кармоне. На его лице отражалось полное отчаяние и непонимание.       «…то даже успокаиваешься и начинаешь просто получать такой пофигистическо-мазохистский кайф, пока идешь ко дну…»       — Айва, я не знаю, как ее успокаивать. Сделай что-нибудь, ты спец в таких вещах.       Айва посмотрела на него. Нери исподлобья оглянулась.       Ирен ткнула камешек ботинком и поджала губы.       Айва задумалась. Потом хмыкнула.       — Если честно, нет. Не знаю, — сказала она.       Диего застыл. Нери поджала губы.       А Ирен усмехнулась своей фирменной улыбкой и снова посмотрела в небо ночного города:       « — Это хорошо. Тебе повезло».              Пока такси тащилось к дому Карлы, Айва чувствовала, как трещины в её рассудке расширяются с каждым поворотом. Все, чего хотелось — раствориться в алкоголе, музыке, утонуть в болтовне об обновлении Overwatch, подумать о чем-то обыденном и несущественном вроде новой сумки Рамиры. Она никогда еще так сильно не хотела послушать какую-нибудь новую сплетню и выслушать все нытье про какого-нибудь парня — все что угодно ради того, чтобы не возвращаться мыслями к одним и тем же событиям, бесконечно пролистывать документы по студинтеграции с пометками и оградить себя от этих бесконечных раскопок в собственной памяти и в своих внутренностях.       А долбанный желтый стикер маячил перед глазами, выводя ее из равновесия.       Выдало ее лишь одно. Долбанные привычки, которые въелись в нее намертво.       Она зашла в список диалогов и нажала на тот, который просматривала чаще остальных. Час назад. Вчера. Позавчера. Бессонница в 3:14:

«Я нашла записку»

      Сообщение улетело прежде, чем она успела передумать, и экран замер, подсвечивая её отражение в тёмном окне машины. Она выключила телефон и прислонилась лбом к холодному стеклу.       — Что? — переспросил Диего с недоумением. Карла подняла на них голову.       Айва отставила пиво и пожала плечами:       — Я не знаю, Диего. Попробуй что-нибудь придумать сам.       Он пожал плечами, переглянувшись с Карлой и Нери, которая еще раз поджала губы.       — Но ты ведь… знаешь, — сказала Карла, еще раз посмотрев на плачущую Рамиру.       Кармона покачала головой, а потом подняла ладони вверх.       — Нет. Правда, знаете что, я не знаю. Вы все требуете от меня совета, будто я какая-то палочка-выручалочка на все случаи жизни, такая старшая сестра, которая точно знает, что надо делать, — сказала она, вдруг саркастично улыбнувшись и пожав плечами.       Диего переглянулся с друзьями, а Рамира вдруг перестала надрываться.       — Вот только я нифига не знаю, что вам делать. Я вообще без понятия, потому что знаете что? Я нихрена не разбираюсь в человеческих чувствах, вот прямо абсолютно. Наверное, это вроде как по-дружески должно происходить, из искреннего желания помочь… только, правда, когда я пришла за советом к нему, знаешь, Рамира, что он сделал? — она попыталась сфокусировать взгляд на размазанном лице девушки, но как-то не слишком успешно.       Диего рядом сглотнул, словив на себе несколько напряжённых взглядов.              — Ладно, даже говорить не буду, что… — игриво сверкнула она глазами. — Совсем не по-дружески, скажу я тебе, — она вдруг фыркнула, будто бы на полуслове забыла, что хотела сказать, и развела руками с таким видом, словно это объясняло всё на свете. — А что вы так на меня смотрите, опять совета хотите? Или ждете от меня того, что я снова буду тем самым рациональным якорем этой компании?       Она на секунду прервалась, раздраженно и по-пьяному выдохнув и оценив оставшееся количество алкоголя, которое плескалось где-то на дне. «Этот день и впрямь начал становиться каким-то совсем уж ужасным, а я опять стою перед ними как заноза в заднице, которая говорит им, что делать». Айва задумчиво уставилась на дно бутылки, покрутила её в руке и подошла чуть ближе, указывая горлышком то на Рамиру, то на Диего:       — Ваша ситуация очевидна, как два пальца об асфальт, — проговорила она с расстановкой и мертвецкой убедительностью, пока девушка пыталась утереть слезы, а Диего — скрыть свое краснеющее лицо. — И вы оба знаете, что делать, но делаете вид, что нет, и почему-то этот совет должна давать я. Хотя у меня была никакого опыта в отношениях, в отличие от каждого из вас, смекаете? Я без-по-ня-ти-я.       Она еще раз раздраженно вздохнула и почесала лоб:       — Нет, серьезно, это сложно, понимаете? Думать об этом каждый день? — оставшее на дно бутылки скользнуло к ней в рот, она взглянула на одного, потом на другую и пожала плечами. — Короче, ну вы, может, просто… ну, сами как-то разберетесь, а? Без меня. Я не знаю, понятно? Я нифига не знаю, что вам всем делать.       Ребята переглянулись. Рамира к этому моменту перестала надрываться, и последнюю минуту тихо сидела, пытаясь скрыть потекшую тушь. Диего пытался куда-то спрятать глаза, а Карла просто стояла молча.       — И что ты хочешь этим сказать? — возникла Нери. Ее лицо, скрывавшееся с характерным опломбом, давало понять: начинается.       Айва раздраженно повела уголком рта, подошла к ней вплотную, впихнув ей в руки измазанную соком открывалку, смерила взглядом и кинув —       — Я уже сказала все, что надо, — обогнула их, покинув кухню.       — Айва, подожди… — обрел голос Диего, но Нери его опередила. Конечно, она не могла все оставить просто так. Это было совершенно не в ее характере.       — Да, Айва, подожди, а то мы что-то не поняли, — съязвила она, пойдя за следом в гостиную. — Ты годами играла в молчанку, а теперь решила, что мы — фон для твоих драм? Можно просто наговорить все это, довела Рамиру до слез, а теперь — по съебам? Лишний балл в диплом это тебе не накинет, знаешь?       Карла и Диего обменялись взглядами, красноречивыми в своей немоте.       Рамира растерянно оглянулась на этих двоих и уловила глаза парня, который хотел помчаться следом. А потом снова залилась слезами и вдруг вынырнула из их компании, оставляя за собой след из текущим по щекам блёсток теней. Эти двое снова переглянулись и снова поняли друг друга с полуслова. Диего помчался за ней, а Карла — в гостиную, где атмосфера начинала становиться все гуще, но вдруг ощутила в кармане жужжание — телефон вибрировал, настойчиво, как сердце в предынфарктном состоянии.       Экран высветил имя «Марко», которое вызвало у нее удивление. Хм, парень вроде говорил, что не собирался приезжать…       Ей почему-то вспомнились ее таблетки в ванной.       Она оглянулась в коридор.       — Ой, вот только тебя спросить забыли, — доносилась из гостиной. — Какая рассудительность и остроумие, — уже не сдерживалась Айва. — Его как-то не было видно последне пару месяцев. Хочешь, чтобы все узнали, почему наша многолетняя дружба пошла прахом? — Нери сощурила глаза. Но ее бывшая лучшая подруга уже решила резать правду-матку до конца. — Нет, ну а что? Ты же сама выставляешь каждое свое движение и каждую свою новую подружку напоказ. Все эти истории в инстаграме, фоточки, комментарии, а я всегда была тем самым унылым вторым планом, который так выгодно тебя оттеняет своей занудной школьной душнотой и готов выслушать каждое твое нытье.       Нери фыркнула, закатив глаза в тот момент, когда колонка переключилась на песни Ланы Дель Рей.       Но Айва не останавливалась:       — И знаешь что? Я была не против. Вот только ты променяла нас… ты променяла меня на этого… на этого урода, у которого похожих на тебя еще целая фанбаза и маленькая тележка! Ты думаешь, твой этот дурацкий колхозный маникюр и попытки казаться какой-то крутой подружкой Мариты Кабальеро делают тебя лучше? Честность, блин, делает людей лучше, а не вот это все!       — Айва, то, что ты сейчас все это говоришь тебя лучше точно не делает, — вставила вошедшая Карла.       — Да меня уже ничего лучше не сделает, ясно? — отчаянно повернулась к ней Кармона. — Но зато все требуют от меня, чтобы я была лучше, самой лучшей, лучшей из лучших, мать его! Это ведь так приятно, так удобно, не правда ли? — усмехнулась она уже совершенно себя не контролируя. Алкоголь действовал на сознание. Хотя, она хотела себя не контролировать.       После стольких лет, она по-настоящему хотела произнести это все.       — Не смей наговаривать на Мануэля, ты не знаешь о нем буквально ничего! — вставила вдруг Нери.       Айва остановилась, смерила ее взглядом и ей стал очень смешно. На столько, что она почти рассмеялась ей в лицо.       Они вообще её слышат? Тогда какого какого черта они опять говорят о нем, и какого черта все опять свелось к долбанному бывшему Ирен? Теперь это имя стало ее не просто раздражать как неприятное пятно прошлого, которое до сих пор напоминает застиранными разводами — она ощущала укол какого-то неприятного чувства, какой-то…       …зависти? К этому придурку?       Что?       Она отпрянула и провела рукой по лицу, ощущая себя рыбой, которая долбется о стеклянную стену под названием Мануэль Борджиа. Просто феномен какой-то, а не человек.       — Да даже я знаю его лучше, чем ты, понятно? — взглянула она бывшей подруге в глаза. — Он — богатый властный идиот, который использует людей как бумагу для принтера, а потом сминает и выкидывает, вот кто он такой!       Нери это очень не понравилась. Она упрела руки в бок и взяла опломб. Карла попыталась вмешаться, как-то модерируя ситуацию, но они не обращали на нее никакого внимания.       — О, правда, и откуда же такие глубокие познания от человека, который видел его раз в жизни? — оскалилась она. — Нашла тут сравнение, ты кроме как с куском бумаги для принтера ни с кем больше не общаешься, при чем буквально, и ты сама это знаешь! — выплюнула Кора, метая молнии взглядом. — Вокруг тебя не осталось никого кроме твоих жалких учебников!       Айва застыла, будто ощутив удар под дых. Нери хмыкнула, поняв, что попала, куда надо:       — Что? Думала, я не знаю, что без меня и Марко компания начала редеть? — Она шагнула вперёд, и тень от люстры легла на её лицо, делая его почти чужим. — Жалуешься, что никто не пришёл тебе на помощь, не выслушал бедную Айву с её очень важными проблемами… — Она передразнила её голос, исказив его до пародийного визга. — «Учительница по математике поставила на полбалла меньше! Какая трагедия!» И еще вот это твое идиотское: «Нет, у меня репетиторы. Да, Нери, мы не виделись с тобой целую вечность и такие лучшие подруги, но у меня репетиторы и занятия. Репетиторы сегодня, репетиторы завтра, в Сочельник, Новый Год и День Рождения, ведь мне очень важно показать всем, что я лучше всех, и вот эта самостоятельная у меня написана лучше на три десятых балла, чем у тебя! И еще я возьму еще один бессмысленный школьный проект, который никому не сдался, чтобы всем своим видом показать, какие вы все-таки бездельники!»       — Мне важно поступить в этот треклятый Колледж, блин, окей? Если бы ты действительно была моей подругой, ты бы понимала это. Очевидно, что у меня быль ноль времени на то, чтобы прохлаждаться и перемывать кости каким-то младшеклассницам, обсуждая их новую коллекцию сумок!       Нери чуть не удержалась от явной издевки:       — Ой, ну да, — хохотнула она. — Это мы такие плохие и это мы поливали грязью Марию с медицинского, когда она вдруг посмела посоревноваться с тобой за право вести студенческий проект, ты права, — она вышла из образа и чуть ли не плюнула ей в лицо. — Да это смешно просто, никто твоих проблем не видит кроме тебя самой, ты сама дальше собственного носа не видишь, все кружишься вокруг себя и своей этой успеваемости. Ты сама хоть раз у них спрашивала, как у них дела, а? Хоть раз?!       Айва стояла, сжимая пальцы в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Её слова прозвучали как лезвие, брошенное в тишину учебного коридора, где ещё пахло свежей краской и старыми учебниками. Нери, обычно сдержанная и беззаботная, теперь напоминала разъярённую кошку: спина выгнута, глаза сузились до щелочек, а руки упёрлись в бёдра так, будто она готова была ринуться в бой.       — Ты хоть знаешь, по какой именно причине мы здесь сегодня празднуем, а? — не унимала ее бывшая подруга. — Ты хоть раз спросила, как Карла себя чувствует и как продвигается ее лечение?       Айва отпрянула, и её взгляд метнулся к Карле, которая стояла у косяка двери. Лечение? От чего? Та таблетница в ванной…       — То-то же, — Нери фыркнула, подхватив её замешательство. — Ты о друзьях, с которыми якобы общаешься, знаешь меньше, чем о Мануэле, на знание которого претендуешь не хуже тех, кто реально знают кто он такой и видела его больше, чем раз в своей жизни!       Айва резко вдохнула, почувствовав, как гнев поднимается комом в горле.       — Я пыталась помочь тебе, Нери. Тебе раскрыть глаза на человека, который чуть тебя не угробил, и он делал это уже не раз, ясно?       Нери дёрнулась.       — Что, не знаешь? — продолжала она. — Может, потому что твоя хваленая Марита Кабальеро рассказывает тебе не все из-за того, что этот Мануэль заткнул всем рты?       В глазах бывшей подурги мелькнуло что-то неуловимое, что тут же замаскировалось вспышкой ярости:       — Это не правда! — крикнула она.       — Это правда. Хочешь — можешь сама у нее спросить, да у кого угодно старше второго курса, кто крутится вокруг Центрального СтудСовета что он за человек и почему они там все на ножах, — она явно начала заходить на неизведанное поле, о котором сама имела только весьма смутные понятия, но была уверена в том, что говорит.       — Я прекрасно знаю, почему это произошло! — Не унималась Нери, вцепляясь ногтями в край стола.       — Правда, и почему же? — не собиралась уступать та.       В дверях возник Марко, расстёгивавший куртку. Он бросил взгляд на Карлу, стоявшей с банкой ананасов, но та молча покачала головой. За спинами мелькнул Диего, искавший воду, и вздрогнул от нового крика.       Они трое обеспокоенно переглянулись, не зная, что делать.       — Его сука-бывшая превратила его жизнь в ад!       — Да он сам превратил свою жизнь в ад и жизни всех вокруг заодно!       — Он?! Да это его все предали, понятно?! Это не он изменял Терезе с девушкой своего лучшего друга ради выгоды, а Рубен, и не он развалил СтудСовет, параллельно клеившись к их лучшему другу, а Ирен! И теперь что та, что этот — полностью это заслужили понятно?! — она начала нервно смеяться. — Ублюдки получили по заслугам и теперь оба прячутся по углам. Шлюховатая бывшая, державшая весь Колледж под своим каблуком — рвет на себе волосы, и этот чмошный футболист, который сосет члены своим сокомандникам, теперь сосет свой член в одиночестве, да он просто жалок, — проговорила она, истерически улыбаясь. А потом набрала воздух в легкие:       — Пидорам — пидорская жизнь, вот что!!! — прокричала Нери на всю гостиную, а потом —       Громкий шлепок раздался по комнате. Звонкий, резкий, как удар хлыста. А за ним — испуганный вздох Карлы и тяжелый выдох Диего. Айва даже не заметила, как её ладонь взлетела и встретилась с лицом Коры.       Тишина в комнате стала непроницаемой, прерываемая лишь сменившимся треком Ланы Дель Рей, которая пела, как ни в чем ни бывало. Кармона смотрела перед собой, видела свою поднятую вверх руку, а потом встретилась с ошеломленным взглядом Нери, затаив дыхание. Нери смотрела ей в глаза в ответ, не в силах что-то сказать.       В моменте показалось, будто они были не здесь, а в средней школе, пропитанной запахом молочных милкшейков после математики и дешёвого лака для волос. В тот самый момент, когда увидели друг друга на разных концах коридора, и будто уже зная, что произойдет дальше. Что тогда, что сейчас — они знали, когда происходит начало. И когда происходит конец теперь они тоже знали.       «Summertime sadness…»       На белой щеке — той самой, на том же самом месте, куда несколько месяцев назад приложил свою руку Мануэль Борджиа, а сейчас — сама Айва, начал расплываться большой багровый след. А причина ему оставалась все одна.       Всё та же глупая и безответная влюблённость.             Может, и правда лучше, если бы она была лишь бездушной работающей машиной?       Ведь все всегда происходит из-за глупых и ненужных чувств.              Огни города мелькали за стеклом. Только не так, как тогда, когда они казались яркой каруселью. В этот раз они скорее напоминали перегорающие лампочки — мигающие, неровные, будто все вокруг и она сама задыхались от коротких замыканий. «Тойота» Марко тихо пыхтела, монотонно смачивая паузу между ними звуком двигателя. В носе чувствовался приторный запах ароматизатора. Светофор загорелся красным.       Его пальцы застучали по рулю. Айва тихо закрыла глаза, сидя на пассажирском сиденье. Не хотелось ничего. Особенно думать.       — Напомни адрес дома, — сказал он.       Ароматизатор резал нюх, но этого почти не ощущалось.       — Мне нельзя домой… — тихо пробурчала она в шарф. Парень молча кивнул головой.       На языке вертелся вопрос, на сколько по шкале от одного до десяти он оценивает хотя бы малейшую возможность сделать что-то с тем, что он увидел полчаса назад, но вся решимость была на нуле. Комок застрял в глотке.       — Почему ты приехал? — пробурчала Кармона в итоге.       — Всмысле, «почему», забыла? — кинул он на нее взгляд исподлобья. — Ты же сама мне и позвонила.       А, ну да.       Загорелся зеленый, и он нажал на педаль газа. Они сделали разворот на перекрестке.       — Я… видел твои сообщения в беседе, — продолжал парень. — Сочувствую по поводу оценки. Знаешь, на самом деле, это совсем не важно. Нас в свое время тоже долбали с этой идиотской математикой…       «Ну начинается».       — А в честь чего была вечеринка? — прервала она его, как будто уловив связь.       Парень дернул плечом, будто сомневаясь, стоит ли говорить.       — У Карлы месяц выдержки без таблеток в борьбе с тяжелой депрессией.       Айва откинулась головой на спинку сиденья.       Уже трижды за этот день ей казалось, что его нельзя сделать еще хуже. Где-то седьмой раз за пару последних недель — что она просто не может чувствовать себя еще дерьмовее. И где-то десятый за этот месяц — снова признавать свои ошибки.       Это был заневес.       Почти весь остаток пути они ехали молча, пока она слушала шум двигателя. Только под конец, понуро клюя носом, она спросила:       — Ты знаешь, чем отличаются полнотелые вина от легкотелых?       — Эм, нет. Понятия не имею. Я пиво больше люблю. А ты?       Она кивнула, абсолютно признавая его правоту.       — Я тоже.       Марко удивленно повел бровями, но ничего не сказал.       Его квартира чем-то напоминала чистилище. Это была небольшая студия, где было мало вещей, мало мебели, мало признаков жизни, лишь аккуратная стопка книг роднилась с приставкой, а около кровати — небольшой аккуратный террариум с черепахой, медленно ползущей на другой конец стеклянного домика. На черепахе почему-то лежал камень.       — Располагайся, — сказал он, кивая в сторону кровати и компьютерного кресла. Пока она осматривалась по сторонам, парень исчез на кухне, а потом вышел оттуда с двумя банками пива. Он протянул Айве одну, а потом вдруг опомнился и огляделся в поисках открывалки.       В конце концов, они сели на небольшой порог, разделявший коридор и гостиную.       Айва долго смотрела на это пиво, а потом под удивленный взгляд парня зажала горлышко между зубов и выплюнула в ладонь жестяную крышку. А потом сделала один большой смачный глоток. В глаза почему-то снова защипало.       — Нифига у тебя умения, — прокомментировал тот с небольшой ухмылкой, расширив светлые глаза, весьма культурно открывая напиток приспособлением.       Он пощелкал пультом телевизора по ютубу, и они некоторое время тупо смотрела на анимацию в экране.       — Ну и кто он? — спросил он после некоторого молчания.       — …       Она взяла плед, лежавший рядом и поплотнее укуталась в него, будто это что-то могло оттянуть.       — Как ты понял?       — Со мной так же было.       — И давно?       — Да когда ребята сказали ты с экзамена сбежала.       Айва грустно усмехнулась.       — Они все думают это из-за учебы. Идиотские экзамены, стресс, все вот это. В чем-то они правы, но это не причина. Это следствие. Причина в другом, понимаешь? — прохрипела она.       — Понимаю.       — Причина в том, что я не сплю, что мои мысли крутятся вокруг одного. Причина в этом пожирающем чувстве вины и собственной ничтожности. Из-за того, что было у Карлы и потому что мне на самом деле абсолютно все равно на то, что там было, кроме самой Карлы, и потому что хочу слишком многого. Того, чего нельзя хотеть.       Поэтому она не выдержала. Поэтому написала. Нельзя было. Но она написала.       Айва посмотрела на свои ладони.       — Я, блин… я человек, понимаешь, Марко? Я человек. Я чувствую. Я поняла, что я чувствую, и сейчас я чувствую так, как никогда раньше, понимаешь? Они думают, что я долбанная машина. Они смотрели на меня сегодня и видели не меня, а механизм, который сломался и который надо починить, потому что перед ними не Айва Кармона, которая раздает советы направо и налево, а которая не знает, что делать, — она повернулась к другу и судорожно закусила губу, признаваясь. — А я не хочу, чтобы меня чинили. Потому что я впервые за всю мою жизнь почувствовала саму себя, понимаешь?       Он тоже положил белую макушку к стене и подвинулся ближе:       — Ты не сломанная, Айва. Ты сломленная. И чинить тебя не надо. Ты уже начала себя чинить после того, как была сломана много-много лет. Просто пока не знаешь, как именно надо чинить.       Он отвернулся, и они посмотрели на огонь. Вообще-то, он был ненастоящим, Марко включил трехчасовую запись камина на ютубе, потому что реальному камину в его маленькой квартире было просто некуда уместиться. Но сейчас эти пиксели огня казались теплыми и обжигающими, как настоящий огонь. В это хотелось верить.       — А знаешь, что самое забавное? — сказала она, смотря в пламя. — У меня есть маленький секрет.       — М?       Она повернулась к нему, и пальцами поманила к себе. Тот подвинулся ближе, потом еще, а потом она ему прошептала:       — Я была почти трезвая.       Он медленно отпрянул, смотря на нее, и пытаясь понять, где она его разыгрывает. Девушка чуть прыснула, и он следом за ней.       Бутылка в его руке вновь перевернулась:       — Значит, я не знаю его?       Бутылка в ее руке тоже перевернулась. Она закусила губу и какое-то время молчала, не решаясь. Было страшно.       А потом сказала:       — Это не «он».       Полено в камине треснуло. Марко на секунду замер, кажется, пытаясь совладать со своим выражением лица, а потом медленно покачал головой, посмотрев на ее заплаканное лицо чистым спокойным взглядом. Айва чувствовала его взгляд, и то, как у нее на полной скорости бьется сердце.       — Окей.       Они немного помолчали.       — И что ты чувствуешь? — спросил он.       — Я? А ты сам-то что чувствуешь?       Он пожал плечами:       — А что я должен чувствовать?       — Откуда я, блин, знаю? — воскликнула Кармона. — Отвращение, непонимание, грязь, озадаченность. Просто скажи как есть, не надо делать вид, что все нормально.       — И почему я должен это чувствовать? Это то, что ощущаешь ты?       Она поерзала на месте, а потом сказала тише:       — Нет.       — Ты чувствуешь отвращение?       — Нет.       — Думаешь, это грязь?       — Нет…       — Озадаченность?       Они помолчали. Полено опять треснуло.       А что она чувствовала? То, что вечера стали доводить ее до безумия? До исступления? До маразма?       Время неумолимо утекало, приближая все к точке невозврата. В любую секунду они могли прислать письмо, что все кончено, что замена найдена. И тогда все действительно будет кончено. Тогда ничего нельзя будет вернуть.       — Нет. Чувствую стыд. И безысходность.       Он глотнул пива:       — Почему?       Потому что Ирен пропала.       Она не приходила на их встречи четверга, хотя она всеми силами пыталась донести ей это. Айва даже прождала ее там больше часа, отсчитывая каждую секунду, слушая каждый шорох за дверью, надеясь на чудо. Ведь Вальенте умела делать чудо. Она была чудом. Как тогда — с паэльей.       Но никто так и не приехал. Ни в этот четверг, ни в следующий.       Сообщение в их диалоге так и осталось непрочитанным. До сих пор.       Когда Айва ездила в Колледж, она вдруг поняла, что дорога от дома Ирен до ее места учебы занимала огромное количество времени. А если брать в расчет слова Венеры о том, что та жила где-то у тети чуть ли не за городом и при том — не опаздывала ни разу, то это время увеличивалось в разы.       — Слишком много причин.       — Назови хотя бы одну.       —…       Он тоже поерзал, наблюдая за огнем:       — Я не чувствую отвращение, Айва. Ты влюблена. А лучше, чем это, с тобой никогда не произойдет. Готов поставить на это вот это пиво.       Послышался вымученный вздох. Девушка облокотилась о колени, расставив ноги, и проведя ладонью по опухшему лицу:       — Марко, ты не понял? Она… не он!       — Я уже понял. Это что-то меняет?       Она озадаченно обернулась:       — А разве нет?       Марко пожал плечами, просто посмотрев на нее. На лице у него отражались языки пламени, а глаза сияли чистым искренним светом:       — Нет.       Они долго смотрели друг на друга, а потом она отвернулась от него, как будто соглашаясь с его словами. Они немного помолчали, а потом Айва опять откинулась к стене.       — Так почему тебе стыдно? — спросил он.       Ей понадобилась некоторое время для ответа. Она оглядела комнату: белые стены, аквариум, черепаху. Камень на черепахе.       — Я не знаю. Я запуталась. Она в моей голове. Постоянно. Вся она. Ее волосы, ее взгляд, ее смех, ее глаза, ее запах. Она мне, блять, снится. Мне так экзамены после средней школы не снились, как она. Я не могу так больше. — Она сжала губы. — Но и без нее — тоже не могу. Совсем.       Ей было стыдно за свою беспечность. Она вспоминала их самый первый день: золотую осень в парке за Колледжем. То умиротворение, теплая погода и буйство красок. И вспомнила то, как Ирен тогда хотела раскрыться ей, хотя понимала все риски, хотя самой было на самом деле до чертиков страшно — это она поняла уже потом, потому что столько раз это играло против неё. Столько раз она пыталась снова и снова, и снова и снова ее смешивали с грязью, писали гадости.       Представить там, за ноутбуком, кого-то другого показалось невозможным. Ведь это было «их место».       И вспоминая об этом моменте, о дорожке смайликов на страницах с планом, убирая каждое утро волосы резинкой после пробуждения от преследовавших ее снов, которыми она куталась в защитный кокон от каждодневного отчаянья — в перемешку со всем этим Айва… смеялась. Она горько смеялась над самой собой, наблюдая за тем, как судорожно ищет все эти пометки в корпоративных документах, ездит на другой конец города в Колледж просто так и пишет сообщения, которые даже никто не читает.       Вот она, посмотрите на нее. Айва Кармона — меритон рационализации, рассудительности и спокойствия. Все ее действия прямо-таки наполнены глубоким смыслом.       Пол года назад она бы поставила себя на смех.       Вспомнив, как впервые осознала эту глупую мысль, девушка грустно улыбнулась и перевела взгляд с камина на экран телефона. В сумрачном свете блеснула черно-белая иконка, это последнее сообщение: «Я нашла записку». Кому это теперь надо? Теперь это поздно. И сказанные тогда слова.       «Это все. Я больше не хочу тебя видеть, ясно?»       Ведь после такого, на самом деле, — все это не имело никакого смысла.       Никакого.       Она последний раз посмотрела на это «И.» в общем списке и серую галочку рядом с ним. И одним нажатием пальца перенесла диалог в архив.       Вот и все.       Кармона сделала глоток пива, отложила телефон и посмотрела на горящий в телевизоре камин. Он был ненастоящим.       — Помнишь среднюю школу? — подал голос Марко. — Тот день, когда два наших класса сидели вместе из-за какого-то там прорыва трубы? Тебя тогда посадили с нашим одноклассником, на год старше, и он весь урок тыкал в тебя, что ты малявка. Завидовал, конечно. А ты жутко злилась.       — Да…       — Помнишь, что за урок был?       — История.       — А что проходили?       — Помню, — сказала она, почти переходя на шепот. Тени в комнате вдруг стали гуще и длиннее, будто тоже собираясь послушать их разговор. — Сложно забыть. После этого я увлеклась историей. А потом и юриспруденцией. Родители были довольны.       — И что было? — спросил он в тишину.       Она посмотрела в тлеющие бревна.       — Концлагеря. Освенцим, — прошептала она будто он был сегодня.       Марко кивнул. Айва продолжила смотреть в пожирающий огонь, и вспомнила тот день. Тогда ей стало страшно:       — Людей делили на группы. Пришивали знаки на тюремные рубашки за то преступление, за которое потом душили в камерах, — она грустно усмехнулась. — Сначала люди думали, что просто идут в баню или вроде того. Потом не думали совсем. Розовые треугольники там тоже были, знаешь?       — Были. Но больше всех было не их.       — Но они были, — сказала Айва резко, но потом вновь сбавила тон. — Просто они были меньшинством. Не такие, как все…       — Там все были не такие как все, они поэтому там все и оказались, — подметил парень. — И больше всех там было не их.       — Да. Евреи. Холокост.       Марко как-то помрачнел. Гнетущая тишина, которая обволакивала их и сымпровизированный камин придавали словам веса в пространстве.       — Мой дед был евреем, — наконец сказал он.       Айва вздрогнула и повернула к нему голову. У нее дрогнул голос.       — Правда?       — Угу. Оказалось, он тоже там был, — пропыхтел друг.       — Ты не рассказывал.       Он хлебнул пива:       — Я сам не знал. Только пару лет назад выяснил. Хотя и предполагал, конечно.       Она осмотрела его прямой нос, волнистые короткие белые волосы.       — Ты не похож на еврея.       — Похож. Просто нетипичный. Не такой, как другие.       Она отвернулась.       Они помолчали.       — Представляешь, где бы я сейчас был, если бы мы попали в Нацистскую Германию в сорок пятый? — снова подал он голос.       — Мы не там.       — Мы — нет. Я сегодня гоняю в СS с Диего, знакомлюсь с девушками и учусь непонятно на кого, периодически жалуясь об этом всем вокруг, но всем вокруг пофиг еврей я или нет. А вот у моего деда в моем возрасте были проблемы куда посерьезнее потому что кому-то было не пофиг, хотя, я уверен, мы не так уж сильно отличались внешне. Но кто-то — там, как моей дед. До сих пор, — он повернул к ней голову. Она ответила ему тем же.       Марко сощурил немного пьяные глаза и осмотрел ее с ног до головы:       — Вот например ты. Если бы ты была сейчас в Афганистане, то тебя бы казнили по минимум тридцати статьям, начиная от твоего внешнего вида, продолжая тем, что ты разговариваешь сейчас со мной потому что я пацан, и кончая тем, что ты просто учишься в школе. Хотя для тебя все это абсолютно нормально.       — Я прочитала в интернете, что в Саудовской Аравии обучают людей для убийства геев. Мы не там и это так глупо но… — когда она начала об этом говорить, это и впрямь прозвучало очень глупо.       — Если бы ты попала в эту самую Саудовскую Аравию, тебя бы уже сейчас посадили за попытку стать юристом без прямого разрешения отца или просто обратиться к врачу, если у тебя что-то болит.       Она помолчала. Он продолжил:       — Мой одногруппник ортодоксальный мусульманин, и он постоянно твердит всем вокруг, что нет Бога кроме Аллаха, и для него это такая же истина как-то, что Земля вращается вокруг Солнца. Но если ты попадешь к моей тете на чай, она будет кидаться в тебя ложками за то, что ты недостаточно веришь в Иисуса, потому что не ходить в церковь каждое воскресенье — тяжкое отступничество для любого, живущего на Земле. Ты, кстати, вообще в Бога веришь?       — Да так, не особо…       Он хмыкнул. Она тоже.       — Не знаю, Айва. Если пройдешь по центру Дубая в сороградусную жару в короткой юбке и майке на лямках, тебя оштрафуют. Если слетаешь в Америку, чтобы на пикете Трампа поорать, что Харрис — наше упущенное светлое будущее, тебя закидают помидорами, а если будешь кричать Майк Америка Грит Эген на собрании демократической партии, они закопают тебя прямо на месте.       Марко сделал передышку, глотнул пива, а потом его тон стал ниже:       — В меня в школе кидались ручкам потому что у меня был лишний вес и обильное потоотделение, с которыми я ничего не мог поделать. Я постоянно приходил домой с такими маленькими маленькими синяками, как будто я был спидозником, потому что для них я реально был спидозником. А моя бывшая сказала мне перед тем, как расстаться, что я мужлан и женоненавистник, хотя я очень люблю женщин — ты знаешь. До сих пор не могу понять, что же я там такого натворил.       Последнее прозвучало даже комично, и Айва выдала усмешку. У нее почему-то выступили слезы на глазах. И улыбка тоже выступила. Было смешно, как он это сказал.       Марко уткнулся головой в стену, поглядывая на нее из-подлобья.       Смеха становилось все больше. Слез тоже. Марко был прав.       — А если говорить про тебя, если честно, я не думаю, что ты и сейчас искренне кому-то нравишься, — сказал парень. — Хотя бы нашей учительнице по физике. Судя по тому, что мне рассказывал Диего, у нее на тебя аллергия. Как и у половины школы.       — Ботанш, которые постоянно строят из себя зазнаек никто не любит, — улыбнулась она, вытирая щеки кофтой. Марко тоже улыбнулся и придвинулся к ней ближе, по-дружески накинув руку ей на плечо и крепко обняв.       — Ты не зазнайка. Ты это ты. Вот и все. Просто всегда найдутся люди, которых будет не устраивать то, какая ты есть. Например, Рамира, которая мне про тебя уже все уши мне прожужжала… — он запнулся и посмотрел на нее с прищуром, — …ты же знаешь, да?       — Да. Мы говорили с Диего.       — Откуда она все это взяла я без понятия, — покачал головой парень. — Но ты конкретно не даешь ей жить просто потому что дышишь. Но ты же знаешь, что дело не в тебе, а в ней, и она сама это знает. Просто злится сама на себя и не знает, что делать. Как и мы все.       Айва откинула головоу ему на плечо:       — Мы поссорились с Диего, — сказала она.       — Правда?       — Да. Ну, как поссорились, — она сомкнула губы, а потом призналась. — Я на него наорала.       — Да ладно. Почему?       — Он подумал, что я в него влюблена. А я не смогла сказать ему правду, — она закусила губу.       Марко усмехнулся и погладил ее по руке. У нее из глаз опять прыснули слезы.       — Помнишь как мы познакомились? — спросил он.       Айва улыбнулась, стараясь слишком не хлюпать носом. Она помнила конец весны, когда жара начинала набирать обороты и воздух становился все плотнее. Но вечера оставались такими же мягкими и легкими, а воздух — прохладным, но приятным. Она выпускалась из предпоследнего класса средней школы и была ответственной за подготовку выпускного вечера для своих старшеклассников. Организацию же самого вечера повесили на трех мелких оболтусов, которых наказали за то, что те разрисовали портрет какого-то преподавателя на стене и сорвали ему урок. Для пущей уверенности приглядывать за ними приставили Марко. Трое зеленых братьев-шестиклассников постоянно буянили, ныли и норовились сломать все, что попадалось им под руку, а крепкий старшеклассник-пацифист должен был оказать на них «благотворное воспитательное влияние».       — Скажу тебе честно, ты была тогда просто в ударе, — улыбнулся парень во все свои тридцать два зуба. — Не то, чтобы я был сторонником детского рабства, но то, как ты умудрилась заставить их передвигать рояль, эту махину, из одного конца зала в другой, а потом обратно — надо было видеть. Я был твоим кумиром в тот момент.       Айва засмеялась, утирая щеки:       — Они меня тогда конкретно выбесили. Не затыкались ни на секунду и ничего не хотели делать.       — Я потом остался с ними, и они пол часа крыли тебя таким чистейшим подростковым матом за то, какая ты невыносимая сука, и клялись, что натравят на тебя Птеродактиля, если они еще раз тебя когда-нибудь встретят.       Айва прыснула:       — Птеродактиля?       — Да, это была кличка их собаки, — у Марко заиграли ямочки на щеках. — Такая мелкая собачонка ростом с сантиметров двадцать, которая постоянно носилась туда сюда в костюме Микки Мауса и гадила им под куст с сиренью. Они мне даже фотки показывали.       Они прыснули со смеху. Картинка злой собачонки, которая гадила куда ни попадя в забавном костюме и визгливо тяфкала была очень комичной.       — Всех кого-то постоянно осуждают, Айва, — сказал Марко. — Просто за то, что ты не такой как все. Этого не избежать. Но как думаешь — не лучше ли сносить это с высоко поднятой головой, таким, какой ты есть, а не прячась и стыдливо притворяясь кем-то другим? Последнее — уж точно не твой стиль, моя дорогая боевая подруга.       Она улыбнулась, пряча красный нос в рукаве свитера.       — Как ее хотя бы зовут? — как бы невзначай спросил парень.       — Ирен.       — Ирен… — повторил он. — Красивое имя. Мне почему-то кажется, что я его где-то слышал.       — Она сестра Председателя Студсовета в Колледже. Надеюсь, моем колледже. Если только ее бывший не успеет до меня добраться и натравить на меня что-то похуже Птеродактиля до моего поступления. Мануэль Борджиа. Про него ты точно слышал.       Повисла тишина. Ее ухо услышала, как он сглотнул.       — Что-ж. Полагаю, да, — сказал он как-то неловко.       Они глянули друг на друга. И прыснули со смеху.       — Меня разоблачили, я сдаюсь, — поднял он руки. Она улыбнулась и посмотрела своими зареванными глазами ему в лицо:       — Ей с тобой повезло. Точнее, повезет. Очень повезет. Я надеюсь.       Он сжал челюсть в неловкой улыбке, снова кладя свою руку на ее плечо, чтобы скрыть покрасневшие щеки:       — Что-ж ладно, вот теперь я вспомнил, кто такая Ирен. Это же про нее Нери сегодня трепалась, да? Ну та самая, — он вдруг отпрянул, будто протрезвев и уставившись на нее во все глаза. — Подожди, серьезно??? Та самая??? — Айва покраснела, спрятав лицо за рукавами. — Ну ты, блин, даешь! Ты! Никогда бы не подумал…       — Я не знаю, как до этого дошло, — проговорила она с виноватой улыбкой все еще пораженному парню. — Я правда проебалась, Марко. Еще до того, что произошло пару часов назад. Ты же знаешь — я всегда контролировала каждое слово, всю себя. И тут появляется она — такая… такая… неправильная, такая разгильдяйка. В моей голове сработали гребаные стереотипы, понимаешь?! Ебаные стереотипы, что это я должна постоянно пресекать ее хамство и самодовольство которое сама же от неё и ожидала, когда на самом деле одна я вела себя как… как… — она пыталась продолжить, но голос опять дрогнул. Понадобилось время, чтобы он перестал прерываться. Он терпеливо ждал.       — Она — девчонка, которая могла раскатать меня по стенке так же, как весь этот колледж, Марко. Она мне ни разу, ни одного плохого слова не сказала. Даже когда я накричала на неё за идеально выполненную работу, и она знала что она идеальна и мы обе это знали — она просто… она улыбалась, понимаешь? Это не она была хамкой с тяжелым идиотским характером а я, которая просто настроила себе долбанные стереотипы исходя из того, что хотела видеть. Я так проебалась, я просто проебалась, я думала что ненавижу ее когда я просто ненавидела саму себя и то, что отрицала в самой себе и выливала все это на неё, — она тяжело выдохнула. — Теперь она меня ненавидит и имеет на это полное право.       Несуществующий огонь в несуществующем камине дрогнул.       Марко как-то цокнул:       — Айва, знаешь, почему меня чуть не числанули в конце десятого?       — Неа.       — Я напился как тварь на школьной вечеринке, и обблевал ту новую дорогую школьную аппартуру на дохреллион евро, отчего та сломалась. А сразу после этого мои гормоны завели меня до того, чтобы поебаться с какой-то девчонкой в коридоре. Я пытался отбрехаться, что с аппаратурой — не мои проделки, в итоге меня вызвали на комиссию, где были мои родители, некоторые одноклассники и почти весь преподавательский состав. Они при нас всех включили записи с камер, где во всех красках они не только увидели, как я весьма искусно обблевываю эту аппартуру, но и как я где-то вдалеке ебу дочь директора. Как ты знаешь, я доучился до конца школы и этот директор еще вел у нас историю в выпускном классе. Если твоя ситуация не похожа на эту — в твоей жизни нет ничего ни неисправимого, ни безвыходного.       Марко мельком посмотрел на ошарашенное лицо Айвы:       — Если ты спрашиваешь меня, как вы до сих пор об этом не узнали, и как я так вывернулся, что с аппартурой из школоты никто так и не подумал на меня — я не знаю. Для меня это было делом чести. Но поклянись мне, что не расскажешь об этом Ноэль. И вообще никому. Я сделал много выводов из той истории.       — Я могила.       Кафельная стена туалета леденила ладони. Рамира, сгорбившись над унитазом, немного всхлипывала между приступами рвоты — немного жалко и по-детски, что совсем не было похоже на своевольную девушку, которая всегда держала нос по ветру. Диего, присев на корточки сзади, одной рукой собрал её белокурые волосы в пучок, другой придерживал дрожащее плечо.       — Всё… Всё уже, хватит — хрипло выдохнула она, пытаясь отстраниться. — Уйди. Пожалуйста.       В зеркале мелькнуло её отражение: размазанная тушь, блестки с век поползли вниз, а лицо припухло. Совсем не та Рамира, что час назад заявилась на вечеринку Карлы в смелом платье цвета индиго, смеялась над его шутками, периодически поправляя свое декольте. Уникальный коктейль из колдовства Нери над виски и порции слез не пошел на пользу ее желудку.       Парень молча протянул ей бокал с водой.       Девушка осела на кафель, вытирая губы тыльной стороны ладони и пыталась не встречаться с ним взглядом. Теперь она чувствовала себя совсем дурой в этом платье, а после того, что произошло — ей просто хотелось провалиться под землю. Парень, видимо, почувствовал какое-то ее замешательство и накинул свой бомбер ей на плечи, который как-то умудрился захватить с собой.       — Давай скажу Карле, чтобы дала тебе пижаму. И захвачу как ее… эту твою… мерцающую воду, — сказал Диего, положив руку ей на плечо, но девушка отпрянула.       Она неловко надвинула края бомбера ближе к груди и пыталась спрятать лицо.       — Мицеллярную воду, — она провела ладонью по размазанному макияжу. — Я ужасно выгляжу. Просто ужасно, и пахнет от меня просто ужасно, — она обхватила плечи руками, съеживаясь на кафеле. — Я не могу выйти так к остальным… и я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Забудь это. И то, что Айва сказала. Пожалуйста, — сказала она тихо.       Диего посмотрел на ее опухшее лицо.       Что-ж, Рамиру он определенно видел в ином виде почти каждый день: то, как она тщательно прихорашивалась — особенно, когда он появлялся на горизонте, следила за внешним видом, каждый день делала укладку и старалась делать все, чтобы он заметил. Он замечал. Но почему-то только держа ее белокурые волосы над унитазом, он понял, что советы по тому, что ему делать с его личной жизнью и как совместить ее и своих друзей, ему и впрямь больше не нужны.       — Рамира, ты всегда хорошо выглядишь, — сказал он, откидываясь на стену ванной и немного прикрывая глаза. А потом потянул к ней руку, чтобы забрать прядь волос ей за ухо, открыв заплаканное лицо. — Для меня — точно.       У нее вновь задрожали плечи.       — Не правда… не надо так говорить.       Он помолчал, вглядываясь в ее сжатые коленки и понурую фигуру. А потом встал, взял полотенце у раковины, смочил в воде и сел обратно, придвигаясь ближе. Полотенце в его руках коснулось разводов на ее коже, и Рамира немного дрогнула, робко взглянув ему в лицо. Он сосредоточенно и аккуратно вытирал подтеки туши, и девушка несмело проследила за его карими глазами.       — Так лучше, — сказал он, а потом тоже посмотрел на нее и улыбнулся. — И волосы у тебя до сих пор пахнут ванилью. И духи — те, которые от твоего Шанель номер пять для особых случаев — все еще при тебе.       Рамира подняла на него взгляд голубых глаз.       — Ты знаешь…?       Он поджал губы и улыбнулся, очень занятый тем, что складывает полотенце.       — Ага. И про «Дживанши» по будням. И про «Гуччи» для контрольных, — он немного прикусил губу, будто обдумывая. — И еще бывают какие-то твои любимые, с лавандой, в дни, когда у нас с тобой уроки вместе.       Он поднял на нее карие глаза, и она дернулась, засуетилась и пытаясь скрыться в его бомбере, но он остановил, схватив за запястье. А потом чуть качнулся в ее направлении, когда его губы коснулись её лба — лёгкое прикосновение, как крыло мотылька.       — Ди… — начала она, но он уже прижал её белокурую голову к своему плечу, игнорируя запах рвоты и всю эту грязную реальность. Её пальцы вцепились в ворот его майки.       Наглаженной.       — Да хватит уже, — пробормотал он в её волосы, пахнущей ванилью. — И перестань так сильно краситься если это только ради меня. Ты и так…       Голос сломался. Где-то хлопнула дверь и, кажется, Марко стучал в ванную. А они сидели на холодном полу, где его сердце колотилось громче, чем голос Адель в гостиной.       Когда Айва вернулась домой, то очень смутно помнила, что произошло между открытием входной двери и тем, как она оказалась за рабочим столом.       Но что она точно помнила, как какое-то время пялила на желтые записки, оставшиеся на стене.       На записку.       А потом открыла самый нижний ящик стола, в котором под кипой бумаг хранилась акварель и кисти, и достала это все на поверхность.       А утром ей позвонила Ноэль.