Берег красного моря

      Красный ежедневник, обтянутый кожей, красовался в бледных руках Мануэля, когда он с некоторым азартом распинался перед сидящими.       «Проект Студенческих Микрогрантов» состоял из следующего алгоритма: у студента появляется идея, на реализацию которого нужна определенная сумма денег. Он подает заявку в специальный комитет, учрежденный при посредничестве фонда или коммерческой компании. Они рассматривают его заявку — по сути, то же ТЗ, что они составляли для проекта по студенческой интеграции, и выделяют деньги. В обмен, Колледж, сам проект и СтудСовет предоставляют рекламу компании в любом ее виде, помогают с Социальной Ответственностью. Фишкой всего проекта была уже сформированная Мануэлем база таких компаний, в том числе, из партнеров Колледжа или, другими словами, он снова помахал перед носами зелеными бумажками, только в более масштабном формате.       Его рука щелкала слайды, и перед сидящими показывались концепции уже получившихся у Мануэля проектов: их было немного, но он «очень хотел посмотреть, как это работает в действии, чтобы продемонстрировать всем пилотные успешные результаты». Среди спонсоров значились какие-то фонды: Фонд Молодежной Поддержки Ж.К. Лумана и Фонд Харбор, и какая-то коммерческая компания по производству жестяных крышек.       С виду все выглядело хорошо, но ведь красивая обложка — совершенно не то, что истинное содержание.       Отдавать свои деньги (и немалые! судя по тому количество пустяковых идей, которые он собирался воплотить) просто так, на финансирование каких-то студенческих проектов — у всего этого должна была быть цель, нужно было отдавать что-то взамен. Там ведь нужно внимательно читать договоры, какие условия, какая неустойка, какие сроки. И в презентации это тоже все должно быть, они вместе их готовили в том году, Ирен точно знала, как он готовится к презентациям такого рода, он ведь почти дипломированный юрист!       А если он показывает какие-то графики и картинки вместо тонны текста с документов, и цена за все это — пара сопливых баннеров…       Вальенте медленно провела глазами по залу: Марита, Тереза, которые голосовали все Заседание вместе с ним в унисон… и еще Санча, которая смотрела на него таким раболепным взглядом, что, казалось, выполнит любое его указание… И Уго, и эти переглядывания во время обсуждения проекта цифрового каталога именно сегодня… взял его на крючок?       И вдруг она вспомнила. Этот кадр из памяти.       Вино в бокале, сеньор Борджиа, разрезающий ножом стейк и деловито говорящий: «…Фонд Харбор, неплохая задумка…».       Ирен осела на стуле, понимая, что тут действительно что-то не так.       Но если это и впрямь на столько подозрительно, почему никто этого не спрашивает…? Почему все молча сидят, просто соглашаясь с каждым словом богатого ублюдка? Неужели он на столько заткнул всем рты?       Она окинула взглядом других членов Совета, и поняла, в чем дело.       А дело было плохо.       Черт возьми, ну конечно. Она была единственным юристом в Совете кроме Мануэля, и остальные просто не понимали, на что действительно нужно смотреть и что действительно нужно было с него спрашивать. А раз Мануэль что-то делает, да еще и с такой уверенностью, то с юридической точки зрения там точно должно быть все хорошо. И Мануэль это знал.       Еще, конечно, оставались Оскар и Санча, Глава Секретариата — но куда они смотрели? Тем более первый — она глянула на брата, лицо которого изображало какую-то щенячью… отстраненность. Тот просто молча сидел со своей этой тупой радушной одобряющий полуулыбочкой.       У нее зажало под ребрами.       «Обработал его, показал нужные бумаги, распушил перья, хвастаясь связями. Ну конечно». Она мысленно схватилась за голову. «Брату нужно было что-то делать, у него огромная дырка в репутации и разваливающийся Совет. И меня нет, которая всегда знает, что делать. А тут Мануэль, которому тот доверяет и которому он обещает тонну финансирования и лавров».       Она нашла глазами Санчу и вгляделась в третьекурсницу юридического. Может, она и была предельно очарована его расположением, но не на столько же… «Черт возьми, Санча, ну ты же имеешь право голоса, ты не видишь, что происходит?»       Но Санча сидела молча. И не просто сидела, она пожирала Мануэля восхищенным взглядом преданной фанатки, даже и не думав издать хотя бы писк. От нее веяло каким-то странным опломбом, будто не Оскар сидел сейчас справа от нее, а она сама.       — …Давайте перейдем к перспективам, — раздался голос Ману, который распинался перед всем этим цирком. — Я вставил тут картинки, которые прислали некоторые из участников проекта, чтобы наглядно посмотреть, что это из себя представляет…       У Ирен дернулась бровь.       «Картинки»?! Ты сейчас серьезно?»       У нее начало сводить живот. Все становилось кристально понятным. Таким же кристальным, как его кристально выглаженный руками бедной горничной белый воротник. Пока Ирен была здесь, Ману — если и хотел, то не решался предпринимать активных действий, ведь та всегда была на стороже: знала его и весь Совет как облупленных. Но окно возможностей, появившееся после ее ухода стало слишком привлекательным. И он начал действовать. За эти несколько месяцев расклад сил поменялся кардинально — и совсем не в ее пользу. Ману, взявший на свой карандаш весь Совет, самодовольно перелистывал слайды.       Ирен медленно перевела взгляд вправо, за плечо Оскара, и увидела Рубена, который безучастно глядел на проект своего бывшего лучшего друга. Его карие глаза устало и безразлично устремлялись куда-то в одну точку, а сам он был олицетворением полной потерянности и безнадеги.       Рубен не верил уже ни во что.       Сглотнув комок в горле и вцепившись в ручки стула, Вальенте отвела от него взгляд на доску и увидела там знакомое место. Слишком знакомое. То самое, где она проводила почти все свое свободное время между заседаниями и парами, выглядывая из-за мольберта…       — Это место, я думаю, многие знают, — сказал он. — Нам потребовалось полгода, чтобы восстановить его, — с проникновенной ноткой произнес он.       Ноготь впился ей в ладонь. Это было слишком.       — Восстановление художественного клуба финансировалось бюджетом СтудСовета, сформированным без внешнего финансирования.       Краем зрения она заметила, как Оскар, вдруг оживший Рубен и, наконец, Тереза, мигом развернули к ней лица. Возникла секундная тишина, и это случилось.       Черный взгляд его глаз: чуть насмешливый, чуть осторожный — вышел ей на встречу, зло сверкая по ту сторону дороги. Кожа ощутила это коллективное ерзанье на сиденьях, будто все поудобнее устраивались, чтобы затаиться. Все знали, что это произойдет, все ждали, когда это произойдет. Вопрос лишь в том — кто начнет первым?       И это произошло.       Два серых кардинала этого Колледжа вцепились и начали делить зону влияния. И одна единственная вещь стала для Ирен понятной.       Сегодня она не проскочит.       — Конечно, — обходительно отметил Ману. — Однако алгоритм, по которому происходило одобрение финансирования… «Ах ты сукин сын» … показал свою эффективность. — сказал он. А потом будто выплюнул слова прямо ей в лицо, хотя они находились на противоположных концах комнаты. — Он процветает, — сказал Борджиа, смерив ее взглядом.       Ирен откинулась на спинку сиденья.       «Ну ты и сволочь».       Она смотрела ему в лицо:       — А есть какие-то еще успешные кейсы, которые гарантировали бы рентабельность? На третьем слайде ты упоминал, что алгоритм показал свою успешность на нескольких примерах, но показан пример только худкружка. Может, что-то еще?       — Идет подготовка к частичному финансированию одного проекта. С вашего разрешения, пока не хотел бы раскрывать подробности, все еще пока не утрамбовано, но он весьма многообещающий, — нашелся он как ни в чем ни бывало и любезно прощеголял своей белоснежной улыбкой окружающим.       Ирен покачала ногой. Засосало под ложечкой.       — Ну, может, хотя бы, можно ознакомиться с идеей проекта? Сферой? — подала она снова голос. Оскар и Венера на разных концах стола переглянулись.       Он снова любезно ей улыбнулся, блестнув взглядом:       — Секрет фирмы, — процедил он сквозь зубы. Тереза немного поерзала.       Ирен хмыкнула:       — Тогда, может, есть какие-то другие наглядные кейсы?       Рубен чуть слышно тяжело вздохнул. Санча сменила позу. Оскар оттопырил пальцем край воротника. Он начал мять губы как всегда, когда собирался что-то сказать, и Ирен даже примерно понимала что. Поэтому осадила его быстрым взглядом как всегда, когда хотела, чтобы он не лез туда, куда не надо.       «Ты уже сыграл свою партию. Вот и продолжай отсиживаться на краю доски, пока я думаю, как спасти твою задницу. Снова».       Выступающий, наблюдая за этой маленькой интеракцией между ними, прищурился и улыбнулся. Все глаза вновь направились на него, когда все поняли, что ни у кого не нашлось, что сказать.       Мануэль еще раз улыбнулся. Он подошел к столу рядом, взял какую-то увесистую стопку документов а потом медленно пересек зал прямо в направлении своей бывшей под взгляды остальных членов Совета. И услужливо положил перед ней бумаги. Они пересеклись взглядами, и Борджиа, кинув на нее последний из них, отвернулся и пошел обратно.       — Как я понимаю, это паспорт проекта, — сказала Вальенте, повернув документы перед собой и сделав пару вдумчивых перелистываний.       — Он самый. Там все подробно расписано, — в его интонации чувствовалась легкая насмешка. — Я бы не взялся за это дело, не будь я в нем уверен. Ирен посмотрела на него из-подлобья. Тот почти что откровенно потешался.       — Отлично, значит это входит в перечень документов для пользования членами Совета. Санча, — повала она главу Секретариата, закрыв бумаги.       Санча от неожиданности вскочила, и Ирен, не глядя на нее, протянула документы в ее сторону:       — Внеси это в реестр студенческих инициативных проектов Совета, там почему-то не стоит регистрационный номер. И сделай мне копию. Я хочу посмотреть.       Все взгляды повернулись к главе секретариата, которая сидела рядом с протоколирующим. Вальенте моргнула, мельком взглянула на Мануэля, на его это вдруг сменившееся выражение лица. На взгляд.       Что?       Она смерила глазами остальных. Марита. Ее шестерка.       К Ирен подошла Санча в короткой юбке, и нос сразу уловил эту итальянскую ванну парфюма и какую-то слишком уж дорогую подвеску. Она снова посмотрела на Мануэля. Потом на Санчу, у которой едва-едва станет виден бюстгальтер если она нагнется еще чуть-чуть пониже… а, подождите. Ее этот раболепный взгляд…       «Да ладно, Ману. Нет, правда, это даже смешно».       Она не удержалась от того, чтобы хмыкнуть. Теперь все ясно. Да тут все было на мази! Вот почему Санча сидела с ртом, полным воды. Вот почему она не издавала ни слова, ни пика, просто пожирала его взглядом. Документы упали в руки девушки, которой пришлось наклониться, чтобы успеть их подхватить.       В полном молчании глава Секретариата вернулась на свое место, кажется, краснея.       Все молчали. Венера скрыла злорадную ухмылку за ладонью, наблюдая за происходящим. Мануэль сжал губы. У него начала пульсировать вена на лбу:       — Ирен, — сказал он чрезмерно заботливо, перемалывая ее имя через зубы. — Какая большая заинтересованность в нашем деле. Я польщен.       Она повесила одну ногу на вторую.       — Обожаю всякие студенческие инциативы, ты же знаешь. Постоянно ими занимаюсь.       Мануэль склонил голову в искренней заинтересованности:       — О, а ты занималась какими-то проектами? Не нашел об этом записей в реестре. Ни одной.       На секунду наступила пауза. Рубен прикрыл рот тыльной стороной ладони. Она улыбнулась.       «Я тебе глаза выколю, ублюдок».       — У меня есть подобный опыт.       — Правда? — спросил он как ни в чем ни бывало. Как будто не бегал туда-сюда с ее идеями и бумажками два последних года.       — Секрет фирмы, — бросила она. — Тебе надо будет внимательней ознакомиться с реестром. А то, я вижу, ты стал забывать про его существование.       Мануэль двинул уголком рта:       — Обязательно.       У нее чесались руки выцапарать ему что-нибудь и громко наорать. Это было на столько откровенной издевкой в ее адрес, на которую она даже не могла полноценно ответить, что злость начала клубиться под ребрами. Брат рядом с ней кашлянул, будто все произошедшее — абсолютно естественный процесс, который велся под его полным контролем. На задних рядах начали галдеть, но он все же попытался заговорить:       — Кхм, если ни у кого больше нет, что сказать, то, полагаю…       — Подожди, Оскар, кажется, у кого-то есть какое-то мнение на галерке. Давай выслушаем человека, — прервала она его без задней мысли и чувствуя, что ее начинает прорывать.       Одна из зрительниц очень активно выражала свои эмоции — скорее всего, это была одна из представительниц фанклуба Мануэля. Обычно только они собирались на заседаниях с целью сделать пару удачных кадров своего кумира, остальные смотрели собрания в записях. Девушка последние минут пять активно комментировала их перепалку, и теперь что-то через чур шумно выговаривала своей подруге.       Оскар все же закрыл рот, и Ирен уставилась на нее. Остальной Совет молчал, кажется, решив не попадаться под горячую руку.       Зрительница поняла, что на нее активно обратили внимание и не растерялась:       — О, ты меня заметила, отлично. А то я уже начала думать, что мнение студентов, которые не сидят за этим столом, вообще перестало волновать Совет. Удивительно, как быстро ты вжилась в роль спасительницы наших интересов, что-то мы этого не замечали последние месяцы. Может, тогда объяснишь, почему человек, который с таким позором куда-то пропал и бросил Совет на произвол судьбы, теперь считает себя вправе диктовать, кто и как должен работать? Или ты опять хочешь все испортить — но на более высоком уровне? — съязвила она. Оскар справа нервно сглотнул. — Хватит уже мешать всем вокруг и тем более Мануэлю — сделать хоть что-то хорошее после того, как ты не пошевелила и пальцем! У тебя вообще совесть есть?       Из зала послышались одобряющие посвистывания, но Ирен не повела и бровью. Это был удар ниже пояса, хотя и следовало ожидать, что нечто такое случится, потому она была готова. Остальному Совету не нашлось, что на это ответить, но Вальенте спокойно подняла брови:       — Как ты и сказала, меня довольно давно не было. Так что, у Совета было много времени сделать хоть что-то хорошее, чтобы я ему не мешала, — сказала она. Это было лишним, но удержаться от язвительности всегда было не в ее стиле. Рубен, кажется, даже сдержал усмешку. — Но это неважно, а ты, кстати, кто такая?       — Ты даже не знаешь, как меня зовут? — это точно была глава его фанклуба. — Я, вообще-то…       — Я спрашиваю, не как тебя зовут, а кто ты такая. — заткнула ее Ирен. — Я — ЗамПредседателя Центрального Студсовета, у меня есть право на мнение в рамках регламента, а что тут делаешь ты я не знаю. Это открытое заседание, а не цирк. Если тебе хочется внимания, у нас есть театральный кружок. Насколько я помню, у них сейчас нехватка на женские роли.       Зрительница с секунду стояла на месте в немом шоке, а потом собрала свои вещи и вышла из зала под коллективное наблюдение всех остальных. Сзади послышался глухой звук хлопнувшейся двери, после чего весь зал погрузился в леденящее жуткое молчание.       Марита закрыла рот рукой. Выражения лица Оскара видеть даже не хотелось.       После этой тяжелой паузы, Мануэль едва сдерживал ехидную улыбку, а потом проговорил негромко, как бы между делом:       — Блестяще, Ирен. Я думал, ты не можешь закопать себя еще глубже, но…       — У меня с работоспособностью всегда было лучше, чем у тебя. Постарайся не завидовать, — она нахально ему улыбнулась своими голубыми глазами, а потом обратилась к остальным. — Если вот теперь ни у кого нет каких-либо комментариев… ведь нет ни у кого?       Рубен покачал головой, Венера улыбалась в сложенные у лица руки. Мануэль, на лице которого было выражение, будто он и впрямь попал в какой-то цирк, дернул бровями, но ничего больше не сказал. Оскар молчал, кажется, молясь, чтобы это закончилось.       — Хорошо. Тогда, — продолжила она, набрав в легкие воздух и побольше храбрости, — пользуясь своим исключительным правом Заместителя Председателя, я хочу наложить временное вето, отложив обсуждение этого положения до следующей встречи. Надеюсь на всеобщее понимание.       И, как она ожидало, аудитория мигом взорвалась: такого исхода точно никто не ожидал.       Последнее временное вето было использовано ее предшественником около семи лет назад, что, в целом, привело к его смещению с должности. Она бы не удивилась, если бы после этого они запустили процедуру импичмента, и по реакции людей было видно, что именно это они и намеревались сделать. Марита вскочила с места, яростно восклицая и параллельно раздавая указания своим подопечным, чтобы весь Колледж немедленно об этом узнал. Зрители начали восклицать, Тереза ахнула вместе с Санчей, Валерия крутила головой из стороны в сторону, Уго сидел мрачнее тучи, Венера взволнованно подскочила, а потом начала наезжать на Мариту, которая в моменте перестала контролировать свой язык. Рубена это, кажется, даже немного повеселило, но в целом, он находился в шоке. Мануэль откровенно рассмеялся, а Оскар тяжело закрыл лицо ладонью.       Сейчас ей было его жалко.       Она не хотела когда-либо использовать эту опцию, потому что обычно все прислушивались к ее мнению. Но сейчас она была совсем не уверена, что при принятии голосования голоса распределятся в ее пользу: возможно, Венера, может быть, Рубен, и то не факт — еще предстояло выяснить: свой бывший любовный интерес или бывшего лучшего друга он презирает в большей степени. На Оскара полагаться было нельзя: максимум воздержится. Ману, Марита, Тереза точно проголосуют «за», скорее всего за ними пойдет Уго потому что его проект зависит от одобрения Мануэля, а это уже принятое решение при условии отсутствия еще четырех голосов «против», чего здесь никак не могло быть. Может быть, Марита и захотела бы отомстить обидчику после его «воздержаться», но не на столько, что встала бы на сторону Ирен после такого.       Конечно, Вальенте могла пустить все на самотек и отсидеться, но шестое чувство и многолетний опыт на этом месте сейчас яростно били сигнал тревоги, и она решила к ним прислушаться. Полностью забраковать этот проект было нельзя: этой опцией обладал лишь ее брат с поддержкой ее и Рубена как Главы Аппарата, либо пять голосов «против», но дать себе отсрочку на следующее заседание она могла.       Она понимала, что использование этой опции, да и вообще все, что произошло до этого — ухудшило все на столько, что хуже даже представить себе было сложно, разве что прилюдно обвинить всех в некомпетентности: в символическом отношении временное вето прямо говорило о выражении недоверия членам Совета, но другого выхода у нее не было. Если до этого у них все и было плохо, и конфликт был скорее латентным: они буксовали на месте.       Теперь же у них был самый, что ни на есть, настоящий кризис в активной стадии.       Оставалось только мириться с последствиями.       Тем не менее, Ирен, которая морально была готова к худшему исходу событий и изначально была готова идти ва-банк, выглядела не слишком расстроенной хоть и осознавала масштаб всего того, что она сейчас натворила. Чувства притупились, она находилась в каком-то аффекте: все равно ситуацию не спасти и сейчас ей придется выслушать столько гневных комментариев и оскорблений, сколько сможет, пока сматывается.       Мануэль был на взводе: немного в истерике, немного в ярости, немного разъярен. Ирен знала все степени его состояния, и сейчас он контролировал себя из самых последних сил — вероятно, его сдерживало присутствие Оскара. Он схватил со стула свой пиджак, бумаги и подошел к ее столу. Его взгляд мельком метнулся в сторону Оскара, который отвлекся на то, чтобы сказать что-то Рубену, и он проговорил сквозь зубы:       — Я, конечно, предполагал, что у тебя небольшие проблемы с оцениванием нашей ситуации сейчас, но не знал, что у тебя капитальные проблемы с башкой. Ты, блять, вообще…       — Эй, Ману, ты чего на взводе? — улыбнулась она ему, собирая вещи. — Chill, а то опять по лицу кому-нибудь зарядешь, и что мы делать будем?       Он оскалился и приблизился на столько близко, что она увидела красные прожилки в его глазах:       — Наслаждайся, — процедил он. — Два временных вето подряд ты все равно не поставишь, так что играй в свои бирюльки, пока я просто буду делать свою работу.       — Да, кстати об этом, — она поправила волосы. — Я хочу к Санче зайти после этой пары за копией. Она будет свободна? — спросила она с подлинным интересом, подавшись вперед на столько, что почти чувствовала его одеколон. Подтекст был понятен.       Вальенте увидела, как его глаза налились, и еще одна ниточка контроля только что оборвалась в его мозгу, почти выпустив зверя наружу. Он наклонился на столько близко, что, казалось, нависал над ней словно черная тяжелая грозовая туча, способная в любой момент выпустить смертельную молнию, расплющив ее по парте:       — По тонкому льду ходишь, дорогая, — сказал он почти шепотом, когда Оскар вдруг заметил его у их стола. Ману посмотрел на нее своими темными, разъяренными глазами и медленно проговорил. — Слишком смело для того, кто знаком с папиными давними знакомыми.       Слова застряли в горле. Кровь в жилах на секунду замерла. Она смотрела на него в упор, и не смогла сказать и слова. Даже хмыкнуть не получилось.       Мануэль не стал больше ничего говорить: чрезвычайно любезно кивнул Оскару на прощанье, и, метнув на нее последний испепеляющий взгляд, забрал портфель с парты и скрылся за дверью. По крайней мере, теперь она была убеждена, что с этим проектом что-то не так на все сто процентов. Реакция Мануэля была через чур эмоциональной для какой-проходной бумажки.       Через пару секунд в легких появился воздух, и она снова поняла, что может дышать. Ногти вновь впились в ладонь, и злость, смешиваясь с отчаянной беспомощностью, нахлынула с новой силой. Ей почему-то захотелось найти какое-нибудь укромное место в каком-нибудь закутке и…       …Нужно было держаться.       Когда она смогла вновь осознать реальность, то поспешила побыстрее убраться из зала. Схватила воду, бумаги, не глядя запихнула их в сумку, пропустила какую-то реплику брата мимо ушей. Пульс все еще колотился как бешеный, звуки не доходили до сознания, а вязкая водянистая пелена вдруг начала подниматься вверх из темных непроглядных глубин…       — Эй, Ирен. Есть разговор, — вдруг услышала она знакомый голос, и, повернув голову, увидела девушку в белой блузке и клетчатых брюках. Ободок в коротких волосах.       Сережки в виде рябины.       — Выпьем по кофе? — сдержанно улыбнулась ей Тереза.       Ирен сглотнула и мимолетом словила на себе взгляд Рубена, перекидывающий лямку сумки через плечо. Парень прошел мимо них, не сказав ни слова, но все и так было понятным. Она едва смогла взять себя в руки и улыбнуться:       — Конечно.       Сердце все еще отчаянно билось.       Капучино на кокосовом в ближайшей кофейне рядом с Колледжем мягко опустился перед Терезой. Они сидели в тени заведения таким образом, что нужно было постараться поискать кого-нибудь взглядом, чтобы наткнутся на них. Причина, в целом, была ясна.       Капучино на кокосовом. Этот самый неизменный капучино на кокосовом.       — Что-ж, мы давно не виделись. Как твой… отпуск? — спросила она любезно.       Ирен сжала пальцы, пытаясь держать себя ровно. Последний раз, когда они вместе пили кофе, был чуть ли не полгода назад. А чтобы делали это наедине — ни разу. Она ощущала какую-то особенность момента. Ей много нужно было ей сказать, и, наверное, во многом признаться. Но как подступиться к этому вопросу она совершенно не знала.       — Пойдет. Я отдохнула. А ты как? Мне сказали, ты куда-то улетала?       — Да, было такое. Швейцария. Много снега, красивых видов, холода. Мне пошло это на пользу после… — она попробовала кофе на вкус. — После.       Ирен кивнула с участливым пониманием и поправила локон за ухом.       — Мы же так и не поговорили с тобой. После, — сказала она. Тереза поджала губы, и стало понятно, что срочно нужно сменить тему. — И как оно? Нашла… кого-нибудь?       «Боже, это еще хуже, ты совсем идиотка?!»       Тереза сделала еще глоток:       — Нет, — она избегала смотреть на Вальенте, и покрутила в руках кружку. — Решила, что мне в этом отношении пока стоит взять паузу.       Ирен снова кивнула, пригубив напиток. «Пожалуйста, только не спрашивай «а ты?», пожалуйста».       — Ты сегодня была… в ударе, — наконец, сказала девушка. — Думаю, Мануэль будет еще долго злиться.       — Перебесится.       — Между вами все в самом деле так плохо? — подняла на нее заинтересованный взгляд Тереза.       Ирен снова пригубила с легкой полуулыбкой.       «Лучше бы она спросила «а ты?».       — Думаю, да. У нас возникли непримиримые противоречия.       — Это грустно. И что думаешь делать теперь?       Вальенте похлопала глазами. Ну конечно же, она чувствовала, что Тереза позвала ее не просто посидеть поинтересоваться кто как провел отпуск за то время, пока все перемывали им кости, а она разрушила ее личную жизнь.       — Не знаю пока. Мне нужно просмотреть этот проект, который шефствует Ману. Есть к нему пару… — она распробовала вкус горьких кофейных зерен на языке, -… вопросов. Потом решу, что делать дальше.       — Да уж, понятно. В Совете сейчас полная неразбериха, никто не знает, что ему делать и к кому примкнуть. Тем более после сегодняшнего. Ты же сама знаешь, что после введения временного вето в прошлый раз, ЗамПредседателя сместили. Да еще и вся эта наша позорная история, что произошла тогда — все это, конечно, тянется с тобой и с нами как лишний груз. Не хотелось бы повторения и вообще поскорее все это забыть, как страшный сон. Кроме того… выборы не за горами… — сказала она пространно.       Той не нашлось, что на это ответить.       — Тем не менее, — продолжила Тереза. — Я могу тебя понять. — Ирен слегка подняла бровь — Ты отстаиваешь свою точку зрения как можешь, злишься на Ману, на всех остальных. Кроме того, мы все понимаем — это первый раз с того случая, когда Совет в полном составе смог принять полноценное решение почти единством голосов. И даже не одно, а целых два! Это ли не прогресс?       — Наверное.       Тереза любезно улыбнулась и покрутила кружку в руках. Ирен перебрала пальцы. К паре метров от них зашумела кофемашина.       — Моя тетя часто повторяла известную пословицу: «Каков лидер, такова и команда». Очевидно, что все это удалось сегодня лишь благодаря твоему появлению.       — Ты так уверена в этом? — спросила Вальенте со скепсисом, убирая со лба черную прядь. «Я же сидела тише воды ниже травы, пока не появился этот петух».       — Ну конечно, не смотри так на меня! — отмахнулась Тереза, но не слишком уверенно. — За все то время, пока тебя не было, Совет был просто кучкой дурачков, которые ничего толком не сделали. Марита мне все рассказала: Оскар метался туда-сюда, пытаясь что-то сделать, но у него не получилось ровным счетом ничего. Он хороший руководитель, но не лидер, все это знают. Появилась ты — и вуаля! Совет собрался в полном составе и даже вынес решение. Два решения. За час! А твой брат потратил на это несколько месяцев. Тебе пора снова напомнить людям, кто на самом деле управляет делами и делал это до сих пор. Поэтому Мануэль так взвелся — он чувствует конкуренцию. Будет грустно потерять тебя из-за… — она помялась, подбирая нужные слова. — … всего этого.       «Она уже ставит вопрос о моем теоретическом отречении. И реалистично, и пессимистично, и подозрительно».       — … Да и Мануэля можно усмирить. Тебе всего лишь нужно немного поддержки, что думаешь?       Ирен повела уголком рта. Она всего лишь подумала об этом — и вот оно! Оппозиционный блок сам предлагает ей свою лояльность и даже бросает ей пресловутый спасательный круг. Опять.       Как хорошо все складывается. Слишком хорошо.       Ей очень хотелось верить Терезе. На столько, что она готова была хоть сейчас кричать ей «да» и все было бы чудесно. Мануэль перестанет приставлять ножи к ее горлу, она сохранит свое место, Оскар перестанет кидать на нее эти разочарованные взгляды, а другие — оскорбления в спину (ну или их станет меньше).       Марита и Тереза всегда были второй точкой зрения в Совете, к которой опционально примыкали Валерия или Альба, а в те времена и Санча частенько, когда оппонировали им всегда Мануэль, Ирен и Рубен. Это была такая женская коалиция, которая предлагала другую ветку решений, но само решение своим большинством всегда принималось той его частью, где были Казначей и ЗамПредседатель. Так они прожили полтора последних года. Теперь ей предлагали вступить в ту часть Совета, которая более-менее отличалась своим постоянством, но взглядов которых она не разделяла. Да и дело, тут на самом деле, было совсем не во взглядах, черт с ними…       Изначально она хотела поговорить с Терезой, чтобы извиниться, как-то все прояснить и устаканить, расставить точки над i. Она очень хотела сохранить с ней хорошие отношения — ну или хотя бы нейтральные, но о том, чтобы это в чем-то выражалось она даже и не помышляла. А теперь события развивались слишком стремительно.       — И что ты хочешь, чтобы я сделала? — прямо спросила Ирен, взглянув в ее большие глаза.       Тереза удержала взгляд и повертела кружку в руке. Ее светлые глаза налились едва скрываемой яростью, после чего она проговорила:       — Я хочу, чтобы ему было плохо, — проговорила она медленно. — Не просто, чтобы он ходил по этому Колледжу с грустным выражением лица. Я хочу, чтобы он потерял, все что у него есть.       Что-ж, ненависть к бывшему парню-гею у нее все-таки превалировала над ненавистью к его бывшему любовному интересу, которая его обличила. Интересно.       — Как стало ясно из сегодняшнего — он и так еле плавает, разве нет? Для чего такие усилия?       Тереза сомкнула губы, ее плечи слегка подвигались туда-сюда:       — Как стало ясно из сегодняшнего, все может пойти не по плану. Конечно, Ману напортачил, Марита с ним проведет серьезный разговор, но еще одна такая статистическая ошибка или мнение Венеры, и все это будет бессмысленно.       Ирен медленно кивнула, поднеся к губам капучино. Значит, Мануэль тоже был в доле. Это, в целом, было понятно, но теперь она знала наверняка. Они сразу переманили его после скандала, стопудово даже уговаривать не пришлось. Более того — они хотят, чтобы она поговорила с Венерой.       — Ты на столько сильно его ненавидишь? — все же спросила она.       Тереза глубоко вздохнула, а потом из нее вдруг полилось:       — Разве не очевидно? Он обманул меня, не сказал, и даже не поговорил. Но хуже того — он извращенец, гомосексуалист, его наклонности — все это отвратительно, и все это время это находилось рядом со мной! Я пыталась это понять, но сейчас я окончательно убедилась, что все эти гомики просто мерзкие! Не могу представить, чтобы мне отлизывала какая-то девка. Боже, — она с отвращением повела носом. — Фу.       Ирен так и застыла с чашкой в руках, пока вкус кофейных зерен оседал на языке. Как иронично и интересно, что она никогда не спрашивала мнения Терезы по вопросу гомосексуальности. Вот значит как.       Вспомнились таблетки, который лежали на дне ее сумки. Очень захотелось куда-нибудь отсюда сбежать, найти какое-нибудь укромное место в каком-нибудь закутке и…       …короче, снова нужно было держаться.       — А меня ты сильно ненавидишь?       Та глубоко вздохнула. Было видно, что она пыталась подобрать корректные слова, и это говорила больше, чем все те слова, которые она пыталась подобрать. Тем не менее, Ирен терпеливо ждала, из всех сил пытаясь держаться. Наконец, девушка посмотрела на нее и сказала:       — Ладно, хорошо. Я скажу прямо, — вдруг оживилась она, а потом действительно посмотрела той в глаза, — Ты ты еще сволочь, Ирен Вальенте. Настоящая сволочь. Ты водила за нос Рубена, который сох по тебе первые два курса — или на что он там шел ради своего капитанства, а потом откинула за ненужностью, словно он после этого ничего не стоил, что уже говорит о тебе как о самовлюбленной нарциссичной закомплексованной эгоистке. Но хуже того — ты разрушила всю мою жизнь, потому что тебя просто взбесило то, что он перестал за тобой бегать и выбрал меня, а не быть твоей жалкой тенью. И теперь половина Колледжа ходит и одаривает меня этими сочувствующими щенячьми взглядами, которые я так ненавижу. Мои друзья боятся рассказывать мне о своих отношениях — потому что боятся задеть, и их жалость выводит меня из себя, — почти срываясь, говорила Тереза, не щадя ее чувства. Ирен сглатывала каждое ее слово. О, она знала не по наслышке, что такое, когда жалось начинает выводить из себя. Потому что самое худшее в этом — это когда ты сам начинаешь себя жалеть. Потому что это означало, что ты сам перестаешь давать себе шанс. И та подтверждала это, не останавливалась, очевидно, выплескивая сейчас все то, что копилось в ней месяцами. — И знаешь, что? Я не могу им сказать: да ладно вам, всё в порядке — потому что, чёрт возьми, это правда, меня тошнит от чужого счастья. И это — я тоже ненавижу. — Она глубоко судорожно вздохнула, очевидно, призывая все силы самоконтроля, которые у нее были. — После такого, если честно, я думаю, что мне и впрямь нужно будет потратить приличную сумму на психолога, потому что теперь вообще не знаю, как доверять людям и строить с ними отношения. Так что — да. Я сильно тебя ненавижу.       Ирен закусила губу. Ей стало еще сложнее себя держать.       Тереза, тем временем, с самоконтролем справлялась в разы лучше:       — Тем не менее, нужно думать о настоящем. О том, как выбраться из этого идиотского положения, пока мы не сделали хуже сами себе. И как бы я не хотела признавать, ты — чертов краеугольный камень. Ты это все начала, и без тебя это все не закончится. Не все со мной согласны по этому поводу, как я поняла, но у меня достаточно мозгов на плечах, чтобы понимать, что без решения твоей проблемы… — на этих словах Ирен передернуло, — …мы далеко не уедем. Поэтому, — с глубоким вздохом сказала она, — я готова мириться с твоей кандидатурой в нашей… коалиции, потому что я знаю — Рубен тоже тебя предал, не так ли? Не встал на твою сторону, не поддержал и не договаривал, а вы ведь были друзьями. Кто-то из них двоих должен дать заднюю, это все понимают — либо Мануэль, либо Рубен. И Рубен сейчас в проигрыше. Это тоже все понимают. Когда-то в проигрыше была ты. Когда-то Кэролайн. Сейчас все по-другому.       Ирен сощурилась. Это Тереза ей сейчас рассказывает о фокусе на настоящем, предлагая задвинуть Рубена куда подальше, потому что он ее предал?       Но дело было не только в этом.       — Что ты имеешь этим ввиду? При чем тут Кэролайн? — Ее насторожило упоминание бывшей глава досугового отдела, на чье место пришла Тереза. В прошлый состав Кэролайн была весьма неплохой главой отдела, хотя и поддерживала в свое время соперника Оскара в гонке за место Председателя. Несмотря на это, у нее были все шансы сохранить место, однако потом возникла Тереза. Они сдружились, девушка стала более популярна, рассказала Ирен, что хочет себя попробовать в этой должности, предложила идеи.       И удача начала постепенно покидать Кэролайн.       — Ирен, это дела давно дней минувших, — пыталась она отмахнуться. — Я хотела место главы отдела, в этом нет ничего плохого. При мне он только расцвел, сама знаешь.       — Это правда, но… — она запнулась. — Он расцвел, потому ты возродила художественный кружок. А на это дал деньги Мануэль, потому что… — «потому что я его об этом лично попросила и потому что ты мне прожужжала этим все уши за невинными «дружескими» посиделками».       На нее и правда по-серьезному начало накатывать.       — Ну что ты в самом деле цепляешься за прошлое? Хорошо ведь все вышло, так ведь? — отмахивалась девушка, попивая кофе. Она, кажется, забыла, как секунду назад вспоминала свое неприглядное прошлое и обвиняла ее во всех смертых грехах, пребывая в позитивном расположении духа.       — Да, — откликнулась Вальенте. — Хорошо. Хорошая идея, Тереза, — сказала она без тени улыбки. — И идея с кружком с самого начала была у тебя в голове или может, все-таки, это как-то само вышло пока мы… общались? — в ней все еще теплилась надежда.       — Ну, идею подала Марита, — обходительно сказала девушка.       Марита.       — А… А вот это все — про то, чтобы выкинуть Рубена из Совета и вообще идея предложить это мне — это тоже придумала Марита? — ответ был очевиден, ведь предложение Терезы почти слово в слово повторяло то, что сказала ей Марита на вечеринке в особняке, только теперь учитывало актуальные события.       — Эм, ну… Мы с ней это обсуждали. Она полностью это поддерживает. Я же говорю, Ирен. Я, Марита — мы на твоей стороне. Осталось заключить хоть какой-нибудь хлипкий мир с Мануэлем и все. Совет наш. И со всей этой грязью покончено.       Ирен отпила кофе. Никакие слова больше не имели смысла.       Ебнутая леворадикальная феминистка, значит…       Ирен который раз посмотрела в листы, которые распечатала ей Санча и закрыла ладонью лицо. Резец зацепился за нижнюю губу, и ей уже который раз казалось что еще чуть-чуть, и она почувствует на языке вкус железа. Впрочем, грудь давно сжимало железной хваткой, намертво сковав все изнутри. А во рту все уже все равно медленно растворялся этот оттенок — оттенок терпкого, горького отчаяния.       Она думала, что когда вернется, все вокруг будет вызывать злость, что было абсолютно нормальным. Но чтобы ей два раза пришлось приложить существенные усилия, чтобы не разрыдаться на месте — что-ж, этого она не предвидела, и это съедало ее изнутри. Еще и, как назло, столкнулась с Рубеном в Секретариате после встречи с Терезой. А потом и Мануэлем, который важно прошел мимо нее. Будто нарочно.       Палец поддел верхнюю страницу, глаза тускло пробежали в одним и тем же строчкам еще раз и еще раз, и горловой стон вырвался наружу. Черный ноготь заскрежетал о поверхность бумаги. Она сидела в парке у Колледжа, после того как поняла, что на пары ее морального состояния просто не хватит, и решила отложить свое полноценное возвращение на учебу еще на… немного. Чуть позже она поняла, что ненароком сидит в том самом месте, где они встречались с Айвой для проекта.       Айва…       …постоянно крутилась у нее в голове.       Ведь она не знала. Она не могла знать.       Одной из двух причин, по которой она нашла в себе силы собраться, нашла в себе силы на все то, что было сегодня — потому что Айва была с ней. Вальенте до сих пор помнила их последний разговор у крыльца, и они не общались достаточно, чтобы ощущать неимоверную пустоту внутри, которая заставляла ее судорожно выдыхать. Но когда Ирен стояла перед этим Колледжем сегодня, делая окончательный шаг чтобы пройти через двери, но все еще имея путь к отступлению, к таблеткам, к дому тети и пучину самобичевания, такой простой, сладостный и соблазнительный — то, почему она все равно перешагнула через него, — потому что —       Так сделала бы Айва.       Ирен давно растеряла веру в себя и в то, что в нее поверит кто-либо. Ей не верил никто. Ни семья, ни лучшая подруга, ни близкий друг. А от этого она сама медленно переставала верить в себя и в свою значимость и почти сдалась, почти опустила руки. У нее уже не было уверенности ни в чем — ни в своих словах, ни в том, что она тогда увидела. И даже тогда, когда она стояла перед дверью в зал Заседаний, понимая, что она сейчас увидит все эти лица, которые будут втаптывать в грязь ее репутацию, уверенность, значимость — она вспомнила Айву. Эта мелкая притащилась в этот долбанный Колледж, хотя вообще-то знала, что могла перенести их встречу — а потом грохнулась в обморок от перетруждения. А когда очнулась — Ирен улыбнулась про себя: да она вообще будто не заметила этого, будто это не проблема.       Потому что Айве всегда все было ни по чем. Ее характер был похож на непокоренную вершину, которую покорить никто был не в силах. Она не прогибалась под обстоятельства, проблемы, свое расписание и трудности — она просто таранила все на своем пути, а даже если что-то давалось ей с трудом — ее упретость и эта невероятная невыносимость в том, чтобы не сдаваться до победного — все это приводило Ирен в восторг. В ней чувствовался этот несгибаемый стержень. И этот характер, который не лебезит перед авторитетами вроде ее ненавистного бывшего, не боится чужого мнения и говорит, что думает, а не то, что ей надо думать — исключительное качество в окружении Ирен.       Редкое, как сумчатый волк.       И когда она-таки села на свое место — столь привычное место за последний год, занимая его по левую руку от Оскара, а потом почувствовала на себе эти десятки взглядов, завставляющие вжать голову в плечи и каяться за свое поведение — она представила, что было бы, если бы Айва была на ее месте.       Да она бы и бровью не повела, чтобы прогибаться под богатых отпрысков, а… вмазала бы кому-нибудь еще раз! И при мысли об этом страх перед Мануэлем, жалость и скопившаяся ненависть к нему — все это вдруг перестало так сильно на нее давить, сковывать мысли, движения словно в кандалы. Она вдруг снова почувствоала в себе ту силу, которая поселение месяцы была лишь хлипким отголоском ее былого величия — признаться, до того, как он прошипел ей те слова а конце.       Но теперь, когда она сидела в этом парке с этой долбанной копией этого долбанного проекта от долбанного Мануэля — она вновь почувствовала себя ничтожной. Все вмиг растворилось, расстаяло, как снег в начале апреля, когда она увидела Фонд Харбор, имя Вика Тебаса, значившегося как один из получателей гранта на какую-то чепуху, которой тот сроду не увлекался.       Она закрыла лицо рукой.       Вик Тебас был красной отметиной ее студсоветческой карьеры с черной ленточкой в уголке, которая снилась ей по ночам, и которую она вряд ли сможет себе простить. И Мануэль это знал.       Ирен ощущала, как партия выходит у нее из-под рук уже такое несметное количество раз, что уже давно перестала считать. Она уже свыклась с этим каждодневным чувством безвыходности, когда каждая секунда — будто новый шаг противника на шахматной доске, неминуемо приближавший ее к разгрому.       Но то самое конечное поражение, тотальный проигрыш всей игры, когда время кончилось, а ходов для маневра больше не осталось, ознаменовавший ее окончательный крах — это чувство было для нее в новинку. И сейчас этот проигрыш покоился в ее руках. В сорока страницах творения Мануэля Борджиа, который через Санчу передал ей ее завещание.       Даже заботливо скрепил степлером. Чтобы ничего не потерялось. Так вот чего ты так ухмылялся, сукин ты сын…       Она пыталась вновь воскресить те ощущения могущества и вновь найти силы, чтобы придумать какую-то тактику, метод, может, уловку — но ничего не приходило в голову, просто сковывающая беспомощность. Пару часов назад, пока этот придурок стоял и распинался, рассказывая все прелести этой чудесной инициативы, она поняла еще одно: все эти звонки Оскара с просьбой поговорить, с просьбой ее вернуться, и его назначение ее на этот проект. Забота о младшей сестре и те его жалостливые, характерно-совестливые речи в аэропорту — было ли это хотя бы на секунду его покаянием? Может, сожалением, попыткой исправить свои ошибки? Да даже просто минутным желанием помочь сестре в трудной ситуации?       Ебаный пижон.       Все это пыль в глаза. Как и все, что происходило до того, как Мануэль открыл перед всеми рот. Финансирование футбола, бзики Мариты с тем, кто что будет снимать и все это — детский лепет, салочки. Вот ради чего все это устраивалось.       Понял ли Оскар, что с этим проектом не чисто? Однозначно. Потому что если да — тогда прямо сейчас он просто бросает ее под поезд, чтобы та что-то с этим сделала и немедленно вмешалась, потому что она не могла не вмешаться, потому что сам он просто не мог отказать Мануэлю. Не мог против него пойти. Не мог отказаться от денег, а вместе с этим — от должности. А Ирен — единственная, кто мог, кто был его реальным противовесом и понимал Мануэля, и он знал это. Знал, что Ирен — единственная, которая сможет это сделать потому что больше было некому. Поэтому он постоянно смотрел на нее с просьбой что-то сказать, поэтому постоянно «воздерживался».       Но если брат и правда ничего не понял — тогда старший Вальенте просто слепой, который не стал слишком глубоко вникать в документы. А чтобы дотошный Оскар со своим блестящим умом и юридической занудностью — не догадался и впрямь не пролистал бумаги? Верилось с трудом. Либо он был в таком абсолютном отчаянье, что просто закрыл на это глаза.       Ебаный трус.       Она усмехнулась.       Вот черт.       ЧЕРТ.       Она так не хотела вестись у кого-то на поводу. Но любое ее действие уже было предрешно: либо отчисление, либо… что-то еще похуже. Думала, что сможет с этим справиться? Глупая.       Она снова проиграла. Это был тотальный и абсолютный проигрыш. По всем фронтам.       Вальенте промотала варианты в голове: пойти рассказать Оскару — точно нет, он будет делать вид, что не понимает, о чем речь, а потом заведет разговор, который приведет их к началу. Продолжать гнуть линию как есть? Что-ж, тогда ее следующее заседание и впрямь будет последним, а Мануэль добьется своего. Марита, Тереза, он и Санча — гарантированные голоса. Существенных доказательств у нее не было — никто не собирался спрашивать Вика Тебаса, чем он занимался последние пару месяцев, а если и спросит, то он скажет, что нужно. Фонд Харбор — одно его наличие ничего не доказывает, и владеет им кто-то, кто на бумагах никак не связан с семьей Борджиа, либо это как-то замнется. Даже если в какой-то теоретической вселенной ей удастся уговорить Оскара отойти от нейтралитета, что подобно пришествию Архангела Михаила на Землю — Рубен ее ненавидел.       Итак, Вальенте вернулась к тому, с которого начинала. С глубоким вздохом она спросила себя:       «Как поступила бы Айва?».       Айва.       Ирен долго не хотела прямо себе в этом признаваться, но тогда, у пруда, в ярком облачении осени, шума пруда и кряканье уток — она поняла это четко.       Черт, Айва была просто на сто процентов в ее вкусе. Не только ее характер, сияющий словно Солнце в непроглядной тьме, а вся она — полностью в ее вкусе, который сформировался окончательно именно в тот момент, когда ее смелая походка появилась на горизонте.       И это сводило с ума.       Это стало сводить с ума в тот момент, когда Айва все-таки станцевала с той девчонкой тем вечером. Этот блеск и движения и эта реакция на поцелуй незнакомок — в тот момент Ирен поняла, что, кажется, у нее появился шанс. Но шанс на что? На то, что Айва взглянет на такую, как она? Которую хотели поносить все ее знакомые трехсутпенчатым матом, отшатываясь с ней от любого знакомства?       Ох, нет, Айва разочаровалась бы, увидев такую Ирен. Не смелую, задиристую, высокомерную студентку, не ту идеальную Ирен, которой она пыталась быть для всех остальных, чтобы получить расположение и то, что ей нужно. А ее хрупкую, сломанную, сломленную, и действительно неправильную. А ведь несколько раз она и впрямь почти показала это… Когда она не успела улизнуть перед перерывом, и у нее начался приступ, когда они гуляли в парке, когда она почему-то не сдерживалась и говорила порой больше, чем хотела, и когда ее так сильно задели ее слова.       В отличие от нее, Айва была идеальна. Не в смысле вышколенного совершенства, которое не совершает ошибок — о, Айва часто косячила и совершенно не хотела этого признавать, за что хотелось ее пожурить как нашкодившего котенка, а идеальна сама в себе. Эти шикарные локоны волнистых карамельных волос в которых хотелось утонуть, выразительные большие глаза и пухлые губы, элегантная линия подбородка, эта строгость и стиль в одежде, который давал понять, что с хозяйкой штуки плохи. И когда Айва злилась — а с ней шутки и впрямь были плохи, из нашкодившего котенка она превращалась в хищную пуму, которая бросалась на своего противника из тени, разрывая в клочья. И все эти контрасты заставили Ирен — где-то урывками, где-то шуточно наглея, любоваться ею и тайком мечатая прикоснуться.       Но каждый раз, когда пальцы зависали в каких-то жалких миллиметрах, в памяти резкой вспышкой ударял фантомный запах чужого предательства. Каждый раз Ирен вспоминала, чем заканчивается любое доверие. Она судорожно сжимала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, и прятала руку глубоко в карман куртки. Вместо теплого прикосновения Ирен выдавала свою самую фирменную, колючую ухмылку, торопливо возводя между ними привычную глухую стену.       И лишь раз из тысяч раз, когда она хотела этого — она смогла коснуться ее предплечья, и это чуть не свело ее с ума.       Обжечься в тысяча первый раз, когда на тебе и так не осталось живого места, было выше ее сил.       Потому что второй из двух причин, по которой она решилась вновь выйти на сцену — было то, что после того случая ей и в самом деле было нечего терять. Солнце заволокло тучами беспрерывного дождя, и оно вряд ли когда-то снова появится на небосводе. И теперь, сидя в этом парке, в том самом месте, с этой треклятой документаций, сгорая от желания увидеть ее вновь и, при том, ощущая невероятную беспомощность, которая, скорее, пересиливала, — Ирен сидела, и пыталась понять, что ей делать дальше.       Она вздохнула.       Посмотрев еще какое-то время на имя Вика Тебаса в строчке проектов, она перевела взгляд на пруд, на темнеющее небо и белые фонари. Залезла рукой в карман, достала сигарету, зажала между зубами, но не зажгла. Наверное, чувствовала себя стоической неудачницей, у которой ничего не получается, и которая даже не предполагала, что порой с желаниями нужно быть очень осторожной…       …Потому что пока Ирен думала об этом, сидя на скамейке, Айва выскользнула из машины Ноэль, запахнув куртку. В ушах стоял лишь звонок несколько часов назад и одна фраза — «Ирен вернулась». Больше она не думала ни о чем.       Она нашла ее в том же самом месте, что и каждую из недель до этого. Небольшая опушка, пруд, деревья — только лишь теперь вся эта яркая картина, которая невольно заставляла затаить дыхание где-то под легкими, чувствуя кожей теплый ветерок под смех напарницы над ухом — все это сменилось молчаливым голым зимним вечером, темной наледью водной глади и тишиной промозглого ветра. Фонари тускло освещали скамейку рядом с прудом, где сидела понурая черная фигура.       Увидев ее издалека, Айва замедлила ход, почти не веря в то, что та была настоящей. Сначала она бежала изо всех сил, но чем ближе приближалась, тем больше замедлялась — от страха, нерешительности или нематериальности того, что видела. Когда до скамейки осталось около десяти метров, она совсем остановилась. А потом почти подкралась, будто не желая спугнуть.       Ирен почувствовала её присутствие раньше, чем услышала шаги — по тому, как изменился воздух вокруг, как в спину уткнулся едва уловимый, но узнаваемый взгляд. Сама не знала как. Просто поняла. Но не обернулась. Просто замерла, внутренне съёжившись, как человек, которого застали на месте преступления — хотя преступлением было только то, как паршиво она сейчас выглядела, как выглядело все то, что произошло недавно.       Она точно знала, кто сейчас стоял за ее спиной, и совсем не знала, что делать дальше. Опять.       Нет, подождите, когда она говорила, что хотела увидеть ее — это не значит именно сейчас, потому что сейчас она была не похожа на ту Ирен, которую знает Айва, сейчас у нее слишком не было сил притворяться, сейчас ей хотелось найти какое-нибудь укромное место в каком-нибудь закутке и…       «Гребаная вселенная. Из всех моих желаний ты решила ответить именно на это, в самый неподходящий момент в моей жизни, серьезно?».       Воздух съежился, промозглый ветер прошелся по их волосам, когда в парке раздался вздох:       — Да ладно, — выдохнула она, все еще не поворачиваясь. — Даже спрашивать не буду, как ты меня нашла.       Айва сомкнула губы в легкой полуухмылке, выходя из тени и понимая, что ее разоблачили.       А потом спросила:       — Ну и чего это мы сидим тут такие грустные, а?       Вальенте фыркнула, давая ей понять, что она оценила. Ситуация от этого, однако, не менялась. Делать было нечего, она сказала прямо:       — Айва, у меня очень плохое настроение. Прям реально плохое. Я сейчас совсем не в кондиции с чем-нибудь разбираться или выяснять.       — Хорошо, — просто кивнула она. Вальенте двинула бровями.       Они чуть помолчали. Она сдалась:       — Как ты меня нашла? — буркнула она, стараясь не смотреть в ее сторону.       — Сама как думаешь?       Она промолчала. Кармона потопталась на месте, а потом подошла:       — Я присяду?       Ирен посмотрела на нее и обреченно, почти судорожно вздохнула. Край пальто завернулся в другую сторону, освобождая место. Когда брюки девушки оказались на деревяшках, кожа почувствовала, как по пространству, которое их разделяло, прошел электрический ток.       — Ноэль сказала мне, что ты вернулась. Все и впрямь так плохо? — спросила Кармона просто.       Рулон документов прокрутился в ее руках, она посмотрела куда-то вдаль пруда. Какое-то время думала, как лучше ответить на этот вопрос, выбирая между «Это полный пиздец» и «Хорошо, что ты не видела мое полное фиаско». Хотя, вероятно, Ноэль дала посмотреть ей запись… О, Боже…       — Пару месяцев назад кое-кто на моей странице написал мне, что я ебнутая леворадикальная феминистка, — наконец сказала Ирен, вертя сигарету между зубов. — Я не совсем понимала, что это значит и кто это такие. Сегодня узнала. И вообще узнала то, чего, наверное, лучше бы не знала.       Гравий под ее каблуками мягко зашуршал.       — Правда мало когда бывает приятной, — послышалось справа       — Это точно. А я постоянно придумываю себе то, что вижу одна я, — пробурчала студентка, вынимая сигарету изо рта, и все еще не смотря в ее сторону. Не в состоянии смотреть.       Они помолчали. Айва сомкнула губы, откидываясь на скамейку и пряча ладони в карманы. Холодный ветер очень кстати сейчас помогал ей оставаться в трезвом уме.       — Да. Я тоже.       Девушка слева цокнула, ей надоело ходить вокруг да около:       — Зачем ты пришла? — в голосе чувствовала усталость.       — Ты игноришь мои сообщения. А я, как ты помнишь, упёртая до безобразия, — повернулась к ней та, будто последнего разговора не существовало. Ирен грустно усмехнулась:       — Это бессмысленно, Айва. Я все равно ухожу. Ото всюду. Проект, Колледж, СтудСовет. К черту. Думала, что могу. Нет, это слишком, это я не потяну, — рука помахала рулоном белых бумажек.       — Но все решится, все можно изменить, это всего лишь… — начала возражать Кармона, но потом замерла на полуслове. Потому что Вальенте наконец-то подняла на нее глаза и посмотрела долгим, грустным взглядом:       — Айва, ты не понимаешь. Я не сказала тебе, но… тем лучше, что я не буду дальше вести проект. Для всех нас. Это уже мое решение, а не твое.       — Но мы делали его вместе, и я…       — Айва.        Ее голос почти сорвался на молебный тон. Она посмотрела ей в глаза, почти утопая в них и все еще стараясь держаться. Но теперь — потому что та была слишком близко.       И слишком далеко.       — Послушай. Мне нельзя быть в нём. Просто нельзя. Если я буду продолжать, финансирование уберут, понимаешь? Если каким-то невероятнейшим образом Мануэль пропустил тебя, то как только он узнает, что я этим занимаюсь, он это не оставит. Тем более после сегодняшнего. Я и мой брат по моей же просьбе и так скрывали этот факт, как могли, прикрываясь общими подписями и тем, что он занимался этим лично. Всему будет каюк… — «…и в первую очередь тебе».       Айва немного посидела, будто пробуя ее слова на язык. Потом встала, посмотрела на пруд, вдыхая в легкие холодный зимний ветер. Ирен следила за ней — не отрываясь, вглядываясь в профиль, в плечи, в сдержанность, с которой та дышала.       Почему всё вот так? Почему именно так?       — Тебе должно быть все равно, разве нет? — наконец, донеслось до нее.       «Мне капец как не все равно, Айва. Ты бы знала, на сколько мне…»       — Мне все равно, — сказала Ирен, не отводя взгляда от ее спины.       Порыв ветра сорвал с голых веток последний листок, который сухим комочком опустился на лавку. Воздух со всей силой бил под дых, забираясь под рукава. Айва сомкнула губы, посмотрев себе под ноги.       — Я уже поняла про Мануэля. В тот момент, когда нам сказали про финансирование. И по твоему лицу тогда, — сказала она в пол голоса.       Ирен хлопнула глазами, не совсем понимая смысла слов:       — Что? — какое-то время она пыталась уложить это у себя в голове. — Почему ты тогда ничего не сказала? — поникшим голосом спросила она. — Я могла бы…       — Могла бы что? — спросила Айва. — Что бы ты сделала? Отказалась от финансирования? Ушла из проекта? Сказала бы уйти мне?       Обе понимали, что это бы ничего не изменило.       Снова наступила тишина. Ирен снова кусала губы, пытаясь хоть как-то собраться.       Не получалось.       — Это уже не важно, — сказала она, наконец. — Я все равно это не потяну. — Стало противно. Зачем она это говорит ей? И голос вдруг как-то сорвался, будто держаться стало слишком сложно, — Я приношу одни проблемы, понимаешь? Я всегда приношу одни только проблемы, за что бы ни взялась, — проговорила Вальенте, срываясь на хриплый шепот.       — Ты не приносишь проблемы, — тихо, но твёрдо сказала Айва после одинокого завывания ветра. — Ты боишься, и это нормально. Я тоже боюсь, — она сжала губы с такой силой, что стало больно, а потом повернулась в пол оборота. — Боялась. Но ты сильнее этого. Мы обе сильнее этого.       — Айва, даже если так, это слишком сложно. И я не хочу, чтобы ты и этот проект… — она резко прервалась.       Ветер вновь зашелестел между ними. Она отвела взгляд.       Проговорилась.       Кармона отвернулась обратно.       Снова наступила тишина, но они ждали. Айва ждала. Потому что в этот раз она хотела слушать. А ее бывшая напарница продолжала:       — Сегодня я поняла, что все, что я делаю, даже не замечая этого, даже не осознавая, даже если это что-то хорошее — все, что я делаю, постоянно кому-то вредит, и никто…       — Я тебе верю.       Ирен расширила глаза и резко подняла голову. Мир вдруг перестал дышать.       Что она только что сказала?       — Что?       — Я верю тебе, Ирен, — сказала Айва, вдруг делая какое-то движение рукой по лицу и поворачиваясь. — Во всем.       Это не укладывалось в голове. Не слоилось, не присоединялось, не стыковалось, и совершенно было лишено понимания. Только внутри начало все сжиматься.       — Но ты…       — Я сказала администрации что не хочу больше работать над проектом, — тихо, но твердо сказала Айва, глядя куда-то в сторону. — Кажется, они подумали, что это из-за тебя и решили сделать по-своему, — она пожала плечами. — Что-ж, они недалеко ушли от правды. Но выбор они сделали в мою пользу, и вместо меня просто убрали тебя. Значит, я им очень там нужна, — она развернула голову и подняла глаза, встречаясь с прекрасным голубым озером, и набираясь смелости. — А мне нужна ты, — сказала Айва, глядя ей прямо в лицо. — Я не останусь, если мы не доведём его до конца. Вместе. — она попыталась улыбнуться уголками рта. — И пошли они нахрен.       Она вновь посмотрела на свою напарницу в этом черном пальто, с развевающимися черными локонами, черной подводкой и задавалась одним единственным вопросом.       «Почему ты сидишь на этой скамейке такая грустная, такая одинокая, такая настоящая и при этом такая адски красивая?»       Ирен сидела, не двигаясь и даже не дыша. Она чувствовала, что солнце, которое столь долго пряталось где-то там, за облаками, вдруг обдало ее ярким теплым светом, проникая в каждую частицу ее существа, заставляя волоски подниматься, а нутро в груди стучать и трепетать со всей силой. Оно поднималось все выше и выше, освещая длинный косой берег, к которому прибивались красные волны, искрящиеся на свету всеми цветами радуги…       И в этот момент —       Вдруг пошел снег.       Большие белые хлопья медленно стали спускаться с неба, ложась на них, на черное пальто, на карамельные волосы, на длинные ресницы и красный шарф. Казалось, что весь мир делает глубокий вдох — и не спешит выдыхать. Словно даже небо решило больше ничего не говорить, а просто дать им еще немного времени.       Она смотрела на Айву достаточно долго, глаза её блестели в свете фонарей, а потом медленно опустила взгляд. В воздухе снова повисла тишина, укрываемая первым в этом году снегопадом.       Кармона закусила губу.       — А вся эта история с моим поведением и моим игнором и обесцениваем, — продолжила она, и Ирен вновь подняла на нее голубой взгляд. — Ты права, ясно? Всегда была права, довольна теперь?       Ирен молчала.       — …Потому что я избегала не тебя и того, что ты пыталась сказать… сделать… в общем, я игнорировала не тебя, а… — Боги, да почему так сложно, почему так стучит пульс по венам… — себя саму. И того, в чем я не хотела себе признаваться, — она сомкнула в губы, но все же подняла лицо, встречаясь с ее чистым открытым взглядом. Она должна была сказать это. — На тот момент.       Тишина вновь легла между ними, словно снег не только падал, но и оставался в дыхании, между словами. Ирен закусила губу и едва заметно дёрнулась. Потом поднялась со скамейки и медленно подошла ближе. Настолько, чтобы видеть, как в ее глазах дрожит отражение фонаря. Настолько, чтобы запах её волос вновь казался знакомым.       — Айва, — сказала она как-то негромко, медленно, будто готовясь к долгому выговору. — Прости меня…       — Нет. Подожди, ты не должна извиняться, и я… — начала возражать она, но Ирен было все равно:       — …Я долго сдерживалась, — продолжала она так же приглушенно, совершенно не вникая в ее оправдания и смотря куда-то вовнутрь.       — Ты не должна, я… — Кармона начала махать руками.       — …Но больше не могу, — наконец сказала Ирен твердо и абсолютно ровно, когда расстояние между ними стало слишком маленьким. На столько, что стали видны вкрапинки в ее голубых глазах.       Айва резко замолчала.       Они замолчали.       — Я же сказала тебе тогда, еще в самом начале. Держись от меня подальше. Как можно дальше…       Айва до последнего не верила, что та решится, ей до последнего, до дрожи в коленках, казалось, что это очередная маленькая проверка — вот сейчас Ирен ухмыльнется, посмотрит на нее, пожмет плечами, отпрянет как в тот раз и скажет — все это глупый, глупый розыгрыш и идиотская иллюзия. Опять напридумывала, идиотка, того, чего на самом деле не было, опять не разобралась ни в себе, ни в других, а я опять над тобой подшутила. Такая вот маленькая шуточка, один из моих трюков. Вот сейчас… момент, сейчас… и…       — Не могу, — сказала Айва, не отводя от нее взгляда. — Никак. Не получается, — голубые глаза Ирен словно в тумане проследили за тем, как она укусила нижнюю губу — нерешительно, почти болезненно, как будто сама пыталась удержать в себе что-то неудержимое. — Может, знаешь, что с этим делать?       Кармона вглядывалась в голубое озеро ее глаз, и прежде, чем она увидела, за что же на самом деле этот блеск пытался извиниться — Ирен, наконец, взяла ее за ворот куртки и без лишних слов притянула к себе, выдыхая в ее губы легкое:        — Без единого понятия…       После чего эта волна, бившаяся о берег уже столько времени, наконец-то накрыла ее, их, с головой, сметая всё — страх, сомнение, самообман и смешивая между собой аромат ванили и кислый привкус парфюма в самом ярком из своих сочетаний. Сомнения разбились на тысячи маленьких осколков в тот миг, когда она почувствовала её дыхание — тёплое, чуть прерывистое, коснувшееся её губ, и следом — лёгкое, почти нереальное прикосновение, будто крыло бабочки, задевшее кожу. А потом — окончательно потоплена в растянувшейся точке осознания — в тот самый миг, когда холодные пальцы мягкостью кожи обожгли подбородок и скользнули вверх по щеке, к теплому месту под ухом — так аккуратно и так нежно, будто ее лицо было сделано из чистейшего драгоценного фарфора. Ирен обхватила его ладонью, нежно спустившись пальцами обратно к подборку, а потом вновь поцеловала — глубже, проникновеннее, растягивая этот миг и закрепляя произошедшее между ними окончательно и бесповоротно в их памяти.       У Айвы перехватило дыхание. Ирен отпрянула, будто на миг опомнившись. Она тяжело дышала, не совсем, кажется, осознавая произошедшее, на ее всегда бледных щеках зардел румянец, а глаза сияли неподдельным искренним светом. В этот момент, миг полной и настоящей откровенности и открытости, Айва впервые увидела всю ее, как она есть — ни едких шуток, ни привычной иронии — только обнаженная дрожь чего-то хрупкого и жгучего, что постоянно прятали под слоями заснеженной брони. Она увидела ту, что лепила маски из сарказма, пока не забыла, каково это — дышать без них. И теперь, когда все баррикады рухнули под натиском их поцелуя, осталось лишь это: обожженная душа, дрожащая на ладони зимнего вечера, прекрасная своей первозданной незащищенностью.       Это была настоящая Ирен. И она была прекрасна.       — Прости, я… — вырвалось из нее несмело. Но Айва не дала ей продолжить.       Не сейчас.       — Я же сказала — донеслось до Вальенте на грани полуслышимости. — Хватит уже извиняться, — сказала Кармона, глядя лишь на нее одну и вновь сокращая расстояние.       Она сделала это так легко и естественно но так робко и вместе с тем — откровенно, будто показывала это каждым своим хлопком ресниц: сколько сил она потратила на то, чтобы сделать этот небольшой шаг в пространстве, но столь огромный шаг в переосмыслении самой себя, поставив окончательную точку. Это не было случайностью, не было ошибкой восприятия или чем-то, что можно было истолковать иначе. Это было действием. Это было жестом ее доверия — полного, абсолютного доверия, которое она ей вверяла. Они обе это понимали, и это понимание, это чувство, пробравшее Ирен изнутри — до самих ее внутренностей, до самых отчаявшихся уголков сознания, которые одиноко прятались — просто напрочь отшибло ей голову.       Айва схватила воротник ее черного пальто и притянула ее к себе еще ближе, хотя там уже и так было некуда, и углубила поцелуй, пытаясь тщетно насытиться едва уловимым привкусом табака и ментола. Руки скользнули вверх по воротнику забираясь под шелковистые волосы и находя теплое место у шеи. Сознание плыло в аромате сладкого парфюма, который стал в эту минуту единственным, чем ей хотелось наполнять свои легкие. Ирен подалась навстречу, обхватив ее за тонкую талию и обхватывая ладонью лицо, притягивая к себе. И целуя с новой и новой силой, ощущая невероятную мягкость губ, которые двигались с таким нетерпением, будто она догоняла мгновения, которые ускользали раньше и втягивая их этот водоворот, где границы тел растворились в дрожи дыхания, в прерывистых вздохах, в гуле крови, бьющейся в висках синхронно.       Ночами, когда она представляла этот момент в самых разных его вариациях — спонтанном, робком, неловком, почти всегда заканчивающимся отказом, она клялась себе, что главное — быть осторожной, контролировать себя и не спугнуть слишком сильно, быть деликатной. Но в тот миг, когда пальцы Айвы, ее маленькие мягкие прекрасные пальцы, забрались в ее волосы и вдруг, в порыве уже давно томимого желания, которое, как оказалось, они обе разделяли, — сжали их у корней — все клятвы, все внутренние правила, все построенные в уме ограждения обрушились, потопив сознание в оглушительном приливе. Больше не в состоянии сдерживаться, она толкнула ее к дереву, и Кармона оказалась зажата между ним и стройным телом, которое она ощущала через ткань двух рубашек: чувствовала ее живот, упругость ее груди и вырез бюстгальтера.       Осторожность была мифом.       Настоящее всегда обжигает, как первый глоток крепкого кофе, как пламя, вырывающееся из темноты. И Вальенте готова была сгореть прямо сейчас — до тла, до пепла, до ничего, если это «ничего» пахло ею, и ощущалось как эти руки, цепляющиеся за нее, словно Айва боялась, что если отпустит — Ирен растворится снова, как мираж, и оттого желая быть ближе, но уже просто не зная как еще это можно сделать. На новом вздохе она открыла рот, и Ирен проникла туда языком, проведя по нёбу. Они растворились в этом вкусе — горьковато-сладком, как перезрелый гранат, с ноткой соли от вспотевшей кожи, падая с обрыва снова и снова: стремительно и необратимо.       — Черт… — несдержанно вырвалось у нее на выдохе, и это ее «черт» снесло все с катушек в голове Айвы. Но та уже сама не могла сдерживаться — ее рука скользнула ей под куртку, обхватила стройные бедра в узких брюках, прижимая их к своим, а потом, уже совершенно ее не слушаясь, нырнула под рубашку в изнемогающем желании коснуться голой кожи на талии. А другая — абсолютно бесстыдно обхватила большим пальцем аккуратный подбородок, скользнув по нижней губе, и оттянула ее вниз, чтобы снова проникнуть внутрь. Посылашлся легкий стон.       Они целовались как ненормальные, просто позабыв о времени. А снег все падал и падал на иссиня черные волосы, на ее пальто и плечи, на карамельные локоны и щеки, делая губы на губах обжигающими. И так приятно было проводить пальцем по коже, оставляя мокрую дорожку. Или впускать пальцы в холодные карамельные волосы, углубляя этот поцелуй, припорошенный снегом.       Воздух в легких закончился, и Ирен отпрянула, тяжело дыша. Они смотрели друг на друга, не отрывая взгляда, и все еще держа друг друга в объятьях, и вдруг, краем глаза, ей попалась что-то в дали. В горле пересохло, и она едва выговорила:       — Рубен.       — Что? — оторопела Айва.       — Рубен. Там. Он. Идет сюда, — она вновь посмотрела на ее лицо, на ее глаза, на пухлые губы, которые только что сминала своими. И совсем не понимала, что ей сейчас делать.       — Что?       Айва сама едва понимала, что происходит, потому просто повернула голову на автопилоте. И правда — среди деревьев шел Рубен, явно кого-то выискивая и неминуемо приближался. Ну конечно, Ирен вспомнила, как сама ему сказала, что ей надо пойти внимательно ознакомиться с документом, когда они столкнулись у Секретариата. Они слишком много провели времени в стенах Колледжа вместе, чтобы тот знал, куда она могла пойти.       Они вновь посмотрели друг на друга. Рука Вальенте все еще лежала на ее талии, задирая рубашку, и они стояли слишком близко, но им надо было что-то делать. Наконец, Ирен сомкнула губы и сказала, чуть понизив голос:       — Чтоб ты знала, я его сейчас просто ненавижу.       Айва не удержалась от усмешки, и получила несмелую улыбку в ответ. Рука пропала с ее талии, но аккуратно переместилась к краю блузки и медленно ее одернула. Они все еще стояли близко, и щека чувствовала чуть прерывистое дыхание. Ирен заставила себя отойти, давая ей пространство.