Берег красного моря

      Пиджачок фукси смотрел на них с таким выражением лица, будто перед ней сидели два нашкодивших младшеклассника, которые изо всех сил делали вид, что они не замешаны ни в каких проделках и, вообще, их оклеветали самым наглым образом.       Вокруг женщины ходила эта полячка, словно путь от одного стола до другого было подиумом для ее дефиле. Мужчина в углу притих, порой одним зорким глазом целясь на открывающийся ему разрез юбки в тот момент, когда подиумная траектория проходила мимо его рабочего места.       Наконец, сеньора Лопес вздохнула и сказала:       — Скажите, а какие-то еще глобальные перестановки в ближайшее время у вас не планируются? Или вообще, может, есть что-то, о чем мне сейчас нужно знать?       Они обе весьма прилежно помотали головой. Женщина еще раз вздохнула:       — Понятно. Но вы же понимаете, что если у вас еще раз что-то поменяется или сорвется, для Попечительского Совета это будет выглядеть не очень? И что под вопросом окажется и финансирование в том числе? Это очень серьезно, дамы. Для Студенческого Совета — тем более, — она подняла брови в сторону Ирен, намекая на то, что она вкурсе недавних событий. — Вы точно уверены, что хотите продолжать работу над проектом? Как я знаю, дела у вас сейчас идут не очень и, возможно, было бы более разумным, если бы Вы сейчас сосредоточились над внутренними делами? — она пристально посмотрела на студентку с некоторой надеждой. Очевидно, что после еще одного витка скандала с временным вето, последнее, с чем хотелось возиться Администрации — возвратившимся проблемным ребенком в их самом сокровенном детище.       — Сеньора Лопес, я понимаю Ваши опасения, — вмешалась Айва, не дав той заговорить. — Но боюсь, что я смогу сработаться только с Ирен. Признаться, у меня был сложный период из-за экзаменов в школе, и потому я могла ввести вас в заблуждение. Но уверяю Вас, мы сделаем все в лучшем виде и никаких кардинальных изменений у нас больше не планируется.       И Айва вновь улыбнулась во все тридцать два зуба, давая понять, на сколько она искренне и любезна. Ирен посмотрела на нее и хмыкнула, словив небольшое дежавю.       — Что ж, — сеньора Лопес перелистнула какие-то бумаги с видом человека, которому очень хочется сказать «нет», но ещё хочется, чтобы всё обошлось без очередной бумажной работы, — будем считать, что вы убедили меня. Работайте. Только, ради всего святого, без сюрпризов.       Полячка из своего угла неодобрительно сделала глоток чая из кружки.       Когда они закрыли за собой дверь, то у обеих вырвался облегченный выдох. Это получилось так синхронно и нелепо, что они тут же рассмеялись.       —Только у меня было чувство, что мы там сидели, как будто ты моя мама, которую вызвали в школу? Типа: «Вот! Только посмотрите, что она натворила! Полный беспредел, никакого воспитания!» — спросила Ирен, подходя к своим вещам на сиденьях.       Айва кивнула:       — Я подумала о том же в моменте, — сказала она, сделав невинную паузу, будто борясь с искушением. Затем бросила на Ирен взгляд из‑под ресниц и лениво подмигнула, — Но она не так уж далека от правды, верно? Ты была очень плохой девочкой в последнее время, — протянула она. — Совсем распустилась.       Ирен аж поперхнулась на месте, ошеломленно округлив глаза, но губы ее растянулись в предательской улыбке. Айва самодовольно пожала плечами, будто ничего не случилось, продолжая возиться с рюкзаком. И этот контраст между ее строгим и примерным внешним видом ученицы старшей школы и совершенно противоположными фразами, которые сейчас вылетели из ее рта — был каким-то дико очаровательным.       Девственно-чистый образ отличницы был только что сокрушительно осквернен.       — Никогда не думала, что услышу от тебя то-то подобное, но не скажу, что мне не понравилось, — проговорила Вальенте, подойдя к Кармоне чуть ближе. Голос ее стал ниже, а расстояние между ними стремительно сократилось — Я бы даже сказала продолжай, — сверкнула она глазами, когда нос уже почувствовал аромат карамели, исходившей из-под воротника ее блузки. А потом спросила. — И сколько же еще потаенных уголков за Вашей безупречно-образцовой оболочкой мне еще предстоит узнать, а, госпожа Кармона? — почти прошептала Ирен, почти соприкасаясь с ее волосами.       Айва медленно подняла взгляд. На губах играла невинная улыбка. Вальенте мучительно боролась с внутренним порывом, потому что та сейчас находилась в миллиметре от Ирен и от срыва ее выдержки.       Очень рискованное расстояние.       Но несмотря на то, что угол с кабинетом Администрации был сравнительно нелюдим, стоило быть предусмотрительными, хотя она сейчас отдала бы что угодно, чтобы притянуть ее к себе.       Особенно после такого.       Потому Айва первой сделала шаг назад, чуть склоняя голову:       — Всему свое время, — сказала она. — Но что она имела ввиду под этим «дела идут не очень»?       Ирен тяжело вздохнула и отошла на безопасную позицию. Было видно, что она не рвалась отвечать на вопрос, и потому тянула, будто надевание пиджака и впрямь требовала какой-то повышенной концентрации внимания.       — Кризис у нас, вот что она имела ввиду, — кинула она отводя взгляд. — Мануэль не слишком рад моему возвращению и остальные тоже. И конфликты, судя по всему переходят в активную стадию. Вся эта история с моим временным вето тоже не помогает ситуации от слова совсем.       — Что за временное вето?       Пока они спускались по лестнице, Ирен нехотя обрисовала ей детали прошедшего Заседания, о которых той было неизвестно. Она была весьма рада, что у большинства студентов уже закончились пары, и она могла идти без постоянных оглядок по сторонам в поиске шестерок Ману и Мариты, хотя и желала смыться отсюда побыстрее. И, тем не менее, полную осторожность терять все же было нельзя: что одна, что другая все еще оставались одними из самых горячо обсуждаемых персон в Колледже, и если кто-то увидит их вместе, а потом данный материал попадет в руки кого-то вроде девочек на побегушках из информационного отдела — будет откровенное рубилово. Восстанавливать Совет будет просто не из чего.       — Но если временное вето привело все к такому концу в прошлый раз — зачем ты это сделала? — спросила Айва, когда они уже выходили из здания. — Разве не было другого выхода? Проект Мануэля был на столько плох?       Ирен помяла губы, толкая дверь и пропуская ее вперед.       — Это все, что тогда пришло ко мне в голову, — сказала она, не глядя на Кармону и отыскивая свою машину на парковке. — Я не доверяю этой коалиции, и они слишком зарвались. Мне нужна была отсрочка, чтобы подумать над всем еще раз и выстроить план действий, — выдохнула она после некоторой паузы, останавливаясь.       — Но разве это того стоило, раз репутационные риски на столько велики? — поразмышляла та. — Может, стоит поговорить с кем-нибудь из них, чтобы прояснить ситуацию? С той же Маритой или с кем-то менее… предвзятым в их компании?       — Не думаю, что это сработает, — отмахнулась Ирен, разворачиваясь к ней. — У них есть свое мнение по поводу того, как нужно исправлять дела, и они сейчас не особенно настроены на то, чтобы выслушивать мою точку зрения по этому поводу, — она вспомнила разговор с Терезой. А потом с глубоким вздохом сказала. — В отличие от меня, у богатого ублюдка в их глазах сейчас гораздо больше прав, чтобы принимать за всех решения.       Кармона с огорчением поджала губы, размышляя над ситуацией. Ирен наблюдала за выражением прекрасных черт ее лица, всеми силами стараясь просто быть в моменте.       — Но если правильно подготовиться и все тщательно артикулировать, у тебя может получиться… — начала она вновь, кусаясь за ноготь своего большого пальца.       — Айва, — мягко прервала ее Ирен. Они стояли посреди заснеженной стоянки. Небо давно потемнело, и теперь лишь фонари, отливавшие тусклым желтым светом, освещали холодное пространство вокруг. — Послушай, я понимаю, что ты хочешь помочь, но… — она закусила губу. — Я разберусь с этим, ладно? Я все это начала, и мне все это разгребать. И это теперь тоже. Когда мы вчера разговаривали с Рубеном, будь он неладен, — она чуть повела бровями, чтобы разрядить обстановку, — то вроде как пришли к какому-то соглашению. Думаю, получится объединить усилия, чтобы что-нибудь придумать к следующему разу.       Айва моргнула.       Рубен.       Хотя она теперь и знала, что они не встречались, но та фотография с телефона Мариты все еще сидела в ее памяти.       — Уверена, у тебя есть сейчас дела поважнее, чем разбираться в этом грязном белье, — наконец сказала Ирен, чуть улыбнувшись и глядя в ее прекрасные глаза. — У тебя экзамены на носу, а ты у нас та еще Гермиона Грейнджер на максималках.       Она вдруг подняла руку и легонько щелкнула ее по красному от холода носику. Айва театрально по-детски проныла «Ауу» и обиженно потерла ушибленное место. У Ирен защемило сердце от того, на сколько умилительно она выглядела, когда так злится, и от неверия того, что все происходящее было правдой. Не сном, который убегал от нее в тысячный раз после пробуждения, а реальностью, когда теперь ее можно было по-настоящему обнять и не быть отвергнутой. Все внутри уже давно изнылось от того, чтобы поцеловать ее снова, вновь вдохнуть аромат карамели с цветочным привкусом, смешанный с морозным воздухом, провести ладонью по нежной щеке. Но долбанная паранойя, которую теперь привил ей информационный отдел, не давал ей дать волю нахлынувшим чувствам.       Айва заметила взгляд ее глаз и даже немного смутилась. Тот же теплый, знакомый — но теперь декодированный в определенную суть, которую смогла уловить только сейчас, когда понимала смысл собственных эмоций. Порой она и правда слегка забывала, что Ирен была не только той, которую знала сама Кармона: искрометная черноволосая студентка, которой правила ничем не писаны, но и грозный замПредседателя СтудСовета, которая сама же эти правила и создавала и которая наловчилась в разборках политических дрзяг.       Знать Ирен именно с этой стороны — насмешливой, слегка несносной и обманчиво-легкомысленной вызывало тепло у нее в груди. В этот момент ей отчаянно хотелось верить в то, что это знание принадлежало лишь ей одной.       Она подняла на нее взгляд карих глаз, и почувствовала, как на щеках проступает румянец.       Так на нее смотрела лишь одна Ирен.       И это чувство заставило бабочек в животе вспархивать и вспархивать вверх, а сознание — плыть в едва сдерживаемом желании быть на столько близко, на сколько физически это было просто неосуществимо. И это неожиданное желание — быть чем-то большим другому человеку, которое она никогда ранее не испытывала, и которое было наполнено абсолютным счастьем и окрыленностью от того, что она теперь и была этим «чем-то большим», — почему-то медленно мешалось с отравляющим и растекающимся по венам чувством сожаления. Айва вдруг ощутила его на языке, попробовала на вкус — горьковатое, терпкое, — вместе с десятками все еще витавшем в пространстве между ними вопросов.       Слишком многое оставалось между ними не проговоренным. Слишком многое все еще было непонятным. Слишком многое в ее сознании ей все еще предстояло узнать.       Она еще раз вдохнула в легкие холодный зимний воздух, почувствовав неподвижность времени вместе с его неумолимым течением. И всё, чего ей хотелось в этот момент — найти хотя бы один правильный вопрос, найти этот подступ к этой непонятной пустоте, огражденной стенами между ними, чтобы действительно стать этим «чем-то большим». Чтобы Ирен сама сейчас что-то сказала, чтобы прорвала эту невидимую пелену неизвестности, сделав шаг навстречу.       Наконец, где-то вдалеке дороги заревел двигатель, будто запуская время вместе с мотором, и Айва опустила взгляд. Со стороны Вальенте раздался едва слышимый вздох, после чего она переминулась с ноги на ногу, вновь поворачиваясь к машинам:       — Ладно, идем. Я подвезу.       Айва уткнулась носом в теплый шарф, окончательно утопая в этом едком ощущении:       — Меня хочет забрать папа. Написал, что заканчивает. Я бы с большой радостью увильнула, но обещала проехаться с ним.       Ирен на секунду остановилась, а потом слегка кивнула, вдруг сама ощутив, как расстояние между ними будто увеличилось, хотя они и стояли на месте.       — Семейные терки? — все же слегка улыбнулась она, вновь обдавая ее теплом.       — Вроде того, — ответила тем же Кармона. А потом с легким вздохом все же решила сделать шаг на этот невидимый парапет первой. — Моя мама слегка… гиперконтролирующая. Особенно если дело касается меня. Раньше я как-то принимала это как должное, но сейчас с этим стало слишком сложно. Последние пару недель ее слишком доставала работа, и она отвлеклась от того, что ее дочь полностью запорола все промежуточные, что совершенно ей несвойственно, — Айва попыталась улыбнуться, и даже словила себя на том, что не хотела бы заострять внимание на сказанном, но Ирен не дала этому просто так пролезнуть:       — Подожди, — спокойно, но чётко сказала Вальенте, чуть нахмурившись и повернув к ней голову. — В каком смысле ты завалила промежуточные? Ты же ботанша похлеще моего брата, что такого могло произойти?       Айва смутилась, глядя куда-то мимо, будто снег под ногами внезапно стал куда интереснее.       «Ты могла произойти» — вертелось на языке, но вместо этого она лишь поправила лямку рюкзака:       — Ну… не все. Не критично. Просто… я слегка потеряла ритм. Но все уже нормально.       — «Слегка потерял ритм?» — невесело усмехнулась Ирен. — Айва, да тебя обморок едва ли уберег от рвения продолжать клепать наш драгоценный проект. Что такого могло случиться, чтобы ты… — она вдруг осеклась на полуслове, закусив губу, и, кажется, что-то медленно осознавая.       В холодном воздухе повисла слегка неловкая тишина. Кармона переступила с ноги на ногу.       Последнее, чего ей сейчас хотелось — выглядеть настолько уязвимой перед Ирен. Но именно так все сейчас и выходило.       — …Это все из-за… — все же начала студентка, но та ее перебила:       — Да. Но сейчас уже все в норме. Как я и сказала, — быстро проговорила Айва, лихорадочно перебирая в голове, куда вывести диалог. Не этого она добивалась, когда начинала этот разговор, но теперь абсолютно всё стало выглядеть иначе. Да и собственная откровенность на секунду показалась какой-то не к делу — после того, как сама Ирен весьма четко поставила границы в решении собственных проблем, невольно ввязывать ее в свои — казалось неуместным.       Голубой взгляд стал серьёзным. Она чуть склонила голову, всматриваясь в лицо Айвы. Казалось, она пыталась разглядеть что-то, что пряталось между её нахмуренными бровями и чуть сжатыми губами.       «Нахрен сраную Мариту вместе с ее информационным отделом. Даже если подлизы Мануэля прямо сейчас посекундно записывали каждый мой вздох, выглядывая из-за ближайшей машины, — пусть так».       Ирен подошла к ней и мягко убрала прядь выбившихся из-за воротника куртки светлых карамельных волос, неторопливо заведя её за минатюрное ухо. А потом мягко поправила еще несколько волосков на ее лбу, отчего Айва застыла, когда по всему телу пробежали мурашки. Она вгляделась с настороженный блеск голубых глаз, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее…       — Ты точно в порядке? — тихо спросила Ирен после короткой паузы, нежно касаясь кончиками пальцев ее щеки. Голос её звучал иначе — мягче, ниже, без той лёгкой насмешки, которая так часто скользила в интонациях.       Айва выдохнула, едва приходя в себя. Несмотря на те нежности, которые они говорили друг другу в машине несколько часов назад, — этот простой, трогательный вопрос вдруг показался ей неловким, хотя и выглядел милым. Именно потому что выглядел милым.       Пожалуй, ей и самой потребуется некоторое время, чтобы свыкнуться с некоторыми сопутствующими нового статуса в их отношениях. Потому что пока что — внешний вид Ирен, участливый взгляд ее глаз и тревога в голосе казались на столько же непривычными, на сколько заставили все внутри сладостно сжиматься. И это покалывание кожи на щеке…       Наконец, Айва как-то смущенно улыбнулась, когда их ослепил свет фар выезжающей рядом машины. Она дернулась, и Ирен пришлось опустить руку. Небольшая «Тойота» остановилась прямо перед ними, и из открывающегося окна показалось усталое лицо Мартина Кармоны.       — Привет, молодняк, — сказал мужчина, опуская стеклоподъемник, и внутри Айвы вдруг все вдруг перевернулось. Он же ничего не… — Сеньорита Вальенте, и Вас тоже очень рад видеть. Хотя мне и становится любопытно, почему я постоянно встречаю вас где угодно, кроме своей учебной аудитории. Скажите пожалуйста, когда я в следующий раз удостоюсь подобной чести лицезреть Вас на моих семинарах? — он повел бровями, отчего именно сейчас сходство между ним и его дочерью стало столь очевидным.       — Доброго вечера, профессор, — как ни в чем не бывало, обернулась к нему Ирен. — На этой неделе — как только так сразу. Приятно, что Вы до сих пор про меня помните, — сказала она, мигом переключившись на привычную нагловатую манеру. Мартин кивнул:       — Премного рад слышать. Может, Вас и в этот раз куда подбросить? — он немного выглянул из машины, осматривая дорогу.       Айва непонимающе перевела взгляд с одного на другую и обратно, и, кажется, только тогда по-настоящему осознала: всё — пора. В чертах лица той что-то еле заметно дрогнуло, прежде чем она снова собралась, как обычно. Но этого мгновения было достаточно, чтобы уловить: ей тоже не хочется прощаться именно так.       — Спасибо, но я на машине, — ровно сказала Вальенте, чуть повернувшись к Айве. Пауза, что повисла между ними, была почти физически ощутимой. Всё подсказывало: дальше — только прощание.       Они посмотрели друг на друга, и теперь уже та изо всех сил сдержала и впрямь накатившее чувство грусти.       Сердце сжалось от глупого, нелепого разочарования: она так надеялась провести с ней хотя бы еще пару минут или попрощаться без пристального взора отца, который был сейчас совсем некстати…       Голубые глаза тепло ей улыбнулись, но уголок ее тонких губ невесело дернулся. Их первый день вместе — насыщенный, головокружительный день — подошел к концу, и Айве совсем не хотелось заканчивать его вот так, но делать было нечего. Под взглядом отца не было ни времени, ни возможности для чего-то более явного, но она всё равно потянулась — просто чтобы зарыться носом в воротник черного пальто, коснуться щекой локонов волос, пахнущих холодом и фирменным сладковатым парфюмом. А потом почувствовала, как рука Ирен сильнее прижала ее к себе на какие-то доли секунды, уловив ее движения — но этого вполне хватило, чтобы донести: они вместе разделяли одни и те же мысли.       — Пока.       — До встречи, — раздалось над ухом.       Слишком быстро. Слишком не так.       Они отступили друг от друга, Кармона быстро обогнула машину и, бросив последний взгляд на бледное лицо, юркнула в салон. Дверца захлопнулась, Мартин вежливо попрощался, и Ирен проследила за тем, как черный силуэт «Тойоты» медленно скрылся за поворотом.       Постояв на парковке еще пару секунд, она некоторое время молчала, тупо уставившись на след автомобильных шин на заснеженном асфальте. А потом вдруг рассмеялась на месте, провела рукой по волосам, сунула руки в карманы и потопала к своей «БМВ».              В салоне мелодично играло радио. Мартин включил первую попавшуюся волну и с весьма усталым видом крутил баранку. Намеренно он не замечал приподнятого состояния своей девочки и ничего не расспрашивал или все и впрямь так было — Айва вникнуть не успела, но, в любом случае, тот был слишком измотан для расспросов. Когда он начал рассказывать что-то про внутриучебные дела, Айва подобралась. Чуть выпрямилась, глубоко вдохнула, вернулась к ровному выражению лица, включила каменное «ничего не произошло» и стала вникать в разговор.       Однако сделать это было невероятно сложно, тем более что в руказ все еще теплел телефон с только что обновленной перепиской:

      «Мы еще не закончили»

      И.:       «конечно, нет)»              Айва ехала, изо всех сил пыталась сдержать улыбку, увидев эту скобочку — слишком в ее стиле, когда Мартин выезжал с парковки. А потом ей пришлось спрятать рот в ладони, когда телефон снова пиликнул…       И.:       «ты ведь теперь моя девушка и, напоминаю, ты очень мне нравишься;)».       …«Как же глупо. Просто по-детски глупо…» — подумала она, отворачиваясь к окну, пока губы вновь раздвигались в улыбке, а такой же абсолютно детский глупый писк, рвался у нее из груди. Потом снова уставилась в экран, прикусила губу и быстро нажала кнопку блокировки, будто все это могло выдать её с головой. Сердце глухо стучало где-то в грудном сплетении, не давая отдышаться — от нахлынувших чувств, от скобочки, от этого «напоминаю» и букв после него, от неё самой, от их секундных объятий, от всего того, что произошло за этот день. Горячая щека прижалась к холодному стеклу.       Все, происходящее с ней сейчас, было абсолютно не похоже на ту нее, которую она знала всю свою жизнь. Она едва не рассмеялась от того, насколько ее состояние сейчас напоминало клишированную подростковую влюблённость, над которой она постоянно насмехалась, а не на ту рационализированную строгость, с которой она обычно подходила к человеческим взаимоотношениям.       Как же глупа, наигранно глупа была вся ее жизнь до этого! Так невинно-слепа и наивна, что стала настоящей лишь тогда, когда она сама научилась улыбаться.       В голову ей снова и снова приходили последние минуты прощания. И минуты до этого, и даже то едкое, вдруг нахлынувшее и неожиданное чувство сожаления. Но откуда оно взялось и как его объяснить? Что-то ей уже было понятно — Ирен не спешила раскрываться: сейчас или когда-либо вообще. И говорило это о том, для нее в этих отношениях тоже было что-то в новинку. Что конкретно — она понять не могла, но поведение Ирен давали ей понять одну очень простую и важную вещь.       Она тоже боится. И тоже волнуется. Потому в этом чувстве, нахлынувших на них обеих — влюбленности, перемешанной с легким ошеломлением от того, на сколько это неизвестное им нравилось, они тоже были вместе.       Боже.       Они были вместе.       Боже.       Она снова разблокировала экран. Перечитала сообщение. И в груди сладко кольнуло.       «…теперь моя девушка».       И «моя» вновь защекотало под рёбрами, будто кто-то специально играл на ее нервах, как на струнах, перебирая их между пальцами.       Ведь день назад они только впервые поцеловались. Всё это время — взгляды, недомолвки, двусмысленные перепалки — она почти успела убедить себя, что всё это ей показалось. А теперь…       «теперь точно моя».       Ей хотелось как-то рассказать обо всем друзьям из школы: прежде всего, Марко и Диего, потом Рамире и Карле, но как это сделать — она никак не могла придумать. Пару дней назад она добралась до интернета, и тот раскрыл перед ней понятие «каминг-аута» во всей его сложности: с примерами, историями, объяснениями, реакциями близких — от полной поддержки до полного отторжения.       Какую из позиций вероятнее всего займет ее мать, к которой они сейчас поедут с тортом или без — предугадать было несложно. Но в этом вопросе ни один торт на свете не был способен помочь.       Теперь между ней и родителями навсегда пролегла эта черта, сепарирующая их отношения на «до» и «после».       Статьи сопровождались картинками, которые сопровождались разноцветными флагами, целующимися однополыми парами, от вида которых ей все равно было как-то немного неловко и, при том, от которых она не могла оторвать взгляд. Ведь это было так похоже на то, что она чувствует, на то, как это отзывается у нее внутри! Не то чтобы она никогда не сталкивалась с ЛГБТ-людьми. Но раньше эта тема будто пролетала мимо — где-то за пределами её учебников, задач, расписаний. Как если бы это всё существовало в другом мире, не имеющем отношения к её собственной жизни — а сейчас все повернулось в прямо противоположную сторону.       — Я очень сильно надеюсь, что этот магазин еще открыт. Их фирменный торт должен ее сдобрить… - раздалось где-то над ухом именно в тот момент, когда она подумала о матери.       И голос вдруг вернул ее из мечтаний в совершенно другой мир. Тот, который оставался за гранью все то время. Сладкое время благоденствия закончилось, потому что проблемы не имели свойства исчезать по щелчку пальцев тогда, когда что-то в жизни становилось гораздо лучше.       Настало время встречи с другим настоящим, которое все это время продолжало существовать параллельно и не хотело давать ей передышки.       — А она что-то говорила тебе на этот счет?       Мартин пожал плечами, останавливаясь на светофоре.       — Ну, мы разговаривали с твоей мамой несколько часов назад. Этот ее коллега… с каким-то вот этим вот смешным именем наконец-то все уладил, и они получили эту ткань для выставки. Она спросила меня смотрел ли я твой дневник и что-то про то, что она разговаривала с каким-то твоим репетитором… — он осмотрел дороги за перекрестком, натужив лоб. — … Кстати, а что у тебя там вообще в дневнике?       Она всмотрелась в фигуру отца и поняла, почему тот даже не стал выспрашивать у нее, отчего первые десять минут пути она ехала с идиотской улыбкой на пол лица без видимой на то причины. Мартин был на нервах, и, хотя и пытался это неумело скрыть, но не слишком бы удивился даже слону, неожиданно пробежавшему сейчас через дорогу.       Айва нервно сглотнула. Ей бы в голову никогда не пришло, что подобный разговор вообще мог произойти, потому что у родителей никогда не было ни малейшего повода даже думать о ее успеваемости. Однако, как оказалось, все меняется. Она меняется.       — Физика. После промежуточной средний балл полетел, — сказала Кармона. — И пропуски. Много пропусков.       Мартин поджал губы и почесал подбородок. Ранее никогда неведомое чувство стыда заполонило ее с головой.       Слишком многое в последнее время ей было в новинку.       — А с остальными промежуточными что? — спросил он еще более устало. Теперь и она поджала губы:       — Поставили пересдачу через месяц, — сказала Айва еще тише.       Послышался измученный вздох. Видеть это лицо, всегда полное гордости — было хуже всего.       — Прости.       Мартин пожал плечами и сделал радио громче. Оставшееся время они ехали молча. Это означало только то, что маме это не понравится.              Из-за поворота показался угол магазина. Яркая вывеска с рисунком кекса тускло горела на фоне темнеющего неба, изредка слегка подрагивая. Радио затихло, двигатель заглох. Мартин с некоторой надеждой и волнением кинул на Айву взгляд серых глаз:       — Ну что-ж, будем надеяться, нам сегодня сопутствует удача, — с этими словами он открыл дверь, впустив в салон, нагретый печкой, морозный воздух, и, накинув пуховик, засеменил к дверям. Кармона немного съежилась на сиденье, натягивая куртку на предплечья, и проследила за фигурой отца, когда слух оглушила тишина автомобиля. Она шмыгнула носом.       Удача. Весьма непостоянная переменная.       «Исчерпала я сегодня свой запас удачи или наоборот раззадорила ее? Исчерпала или нет?»       Задаваясь этим вопросом, она вглядывалась в жестяные двери кондитерского магазина, которые сейчас стали ее акселератором удачи. Мысль ее витала как раз между этими дверьми и вывеской с кексом — туда и обратно. Потом вокруг торта, с которым должен выйти отец — и вокруг отца без торта. И еще вокруг пропусков в дневнике, ручки с ярким наконечником, бутылок вина и разбитого телефона на полу.       Она глубоко вздохнула.       Айва запустила пальцы в свои волосы, стараясь примириться с мыслями. Пропуски, каминг-аут, все эти мысли, сменившиеся приоритеты — она изменилась. Ирен ее изменила. Повлияла — точно. Хотя, скорее, просто показала, кто она есть на самом деле, раскрыв истинную Айву. И это та данность, которая существовала как факт, о которой еще мало кто был вкурсе. И вот с этим было сложнее. Нужно было признать — сознательно выбираться из заложенного всеми образа, который ты носил годами с абсолютной самоотдачей — было до жути непривычным, почти болезненным. Но мысль о том, чтобы и дальше носить привычную лживую скорлупу, выдавая себя за совершенно другого человека — начинала становиться омерзительной.       И этот их поцелуй в машине, который сводил ее с ума весь день каждый раз, стоило ей об этом вспомнить хотя бы на секунду — стал для нее также и напоминанием о том, на сколько правильным и естественным было то ощущение, которое она испытывала, находясь рядом с Ирен. Чувство абсолютного комфорта и защищенности. Будто смазанная картинка непонятного будущего, которую она никак не могла себе представить до этого, вдруг нашлась вместе с ответами на многие вопросы, которые она себе задавала.       Теперь сомнений не оставалось никаких.       Дело было не в парнях. И не в том, что Бог при ее создании забыл приложить к ее экземпляру парочку гормонов и либидо, обрекая на судьбу затворницы-одиночки.       Просто с самого рождения она была по девушкам, вот и все. Вот — настоящая правда, и она хотела быть честной в этом и с людьми, которые ее окружали, потому что осознание того, на сколько это неизменная и неотъемлемая часть ее самой — это осознание ее сейчас просто распирало. И как только она поняла это для себя четко и ясно, из памяти вдруг начали всплывать совершенно другие эпизоды из ее жизни, которые вдруг приобрели совершенно иной оттенок и о которых она вдруг начала задумываться…       Короче, нужно было лишь подобрать подходящий момент, чтобы сказать об этом остальным. И по сравнению с этим признанием — предстоящий разговор с матерью по поводу успеваемости, который раньше бы поверг все ее существование в зону смертельной турбулентности, — хоть и вызывал крайнюю нервозность в силу непривычки — и близко не стоял рядом. Она уже была не такой, как они хотели. Как хотела мать, как ожидали ребята из школы и учителя. А учеба — она знает, что разберется с этим. Все эти годы зубрежки и репетиторов не могли пропасть даром просто из-за одних промежуточных. Пора было сосредоточиться на том, чего хотела она сама.       Спустя пару минут небольшая розовая коробка из-под торта показалась в руках Мартина, и его взгляд немного оживился. Сев в машину, он передал ее Айве. Его лица тронула усталая улыбка, и он завел двигатель.       Они поехали домой.                     Как ни странно, предательство — именно та эмоция, которую ощутила Кармона, когда с как можно более спокойным и намеренно пристыженным видом, сидела уже пол часа вместе с отцом напротив этого самого слоеного кремового торта, и слушала мать.       Торт был нетронутый.       А вот психологическое здоровье сеньоры Кармоны в этот момент тронулось очень сильно.       С утра до ночи занятая своей работой, теперь у нее появилось время добраться до дневника своей дочери. И когда она до него добралась — а она до него добралась — ее хватил припадок гораздо сильнее того, который был в прошлый раз, когда Айва слегла с температурой. Она садилсь на стул на кухне, потом вставала, потом шла за водой и пила таблетки, потом смотрела в электронный дневник и у нее случалось что-то среднее между истерикой и руганью, и она снова обреченно падала на стул. И все это — под причитания, от которых Айва внутренне корежилась.       Ей было грустно и больно видеть маму в таком состоянии, но, одновременно с этим — ее слова стали задевать ее за что-то живое и незыблемое внутри, поворачивая последние годы под совершенно другой угол.       — Ты же у меня всегда была умницей, — сморкалась та в салфетку. — Что с тобой стало? — проныла Кармона-старшая, и ее пучок на голове грустно заходил ходуном. Складки лица еще сильнее прорезались. — Ты понимаешь, что от этого зависит все твое будущее? Ты не понимаешь, что остальные спят и видят, как бы занять твое место, которые мы все эти годы упорно выбивали? Господи, помоги… Я всю жизнь старалась только для тебя…       Из уст матери выходило так, будто теперь все абсолютно пропало. Будто случилось что-то такое ужасное, что не было восстановить никакими методами, и что жить дальше тоже было решительно невозможно. И, может, Кармона-младшая годичной давности и впрямь согласилась в этом с ней хотя бы отчасти — сейчас все происходящее с учебой не казалось ей на столько катастрофичным, хотя привычная нервозность после полного двухнедельного отчаяния уже вернулась на свое место. Промежуточные можно пересдать, упущенное наверстать — она старалась подойти ко всему максимально конструктивно. Айва изначально понимала, что может сказать мать, и как только та начала свою тираду, постаралась ее успокоить:       — Слушай, мам, я понимаю, что выглядит это все очень…       — … «не очень»?! — воскликнула она. — Не очень?! — она всхрипнула. — У тебя удовлетворительно по промежуточной по физике, тебя отправили на пересдачу по остальным предметам и почти две недели пропусков. И это — ты, наша гордость, наша девочка, у которой все всегда было идеально! Господи помилуй, куда я смотрела, чтоб у этого Фернандо Коко Квадрадо голова вспухла, после того, как он поставил мне три эти рулона… — завыла женщина.       Мартин едва ли скрыл смешок, но потом снова вспомнил, что ему надо быть серьезным.       — Да, но это не конец света, — постаралась вырулить все Айва, стоя прямо посреди кухни и опуская ладони вверх-вниз. — Мне просто надо было немного выдохнуть. Сейчас я уже снова взялась за учебники, и все уже лучше…       — Уже лучше?! — Мать вскочила, и голос сорвался. — Айва, ты вообще понимаешь, насколько все серьёзно?! Твой средний балл по физике упал до шести и девяти. Шести и девяти!!! — почти завопила она. — У тебя ниже восьми никогда не было ни по одному предмету!       Она сглотнула. Что-ж, это было правдой, как и то, что она и впрямь не имела ни малейшего понятия, что ей делать с этой физикой…       — Ну, да-а-а, — сказала она, мимолетом переведя взгляд на отца в поисках хоть какой-то поддержки. Тот сидел, набрав в рот воды и лишь одним свои выражением лица выражал согласие с ее словами, порой поддакивая и кивая. Этот мужчина боялся свою жену в гневе как второго пришествия. — Но по всем профильным предметам ничего не изменилось, да и решают же все не промежуточные, а выпускные. А к ним я готова уже сейчас!       — А рейтинг! — вдруг вскрикнула мать. — О, Боже! Что будет с твоим школьным рейтингом… даже о первой десятке теперь остается только молиться…       — Это неважно…       — … нева-а-ажно, — повторила она с судорожным придыханием.       — … у меня есть все похвальные листы за все годы, когда я была первой, — «половина из них, правда, недавно превратились в пепел, но их и правда все равно хватает» — этого должно хватить…       — … Должно хватить! О, какой ужас!       — … должно хватить даже если я окажусь ниже двадцат…       — Что значит ниже двадцати?! — вскрикнула она, отчего Мартин чуть ли не подскочил на месте. Айва попятилась, понимая, что этого говорить точно не стоило. — Какие еще ниже двадцати?! Мы столько старались, я столько старалась, все ради тебя! А ты говоришь сейчас о том, чтобы быть среди каких-то посредственностей, чьи родители плевать хотели на своих детей! Мартин, да скажи ты уже ей!       Айва поджала губы, вновь переглядываясь с отцом. Тот медленно начал поглядывать в направлении кухонного комода, в котором у них хранился запас спиртного…       Кармона-старшая выдохнула. Ее лицо распухло, покраснело, она провела ладонью по сальным волосам на голове:       — Ты пойми, Айва, я тебя не ругаю, я волнуюсь… — чуть ли не прокудахтала она, потому что ее голос едва ли стал выдерживать. — Пойми, я не могу спать спокойно, когда происходит такое, а ты ведешь себя так, будто все в порядке! А все не в порядке! — ее лицо начало покрываться пятнами. — Зачем, скажи на милость, мы тогда так старались… — «я так старалась, потому что это я сидела над учебниками по двенадцать часов, а ты просто порхала вокруг, строя на меня планы», — …чтобы поступить в лучшую школу с юридическим уклоном?!       — Мам, я…       — Если ты не хочешь со мной говорить — мы пойдём к специалисту! — вдруг воскликнула она. — Мне плевать, если ты злишься, зато я хотя бы буду уверена, что ты в порядке! То, что я просто взяла и пропустила две недели твоих пропусков без уважительной причины — я ужасная мать…       Айва насупилась.       Из этого нового почти бессвязного потока истерических мыслей все извернулось так, что как бы вот — мы тебе доверяли, что ты будешь сама контролировать свою посещаемость, И раньше бы это прозвучало абсолютно логично в голове Кармоны и она бы действительно почувствовала стыд, но в этот раз ее перещелкнуло и она помотала головой. «Подождите-ка секунду, но ведь тогда получается, что это мне не доверяли — моему выбору в тот момент, когда я решила взять паузу? Моей причине взять паузу? Не доверяли моему выбору нести ответственность за мои же ошибки?». И с каких пор речь вообще шла о делегировании доверия, а не полном взаимном доверии между ними, которое она себе представляла все это время?       — Мам, вообще-то я уже сказала, что мне нужен был передых. Я понимаю, что ты злишься, но я тоже не робот — мне нужен отдых, я ужасно уставала, я спала по четыре часа, я, блин, вообще себя человеком не ощущала…       — Вот! Вот! — воскликнула она и уперла свои глаза в Айву. — Я так и знала, что ты не справляешься, что я должна лучше за этим следить! Что… — и начала еще один длинный монолог о том, как она должна была лучше выполнять свои материнские обязанности.       Айва сжала кулаки.       В груди стала клубиться жгучая, темнеющая обида.       Ее не слышали. Ее не хотели слышать. Ее не хотели понимать, и все, что она могла сейчас сказать — было просто пустым звуком. Шорохом бумажных страниц в другой комнате. Как она могла раньше не замечать этого тотального безразличия с ее стороны, скрытое под маской опеки об идеальном, но абсолютно нереальном образе своей дочери? Это всегда так было или только сейчас это стало на столько очевидным?       Мать в этот момент уже ходила по кухне — от мойки к столу, потом к микроволновке, потом снова к столу. В её голосе клубилась тревога, смешанная с тотальной паникой, и Айва в тысячный раз, еще один раз подумала о том, что еще пол года назад — даже пожалела бы её. Но сейчас — не могла. Потому что сегодня эта четкая, грубая, разделяющая их линия пролегла окончательно, а нерушимое доверие, которое всегда было ей вверено медленно начало крошиться на мелкие кусочки.       «Я не могу спать, когда с тобой происходит такое…»       «Я столько старалась ради тебя…»       «Я просто не знала, что всё так запущено…»       А что бы было, если бы она знала? — вдруг пришло на ум Кармоне-младшей. Что, если бы она сейчас сказала всё то, что по-настоящему происходило с ней все это время? Про Ирен, про невероятные чувства, которые она испытывала впервые во всей своей гребаной жизни? Что у неё кто-то есть. Что это кто-то — девушка. Ровно тем самым образом, каким делилась с ней своими переживаниями все это время? Чувствовала бы она себя по-прежнему такой же защищенной, как в детстве?       Что впервые за долгое время она не притворялась. Что впервые она не чувствовала себя ничьим проектом, ничьим «будущим», ничьей красивой витриной. Что чувствовала себя настоящим…       Мартин Кармона, тем временем, двинулся на стуле и попытался вмешаться, кажется, понимая, что ситуация начинает выходить из-под контроля.       — Дорогая, я понимаю, что ты волнуешься за нашу девочку, и я тоже — очень! Но я думаю, что на нее и впрямь и так уже многое…       …в отличие от того, что происходило сейчас. Да, прямо вот так сейчас взять и сказать ей:       «Мама, я лесбиянка».       Айва с некоторым отчаяньем и, одновременно, с некоторой иронией представила то, что произойдет в таком случае.       — Нет, все, Мартин. Все, я сказала! — удар кулака по столу разнесся по всей комнате. — Это — падение. Пару четверок еще можно пережить, но ее отправили на пересдачу! Пе-ре-сда-чу! И даже не по одному предмету!!! И если ты думаешь, что всё само как-то образуется, то знай — я — хорошая мать! Я не оставлю все это на самотек!       Мама, с которой они провели столько времени, обсуждая будущее. Мама, которая всегда так ее поддерживала. Мама, которая на самом деле всю ее жизнь была ее лучшей подругой.       Айва сглотнула.       Да. Вот поэтому она и не говорила.       Потому что это было бы не признание — а самоубийство. Мама просто сгорела бы. Медленно, мучительно — и сожгла бы за собой всё, что их хоть как-то связывало. А потом попыталась бы починить это, слепить обратно из обломков — нечто совершенно на нее не похожее.       Поступление. Рейтинг. Репутация. Гордость за дочь. Ее первый диплом за рисунок, на котором она спасает всю свою семью… Она подняла глаза на мать, на лице которой полыхал дикий необузданный огонь.       Потом опустила — на торт.       И только тогда, будто автоматически, взяла вилку, воткнула её в самый центр филигранно украшенного кремом и вишней угощения, соскребла кусок и сказала:       — Хорошо, мам. Делай, как знаешь.       А потом просто вышла с кухни, зашла в свою комнату и заперлась на замок. Съехав по внутренней стороне двери, она еще долго вслушивалась в ее крики до тех пор, пока это стало невозможным. Все внутри протяжно и отчаянно ныло, и несколько раз она даже находилась на грани того, чтобы зарыдать.       Но не зарыдала.       Айва встала, прошлепала босиком к кровати. Сняла свитер, блузку под ним, брюки, оставшись в одном нижнем белье. Провела рукой по волосам, размяла шею. Телефон на комоде пиликнул, и на потолок легла рамка света.       Она взяла телефон в руки, и увидела одно простое —       «как ты?»       Глаза всмотрелась в эти несколько букв, которые вдруг начали размываться, и на этот раз она не сдержалась. Стыдливо всхлипнула, пока блики сообщения растягивались во взоре. Так ей хотелось сейчас рассказать все, как есть — про мать, про отца, про учебу, друзей, дебильные промежуточные и все эти мысли, которые крутились у нее в голове как громоздкие шестеренки. Рука зависла над клавиатурой. Пальцы зажали телефон в ладони, прижали ко лбу. В комнате раздался тихий глубокий вдох, будто перед тем, как нырнуть под воду. Слезы скапливались под веками, сливаясь с напряжением, не выливаясь наружу.       Потом тихо выдохнула.       По глазам снова полоснуло полоской света.

      «Живая»

      Надпись напротив ее черно-белого фото изменилась.       «это не ответ»       Она знала, черт возьми, что это не ответ. Но эта невидимая стена, на которую Кармона вдруг натолкнулась сегодня — не давала ей полностью раскрыться.

      «Справлюсь, все нормально»

      «Как ты?»

      На той стороне какое-то время раздавалось молчание, но потом дисплей показал новое сообщение:              «кроме того, что мой брат снова начал пилить мне мозги…       скучаю.»              Сквозь мокрые глаза показалась улыбка.       Уткнуться носом в её волосы, почувствовать ладони на талии, ощутить её дыхание у шеи — все, чего ей хотелось в данный момент, и ради этого она готова была продать душу.       Подняв ягодицы с холодного пола, Айва прошла вглубь комнаты. Остановилась у стола, когда мягкое сияние монитора выхватило из полумрака текущее время и дату. Послезавтра был четверг — а, значит, они точно снова встретятся. Но послезавтра казалось бесконечно далёким. Целый день — как целая эпоха, отделяющая от того, что хотелось видеть прямо сейчас. Но сцена, произошедшая на кухне некоторое время назад давала понять — свободное время стало исключительно ценным ресурсом.       Айва оторвала взгляд от экрана компьютера, подойдя к комоду, и отодвинула верхний ящик, где хранилась коробка с бижутерией. Чуть порылась, и в руках у нее оказался сине-зеленый камень. Искривлённый, как капля застывшего моря, с вкраплениями всех оттенков заката внутри.       Он ярко поблескивал в свете ночника.