Берег красного моря

      Школьный коридор был пуст. На стены отливали блики заходящего солнца, а школьники постепенно исчезали.       Они вместе переходили в другой корпус, на третий этаж, в кабинет школьной администрации прямо после того, как Айва все рассказала. От этого все вдруг замедлилось, стало каким-то обновленным, волшебным, и Ирен, — нет, — ее девушка, идущая вместе с ней казалась еще более очаровательной, чем прежде, хотя больше там, кажется, и так было некуда. На душе стало удивительно легко, ведь все эти скребящие неделями подряд душу — картины воображения, где она остается в полном одиночестве, полном насмешек и отвращения — стали вдруг прозрачными как старые пленки и постепенно теряли связь с реальностью.       Не только они. Те маленькие, въедливые предубеждения, которые годами вили гнездо в её сознании, заботливо подкармливаемые матерью, тоже отпустили свои цепкие когти. И это облегчение было таким сладким, почти физическим — будто жестяные рамки сковавшей картины выстроенного годами образа, вдруг треснули и рассыпались в пыль.       Все вокруг будто изменилось. Все стало иным, и сам воздух — один и тот же воздух, что и каждый предыдущий день ее жизни, наполнявший ее легкие — стал совершенно другим.       — У тебя замечательные друзья, — послышалось, наконец, в этой тишине вечернего коридора.       Галдеж столовой быстро сменился тишиной стоило им выйти, и эта полушутука, витавшая в воздухе, быстро сменилась опустившимся на них осознанием того, что на самом деле сейчас произошло. И осознание это опустилось на них обеих одновременно. Все последние полчаса — были шагом не только для Айвы, и она это понимала. Ирен, к которой буквально приклеился ярлык бывшей девушки богатого засранца и скандалистки из СтудСовета будто тоже начала вылезать за рамки. Конечно, об этом не знал никто из Колледжа и ее окружения — но в глазах ее друзей она уже не была тем, кем ее всегда считали. И это сделало все между ними каким-то более…       …серьезным.       Обоснованным.       Айва сглотнула слюну, застрявшую в горле.       — Я не уверена, что они мне совсем друзья, — сказала она, и собственный голос показался ей настолько непривычным, будто она говорила первый раз в своей жизни. — Точнее, что они хотят, чтобы я с ними дружила, — сказала она честно то, что грызло ее все это время.       Они обе пребывали в какой-то странной эйфории, и обеим определенно требовалось некоторое время, чтобы осмыслить то, что сейчас произошло, к этой новой консистенции жизни. К тому, что их отношения — а они называли происходящее между ними именно этим словом — существовали не только в их воображении, но и на самом деле.       Они встретились глазами и воздух вдруг стал искриться как новогодняя гирлянда.       — О, нет Айва, — возразила Ирен, качая головой и улыбнулась ей. — Они — твои друзья, я тебе точно это говорю. Про Нери не могу утверждать с уверенностью того же, но они — да. Каждый из них. Они очень классные.       Она снова улыбнулась — так тепло и по-доброму, что Айве вмиг захотелось ее расцеловать. Прямо здесь — остановить посреди коридора и долго целовать. Это все почему-то стало очень важным.       Голова просто шла кругом.       — Ты так думаешь? — спросила она, самой не сдерживая улыбку.       — Ну конечно, да, — отмахнулась она в привычной манере, хотя глаза все еще блестели этим странным светом. — Они услышали какую-то хрень, которую наплела им твоя бывшая лучшая подруга и просто поверили тебе, что это неправда, потому что ты выбрала меня, — на этих словах все внутри сжалось, — Хотя, вообще-то, мы с ними не знакомы и кроме этой сплетни они обо мне даже не слышали.       Айва поправила лямку на плече, но ничего не сказала. Она прошли переход и теперь оказались у лестничного пролета. Ирен шла немного впереди, и когда ступила на лестницу, Кармона все-таки услышала продолжение фразы:       — К сожалению, мои друзья так не сделали. Поэтому, они мне больше не друзья.       Что-то внутри нее екнуло на этих словах, и ей вдруг вспомнился момент несколько минут назад, когда Карла обратила на себя всеобщее внимание.       Ведь тот странный блеск в глазах и правда был отражением вовсе не лампочек на потолке столовой…       Она очень тихо перешагнула на следующую ступеньку, будто боялась лишним звуком сломать все, что сейчас происходило между ними и тот хрустально-хрупкий мостик доверия, который та построила этой небольшой фразой.       — Что произошло?       Ирен тяжело вздохнула, слегка скривившись. И повернула на лестничный пролет.       — Да так… — отмахнулась она. А потом набрала в грудь побольше воздуха. — Не забивай себе этим голову. Что было — то было, главное — что есть сейчас. И сейчас я говорю тебе, что твои друзья — а они твои друзья — очень крутые. Я рада, что они у тебя есть.       Ирен обернулась к ней, улыбнулась, а потом протянула ладонь, чтобы не потерять ее. Айва не смогла сдержать взаимной и ухватилась покрепче. Они обе вышли на третий этаж. Она очень старалась не забивать себе этим голову, однако…       На дно все равно тихо-тихо упала еще одна глухая монетка.       Но сейчас ее действительно тревожил куда более важный вопрос, который разрывал ее мысли последние полчаса.       — Значит, тебе не было неприятно?             — Что? — не поняла та.       — Ну, я не спросила по поводу… эм… — «надо называть вещи своими именами» — …каминг-аута, — сказала Айва. А потом поняла, что это он и был. И поняла, что и впрямь не только для нее, но и для Ирен. — Мне стоило спросить. Я не подумала и…       — Ты сейчас шутишь что ли? — воскликнула Вальенте и вдруг остановилась. Айва тоже остановилась. Она посмотрела ей в глаза, и Кармона увидела целые непокоренные вершины, что были в этих глазах, и так много всего.       — Черт, Айва, я… — сказала ей Ирен и замолчала, однако замолчала всего лишь на секунду, чтобы сказать так многое…       …и не сказала ничего.       Она держала Айву за руку, пока мысли с эмоциями разрывали ей голову. Но отчетливее всего в этот интимный и зыбкий момент ей почему-то вспомнился Вик Тебас.       Ей вспомнился Викентий Тебас и как они сидели вместе на ступенях у футбольного поля. Он смотрел в небо и много-много говорил, делился с ней соленым попкорном. И она слушала-слушала, а потом долго-долго пыталась…       Она еще раз собралась и посмотрела Айве в ее шикарные карие глаза, которые в этом золотом освещении тихого школьного коридора напоминали чистейший оникс:       — Я… — снова начала она, но потом…             Потом снова вспомнился Вик Тебас. Но они больше не разговаривали.       И еще почему-то тот момент с Ману в его комнате, и тысячи других моментов с ним, которые незаметно но верно оставляли в ее душе свои маленькие отпечатки.       — Я…       Ну вот эмоции. Так много эмоций, которые нельзя сдержать и которые льются и льются и льются как чертов водопад, ударяясь о камни.       Ну вот опять. Опять эта дурацкая идиотская стена, которая возникает, когда столько всего нужно сказать, выразить, а ты стоишь и молчишь и не знаешь что сказать, а так хочется.       А ты не можешь.       Черт.       — Айва, я…       А еще почему-то мама вспомнилась. Когда в начальной школе им домой позвонила директор. И те трое идиотов…       Черт.       Ирен посмотрела на Кармону снова, которая стояла и молча ждала, пока та скажет то, что хотела. Но в итоге в затянувшей тишине там, где должны были быть слова, сказала не она:       — Просто для меня это тоже по-настоящему, — услышала Ирен, а потом почувствовала как мягкая кожа касается второй ладони. И эта фраза полностью подорвала все внутри нее. — И я хочу, чтобы люди вокруг меня это знали.       Ирен поджала губы, и Кармона видела в ее голубых глазах такое количество невыраженных в эмоции слов, какое не видела у нее еще никогда. Но одно стало точно ясно.       Ей не было неприятно.       Они стояли в залитом сумерками и последним лучем уходящего солнца коридоре и все было по-настоящему. Все это было между ними.       — Ты просто… — вырвалось из нее снова — Ты просто чудесная, Айва. И я…       Сколько много для нее это значило.       И сколько многого она не могла сказать.       Ирен поджала губы, чуть усмехнулась и произнесла то единственное, на что сейчас была способна:       — Я знаю твое отношение к школе, и не позволю самой себе запятнать этот священный храм науки отпечатком развратного лесбийского поцелуя.       Та сузила глаза. Снова ее насмешки.       Эти искры в воздухе перестали искриться, а стены школьного коридора обрели материальность.       — Как знаешь, — пожала она плечами, отпустила ее ладони и пошла дальше по коридору.       Ирен смотрела ей в след и ее сердце почему-то начало разрываться. Только не могла понять почему — потому что та всего лишь отпустила ее ладонь или потому что она сама позволила себя отпустить.       И именно в такие моменты и этот коридор, и слои краски, вазочки на подоконнике и дыхание — все замирает, суживается до одно вздоха, одного шага, одного момента. Кровь начинает приливать к сердцу сильнее, и начинает казаться, что все будущее решает эта какая-то идиотская маленькая мелочь. Ее шикарные волнистые волосы слегка переливалась в этом свете, отображающегося из окна, и вся она — выбравшаяся из этого кокона и давшая ей руку в этот свет — принадлежала ей. А сама она все так и стояла в тени, в этих разборках и прошлом, которое тянуло ее и так не хотело отпускать.       Она не хотела оставаться в тени.       Она хотела идти за ней.             Она не хотела, чтобы Айва отпускала ее в этой темноте.       И когда Ирен подумала об этом, им осталось пройти всего какие-то полкоридора. Айва заметила, что та остановилась и в следующий миг — тот самый миг, когда она повернулась чтобы узнать почему — та сама настигла ее.       Когда она повернулась, то встретила лишь вкус порывистого сладкого поцелуя на своих губах. Долгого и глубокого.       Ирен обхватила ладонями ее лицо, примкнув к ее губам, а потом запустила пальцы ей в волосы. Айва ощутила ее бедра у своих бедер, грудь, обтянутую черной рубашкой, у своей груди, обтянутую белой. А еще тот самый аромат сладких духов, пахнущих как потрескивавший костер посреди зимней стужи и самое лучшее из мгновений. Ирен целовала ее, проводила большим пальцем по ее лицу, прижимала к себе с той присущей ей нежностью, которая всегда так деликатно сочеталась со страстью — прямо как сладкая верхняя нота ее парфюма так гармонично обволакивала кислую нижнюю.       Мгновение это длилось, казалось, бесконечно и происходило в абсолютной тиши школьного коридора, который стал невольным свидетелем ее окончательного морального падения и невозврата. Священный девственный грааль науки, возводимый ею к божественному пантеону, был окончательно погребен под показательной демонстрацией ее истиной сущности, которая больше не могла прятаться где-то глубоко внутри и сейчас рвалась наружу с каждым поцелуем ее губ.       И еще одним.       И еще одним.       И еще один раз.       Айва признавалась в этом каждую секунду, и готова была теперь кричать об этом на каждом углу.       Она была окончательно и бесповоротно влюблена в Ирен Граере Вальенте. В эту наглую, скандальную, своенравную, беспринципную девушку, которой был закон не писан.       И она совершенно это не контролировала.       Спустя пару минут Ирен на секунду отстранилась. По ее лицу гуляла какая-то странная задумчивая дымка, и она подняла свои голубые глаза на девушку.       — Ты правда вдарила этой Нери потому что она сказала про меня какую-то гадость? — спросила она будто только сейчас об этом вспомнила.       Айва похлопала карими глазами, пытаясь соединить этот интимный момент и образ своей бывшей подруги в голове:       — Ну, в общем, если честно, да, — сказала она, облизывая языком верхнюю губу и вновь краснея.       Ирен проследила за ее движением, и в ее глазах поселился голод. Она вдруг ярко заулыбалась какому-то горшку на подоконнике, отворачивая лицо. Айва с удивлением подняла брови и тоже улыбнулась, пытаясь выискать ее взглядом.       Ее лучезарная улыбка и впрямь была лучшим из мгновений.       — Ты сейчас поощряешь насилие к моей бывшей лучшей подруге своей многословной улыбкой, ты вообще вкурсе?       Ирен попыталась перестать улыбаться, но у нее не получалось. Ее глаза, голодные, искрились ярким светом голубого озера.       — Ну разумеется, нет, — ответила она все с тем же выражением лица. А потом долго и протяжно посмотрела на Кармону.       — Что? — спросила та, пытаясь угадать о чем она думает. Потому что Вальенте все еще смотрела на нее с этим задумчивым, зачарованным выражением.       Но улыбка уже померкла на ее бледном лице, а взгляд стал другим: тяжелее, внимательнее, в нем появилась осязаемая решимость, от которой у Айвы перехватило горло. Они едва ли успели посмотреть друг другу в глаза, когда Вальенте вдохнула, будто хотела что-то сказать, но слова застряли где-то между ними — и уже не имели значения.       Потому что после этого она притянула ее к себе и поцеловала долгим, глубоким и жадным поцелуем, оставляя весь остальной мир гореть в огне. Мурашки поднялись на загривке.       Они на мгновение застыли — во времени и пространстве, движимые лишь дыханием и бликами солнца через окно. Стены коридора вдруг пропали, стали дальше и прозрачнее, пропадая под натикском поцелуя. Айва обвила ее руками вокруг шеи, притягивая ближе. Дыхание смешалось — короткое и сбивчивое, будто они делили один и тот же вдох. Пальцы нашли теплый участок кожи у шеи, где бился пульс, провели выше — к ушам, к мочке с тремя сережками. Ирен выдохнула обхватила ее талию двумя руками, прижимая к себе свою девушку еще ближе, будто хотела дышать ее существованием.       А между ног и под ребрами — разливалось это невыносимое напряжение, будто пружина, на которую давили и давили чем-то тяжелым так и ждала, чтобы вырваться из этого состояния. И это давление начало вырываться в движения, стало нетерпеливым, стало еще более жадным, жаждущим и голодным. Ирен почувствовала на свой нижней губе укус, а потом язык на своем языке. Она выдохнула и сдержала рвущийся стон, пока они обе пытались насытиться, признавая за собой право собственности, одновременно с этим понимая какого это —       Полностью заполонить мысли другого человека.       Ирен вдруг почему-то снова остановилась на долю секунды, высматривая что-то в ее карих глазах, а потом нашла ее губы вновь, и левая рука на ее спине спустилась чуть ниже.       А потом они вместе куда-то двинулись куда-то назад.       Шаг, скрип двери, и спина в белой рубашке ударилась о гладкую плитку женского туалета третьего этажа.       Чиркнула зажигалка.       — Кажется, ты не хотела осквернять это место жарким лесбийским поцелуем, — выдохнула ей в рот Айва, пока их срывающееся дыхание отскакивало эхом от стен.       — Я пыталась проявить уважение к твоим чувствам, но тогда мне придется полностью растоптать свои, — послышался хриплый голос Ирен, который накалил пружину до предела. Айва слегка ухмыльнулась, и внутренности сделали огромный кульбит при виде ее растрепанных волос и опухших губ.       — У тебя всегда было плохо с выдержкой, — чуть рассмеялась она ей в рот.       — Мне остановиться? — то ли взяла ее на слабо, то ли действительно забеспокоилась Вальенте.       Расстояние между ними увеличилось на пару миллиметров.       — Ни в коем случае.       И снова ее губы, и ее духи, и ее рука на талии. И Айва уже готова была жадно ответить взаимностью, но та вдруг опять отстранилась. Она едва различала настороженный, но на ниточке сдерживающийся взгляд.       «Да сколько можно?!»       — Уверена? — вдруг спросила Ирен. Кармона встретилась с ней глазами, и они обе поняли, о чем идет речь. Эта дикость в голубом взгляде просила то самое разрешение, которое станет пределом их невозврата.       «Господи, этот голос просто сводит меня с ума».       Секунды текли с обжигающей медленностью, а эти паузы стало просто невозможно терпеть.       — Хватит беречь мои чувства и доведи уже нас двоих до богохульства, — сказала Айва, и всего за долю секунды увидела, как что-то сорвалось с цепи.       Все пошло к чертям. И закрутилось в голове как в детской карусели.       Вот они сидят у пруда. И Айву всю распирает от раздражения вынужденности находиться с ней хотя бы даже на пяти метрах дистанции.       А прямо сейчас Ирен резко притягивает ее за затылок и жадно целует в губы, ловя носом воздух. Кармона проводит пальцами по этому бледному греческому профилю и дышит ее выдохами, снова сокращая миллиметры. А потом Ирен, которую она так ненавидела, которую едва ли терпела — вдруг прерывает их поцелуй снова, и Айва вдруг ощущает ее губы на своей шее, ненасытно целующие мягкую кожу, будто это все, что имело значение в ее жизни.       Твою гребаную мать.       Как ж она ее ненавидела…       И как же она ее сейчас до невозможности хотела.       Она зарывается пальцами в черные волосы, пока Ирен спускается ниже, целуя сгиб под ухом, потом еще ниже — артерию, и ключицу, и под ключицей, а потом возвращая одним лишь касанием языка эту дорожку вверх — вновь растягивая их поцелуй и заполоняя все пространство одной лишь собой. Руки Ирен прячутся на спине под рубашкой, проводят по гладкой коже вверх, и указательный палец правой руки вдруг ныряет под застежку бюстгальтера, заставляя каждый волос на теле подняться от предвосхищения…       Пружина сжимается, терпеть становиться сложнее. Айва обхватывает ее бедро коленом, прижимая стройную фигуру к своему телу, потому что желание ощущать ее всю становится запредельным.       Ирен ловит ее колено, сама прижимается ближе и скользит рукой вверх, пока ее губы вновь жадно проходятся по шее вниз, к ключицам. Спустя мгновение поцелуи уже становятся жадными укусами, а ее бледная рука сжимает ягодицу в клетчатых брюках.       Все внутри безудержно ноет.       А вот она сидит за столом, у нее напряжены брови и она спрашивает:       — Рассмотрение возможности, что ты замутишь с той девушкой?       Поцелуи Ирен спускаются все ниже, и Айва зарывается пальцами в ее черные волосы. Колено на ее бедре сжимается. Ладонь в волосах тоже.       Они смотрят друг на друга, и эта искрящаяся атмосфера флирта так и витает в воздухе.       — Этого вопроса нет на повестке.       Воздух становится таким густым, что ей почти нечем дышать. А на коже — еще один кусающий поцелуй прямо на границе пуговиц рубашки.       — Ну так что? — выжидающе смотрит на нее Ирен своими великолепными голубыми глазами в черной подводке. Их разделяет лишь стол, стул, пара бумаг и прорва предубеждений.       Бледные пальцы оттягивают мягкую застежку ее лифчика, выражая желание. Пружина между ног не выдерживает, а мир сужается лишь до губ на своем теле, до черных прядей сквозь ладони…       «Да расстегни ты его уже…»       — Не получится, — сказала она тогда и посмотрела ей прямо в глаза, чтобы набраться смелости сказать то, что она собиралась сказать, — Она не спрашивала у меня мой номер.       И пуговица белой рубашки расстегивается под ее пальцами. Потом еще одна. И еще. И ее губы оказываются прямо на ее груди. Ладонь проводит по мягкому животу вверх, пальцы скользят по ложбинке между грудей, пока рука на спине одновременно с этим не проводит вниз, заставляя Айву чувствовать себя полностью в ее власти. Кармона наклоняет голову, и видит, как Ирен целует ее — почти — голую грудь в белом бюстгальтере, с наслаждением проводя языком между грудей, а потом спускается к животу.       Затылок каштановых волос упирается в холодный зеленый кафель, пока осознание пытается осознать реальность проиходящего. Кармона зажимает рот тыльной стороной запястья, и из горла вырывается стон.             Да, это то, что ей было нужно. Это все, чего она хотела сейчас.       Она хотела ее.             Ирен спускается еще чуть ниже, и в этот момент на все помещение раздается звонок телефона. Левый карман клетчатых брюк начинает вибрировать прямо в тот момент, когда губы Вальенте оказываются чуть ниже ее ребер.       — Эта тетка из Администрации спалит нас нахрен… — только и вырывается у Айвы на выдохе мысль, отделившаяся от подсознания.       — Ты хочешь, чтобы я сейчас думала о ней? — прохрипела Вальенте, целуя кожу под ее ребрами и маленький шрам с левой стороны.       Айва посмотрела вниз, и в этот момент Ирен подняла на нее голубые глаза, когда ее губы приблизилось к застежке брюк. Они встретились взглядами. Ирен смотрела на нее снизу вверх, и зрачки затуманенного взгляда стали почти черными, будто та молила о каком-то еще одном разрешении…       Воздуха стало еще меньше.       Она сидела почти в миллиметре от пуговицы штанов.       Ожидание стало запредельным.       — Только посмей думать о ней, — сказала Айва, не оставляя место для возражений. Потом быстро вернула ее на ноги одним рывком, а затем — ловко поменяла их позициями и прижала Ирен к стене.       — Айва… — только и успела от неожиданности простонать та, когда ее губы накрыли рваным нетерпеливым поцелуем. Не отрываясь от нее, она нетерпеливо расстегнула первую пуговицу, вторую, третью — пальцы чуть дрожали от спешки. Ирен ответила резким, прерывистым вдохом, и в следующий миг Айва рывком стянула с неё рубашку, оставив ткань беспомощно болтаться на предплечьях. Кармона разорвала поцелуй и посмотрела перед собой, вдруг заставив время между ними остановиться.       Великолепная бледная мягкая грудь, всегда спрятанная под тканью свитера, темной рубашки и кожанки словно панцирь, часто и неровно вздымалась от возбуждения и была аккуратно оформлена в бюстгальтер с небольшим узором.       «Черный, ну конечно, я так и думала».       Серьги Ирен мерцали в тусклом свете ламп, кожа разгорелась румянцем, нюдовая помада размазалась по губам, а в голубых глазах бушевал настоящий ураган — смесь такой откровенной, почти опасной похоти и желания, что он засасывал их обеих без остатка. Они смотрели друг на друга, тяжело дыша, и в этой паузе вдруг остро почувствовали всю безнадёжность ситуации. Безвозвратную. Абсолютно неисправимую.       Всего лишь напарницы, да?       Всего лишь короткая заминка перед еще одним раундом.       Сама Айва стояла перед ней в белой, полностью расстегнутой рубашке с поднятым воротником. Такого же цвета бюстгальтер обрамлял ее небольшую, но невероятно изящную грудь. Ирен же, несмотря на болтающуюся на локтях ткань, чувствовала себя перед ней абсолютно голой. Она прижалась нагой спиной к холодной плитке, и этот контраст в температурах едва ли остудил огонь, пронизывающий ее до основания.       Потому что сейчас перед была не ее хорошая милая девушка, которая всегда производила впечатление воплощения невинности и самоконтроля. О, нет.       Сейчас ангел ее нравственности стремительно падал с небесного свода, потому что дикое, чисто желание, которое бушевало в ониксовых бликах ее глаз сделало из нее ту Айву Кармону, которая появлялось тогда, когда истинное и необузданное ядро ее сущности выходило наружу. Ту, кто приводил Ирен в восторженный трепет.       И эта сущность не имела ничего общего с образцовым эталоном прилежной хорошей девочки, которой та якобы была.       Айва подошла к ней медленно, не спеша, мучила ее этими секундами, этим потемневшим взглядом, который прожигал изнутри и изучал каждый отрезок ее кожи будто та была картой, которую она рассматривала на уроках географии. И когда она оказалась совсем близко, то напряжение стало запредельным. Ирен одной рукой схватила ее за подбородок и глубоко и необузданно впилась в нее поцелуем, притянув к себе. Голая кожа загорелась в тех местах, где они соприкоснулись, и каждый рваный вздох чувствовался голой поверхностью груди к другой.       Губы Кармоны скользнули к шее, а потом мочка уха почувствовала след ее языка, отчего та вздрогнула. Айва медленно провела кончиками пальцев по краю чёрного кружева, и Ирен невольно выгнулась навстречу этому прикосновению.       — Что ты со мной творишь… — вырвалось у нее, когда та спустилась ниже, к шее, а руки схватили ее за ягодицы в черных джинсах и притянули ближе к себе. Они целовались с умопомрачительным наслаждением, касаясь друг друга оголенными участками кожи, будто собирались остаться в этом женском туалете навечно.       Кармона оставила на ее шее, ключицах, губах еще один рваный поцелуй, вдыхая характерный аромат парфюма, а потом наклонилась к уху и тихо прошептала:       — Не больше, чем ты, когда входишь в любое помещение, и я больше не могу смотреть ни на кого, кроме тебя, — сказала она, и оттянула зубами кольцо у нее на ухе, задевая чувствительные участки нервных окончаний. Ирен едва ли не задохнулась от ощущений, а потом почувствовала, как руки Айвы спустились к застежке на ее джинсах.       Блять.       И стоило ей только дотронуться до пуговицы, когда в кармане ее собственных брюк вдруг… снова очень настойчиво зазвонил телефон, мигом возвращая их двоих в реальность.       — Гребаное дерьмо… — вырвалось у Ирен, а сразу за этим их оглушил школьный звонок с урока.       Наконец, они повернули в пролет с кабинетом Администрации. Мысли Айвы витали где-то очень далеко от обсуждения какой бы то ни было части проекта, и все, чего ей хотелось прямо сейчас — не сидеть и обсуждать нудные детали, а продолжить начатое в туалете. Больше ничего. Она буквально заставила себя усмирить пыл, застегнуть одежду и нацепить на свое лицо привычное будничное выражение, хотя все внутри полыхало ярким пожаром чистейшего сладострастия. Она просто не представляла, как собирается сидеть смирно следующий час.       Этот образ Ирен — открытый, беззащитный, и одновременно с этим — возбужденный и хищный, когда та стояла перед ней в одном бюстгальтере с вздымающейся грудью, а потом жадно прильнула к ее губам — так и маячил перед глазами словно наваждение и совершенно не хотел растворяться.       С тяжелым вздохом она оторвала глаза от объекта своих желаний, который сам бросал на нее недвусмысленные испепеляющие взгляды, — во избежание непоправимой ошибки и прошла мимо какой-то девушки лет двадцати-двадцати пяти, сидевшей у кабинета. Та копалась в телефоне, а рядом сидел маленький мальчик.       Айве даже стало слегка неудобно — вот, люди ждут, а они тем временем, там, в нескольких метрах за поворотом…       Она было постучалась в кабинет, все пытаясь усмирить краску на своем лице, но вдруг услышала это тихое и абсолютно поникшее:       — Рут, — произнесла Ирен, пока сидящая девушка какие-то секунды две пялила на нее серыми глазами с фиолетовыми стрелками. Айва повернулась, и тут же поверхностью кожи ощутила это невероятно тяжелое напряжение, которое вдруг опустилось на них троих.       Ей хватило половины секунды, чтобы понять: эти двое знакомы.       На несколько мгновений повисла тишина. Рут помотала головой с короткой черной стрижкой и разноцветными яркими прядями, и ее глаза впечатались в фигуру студентки перед ней. Нос у нее был проколот кольцом. Потом она медленно встала, и медленно подошла к ней. И даже с расстоянии двери Айва видела, как у этой Рут медленно перекатились желваки на лице.       — Ирен, — сказала — нет, перемолола через зубы девушка ее имя, — Какая неожиданная встреча. Не могу сказать, что радостная, потому что если бы за мной не наблюдал ребенок, я бы плюнула тебе в лицо, — сказала она абсолютно ровным голосом, который, однако был наполнен неописуемой яростью. — А хоть кто-то должен подавать ему хороший пример. И хоть какой-то пример, — сказала Рут, приблизившись к ней на столько близко, что между ними осталось пару миллиметров.       Айва судорожно проглотила слюну, наблюдая за ними и все стоя у двери. А потом мельком перевела глаза на школьника — тот хлопал глазами, ковыряясь в ногтях, которые все были запачканы чернилами. Как и вся его кофта.       — Что ты тут делаешь? — все так же глухо спросила Ирен. Цвет ее лица в этот момент напоминал гранит на кладбищенской плите.       — Как тебя это волнует — невесело усмехнулась Рут. — Что-то не видела твоей заботы последние полгода. Кстати, а как поживает Мануэль? У него все хорошо? — наивно-радостно спросила Рут, уперев в нее метающий молнии взгляд. — А про нас не волнуйся, правда. У нас все замечательно. Папа, правда, больше не встает с постели, а у Тони кроме меня не осталось никого, кто мог бы ходить школу, чтобы разбираться в его проделках, потому что у него начались вспышки неконтролируемой агрессии, — и она еще раз лучезарно улыбнулась, очевидно, мечтая врезать Ирен за что-то прямо здесь и сейчас.       Будто в подтверждение ее слов мальчик рядом шмыгнул носом, а Айва еще раз судорожно вздохнула вместе с ним в унисон.       Ей совсем все это не нравилось, и на смену игривому настроению, витавшему в воздухе еще минуту назад пришло едкое склизкое чувство, давившее на легкие. И прежде, чем кто-то еще что-то успел сказать, Айва отвлекла всеобщее внимание своим громким «ой!».       Дверь администрации открылась, ударив ее по плечу, и из проема показалась знакомая голова женщины.       — Господи Всемогущий, — воскликнула она неожиданности. — Никого не убила? — спросила женщина и, оценив ситуацию в коридоре, всплеснула руками, — О, сеньорита Кармона и сеньорита Вальенте, я уже думала вас сегодня не ждать. Вы опоздали на целый час!       Ирен с Айвой коротко переглянулись.       — Мы премного извиняемся, — проговорила последняя, потирая плечо. — У нас возникла проблема с… охраной на входе, которая потеряла мою напарницу в списках.       Ее навык в секунду находить отговорки различного рода казусам в последнее время достиг небывалых высот. Женщина лишь недовольно покачала головой:       — Ладно, но в следующий раз предупреждайте. Давайте, заходите. Думаю, успеем с этим закончить сегодня.       Ирен выскользнула из-под испепеляющего взгляда Рут и прошла за Айвой. Кабинет встретил их светлыми стенами и отсутствием свежего воздуха. Пока они присаживались на небольшой потрепанный офисный диван, женщина все еще стояла в проходе, разговаривая с сидящими:       — Антонио Тебас, верно? — Айву передернуло. — А вы? Хорошо, пройдите в кабинет А304, школьный психолог уже ожидает вас.       Кажется, Рут спросила у нее что-то, что нельзя было расслышать изнутри, но после этого работница Администрации вышла в коридор и прикрыла за собой дверь для, очевидно, персонального разговора.       Тишина кабинета окутала их с головой вместе с клацаньем клавиш со стороны работающего в углу секретаря, идиотскими секретами и тягучей вязкой недоговоренностью.       Айва мельком посмотрела в сторону Ирен, на лице которой было невероятно хмурое выражение. Однако объяснять что-либо она, казалось, снова не намеревалась. Одна, две, три — она даже не знала сколько конкретно сейчас монет упало на дно ее внутренней копилки, но легче от этого совершенно не стало.       Опять эта долбанная фамилия. И куча вопросов, которые тянулись вместе с ней и которых теперь стало еще больше и ни на один из которых Ирен не хотела что-либо пояснять.       Айва уперла глаза в стену перед собой. Потом посмотрела на пустующий рабочий стол. Потом на кружку с синей рыбой, стоящей на нем. Помяла костяшки пальцев.       Клавиши, клавши, клавиши. Delete, delete, delete.       Enter.       Время тянулось невероятно медленно.       «Нет, серьезно?!»       — Это твоя бывшая? — спросил Айва первое, что пришло ей в голову.       Клавиши на мгновение перестали стучать. Кажется, кто-то поправил очки. Вальенте мельком оглянулась на нее с очень странным выражением лица.       «Клянусь, если она сейчас снова увильнет от ответа, то я…»       — Нет.       Айва кивнула, когда монотонное клацанье возобновилось. В соседнем кабинете кто-то выругался, шурша бумагами. На глаза снова попалась кружка с рыбкой Дори из детского мультика.       Школьный психолог.       — Это моя однокурсница из Колледжа, — коротко подала голос Ирен, озвучив довольно очевидную вещь. — Я не нравлюсь ей в той же мере, в какой не нравлюсь почти всем остальным.       Айва закусила щеку и снова покачала головой.       — Не бери в голову, — снова сказала та. — Ничего особенного.       Айва перестала качать головой.       Женщина загремела ручкой двери, вновь появившись в кабинете и начала обсуждение их проекта. А Айва изо всех сил попыталась не брать в голову лишнее.              Неожиданно оказалось, что Ирен невероятно много знает о футболе и о своей футбольной команде.       Нет, понятное дело — она была Заместительницей Председателя, занималась общественной активностью и все такое, но даже Айва, которая занималась внеучебной деятельностью — а она невероятно много занималась внеучебной деятельностью, не знала и половины таких тонких внутренних наюансов о своей команде, которые знала Ирен о своей.       Конечно, тут все можно было списать на тот случай, когда школьная команда сместила ее с доски почета, и после этого она их всех взяла на карандаш, однако…       …это ее это почему-то покорежило.       Она даже не могла понять конкретно почему — может, потому что перед глазами почему-то начал маячить Рубен со своей этой фотографией, или просто этот эпизод в коридоре как-то повлиял на ее внутреннее равновесие — было неясно.       Но Ирен все говорила и говорила про эти матчи, про футбольную команду, про какие-то позиции и такие нюансы, которые ей в голову даже не приходили. А на нее все смотрела эта долбанная кружка с синей рыбой — пялила на нее своими круглыми глазами и весело улыбалась. За весь час Айва не сказала почти ни слова — школьная Администрация и так была достаточно наслышана о здешней школьной команде и знала всю их поднаготную, нужно было всего лишь уточнить пару организационных моментов.       И этот час дал ей очень много пищи для размышления, после которого она все-таки поняла.       То ли какой-то долбанный инстинкт соревновательности снова заиграл в ней, то ли все произошедшее так повлияло на ее внтуреннее сознание, то ли просто в этот момент эта копилка с моментками действительно оказалась переполненной и теперь звенела всеми этими монетками на столько оглушительно, что закладывало слух — она поняла, что что-то в этой ситуации нужно менять.       И менять срочно.       Потому что дальше делать вид, что вокруг ничего не происходит — она не могла.       И, как ни странно, — после странной ситуации в коридоре она еще действительно этого не осознавала до конца, и впрямь готова была закрыть на все глаза как и сказала Ирен. Однако ситуация с футболом, которая была совершенно незначительной по сравнению со всем этим и вообще была сущим ничем, основанной на ее собственных предрассудках — именно футбол стал последней каплей.       Именно этот самый последний малюсенький центик нащупал потолок этой копилки, которая оказалась неподъемной.       Ей надоели…       Нет.       Ее задолбали эти идиотские секреты.       Ирен была соткана из секретов. И ее начинало злить то, что она не знает почти ни один из них, когда остальные буквально играют ими в теннис у нее вокруг, а она бегает за этим мячиком в надежде поймать хотя бы один жалкий бросок.       Стоило им выйти из кабинета, все внутри нее скрутилось и прижалось к спине. Отчаянное желание что-то выяснить мешалось с огромным нежеланием поднимать неприятные для Ирен и них двоих темы, а еще — с желанием, чтобы Ирен сама рассказала хотя бы что-нибудь. Хотя бы малейшая подробность, даже самое маленькое пояснение к этому запутанному клубку тайн — и Айва была готова сколько угодно ждать того самого призрачного подходящего момента, который, возможно, никогда даже и не собирался наступать.       Но Ирен ничего не говорила. На ее лице играла привычная полуухмылка, которая говорила о том, что она, судя по всему, обдумывала только что обговоренные детали по поводу футбольного матча и все произошедшее до этого ее сейчас ничуть не волновало.       Случившееся между ними в туалете по ощущениям и вовсе осталось где-то в бесконечно далеком прошлом.       Они прошли лестничный пролет в полной тишине, когда Вальенте без задней мысли проговорила:       — А лихо они это придумали, согласна? Мне понравилась идея с драфтом, чтобы помешать наши команды и уравнять шансы.       — Ага, — упавше отозвалась Кармона, следуя за ней на отдалении.       — Это типа будет такой супер дружеский матч, чтобы объединить не только команды, но и фанбазы. Точно! — воскликнула она. — Фанбазы! Если наши будут играть в одной команде с вашими, то это будет абсолютный фурор среди фанатов, они точно захотят узнать что-то новое про новых сокомандников.       — Ага.       — И если это действительно так, то мы можем придумать, как дать им то, что они хотят! — продолжала увлеченно Ирен. — А если это действительно так, то все это точно должно перебить весь остальной новостной фон. Я точно должна сказать об этом Рубену, — чуть ли не с восхищением воскликнула она. «Рубену.» — даже если вся эта его история с инициативой Мариты в СтудСовете выкатит, это точно даст ему хоть какую-то фору. Накину дополнительный месяц отсрочки этому засранцу, пусть порадуется.       Айва едва ли удержалась от скрипа зубами.       — Вижу, ты просто в восторге от этой встречи, — все-таки проговорила она. Но Ирен, если и заметила кардинальную разницу в их настроениях, то не подала виду:       — Ну, врать не буду, мне правда понравилось, как она это все обрисовала, — сказала студентка, пожав с энтузиазмом плечами, пока они проходили еше один лестничный пролет. — Да и я слегка пошерила по вашим соцсетям, чтобы понять, что вообще представляет школьная команда. Они реально прикольные парни! — усмехнулась она, пока у Айвы непроизвольно дернулась бровь. — Но что более важно — они супер активные, а капитан даже успел накрутить себе приличную фанбазу в инсте. Черт, знаю, я сейчас говорю в точности как долбанная Марита, но с ними точно будет весело. Тем более работать!       И еще один лестничный пролет, после которого они оказались в одном из коридоров.       — Держу пари, — проговорила Кармона, смотря куда-то в сторону. — Ты еще не так отрывалась, когда училась в школе. Вся ваша футбольная команда наверняка бегала за тобой, предлагала понести портфель до дома и покупала сладости из автомата, — поскольку Вальенте шла впереди, то не увидела ее закатывающихся к потолку глаза на конце фразы.       Это, на самом деле, уже крутилось какое-то время в ее голове. Кроме того, что репутация Ирен сейчас оставляла желать лучшего — до этого она буквально правила всем учебным заведением и умудрилась охмурить двух самых завидных парней Колледжа. Третий, по счастливой случайности, был ее братом. Поэтому, было как пить дать ясно, что она пользовалась бешеной популярностью у противоположного пола, и если кого и можно было привести в типаж подросшей «бывшей королевы школы», то Ирен почти идеально подходила под него. Ну или хотя бы одной из ее подружек.       Ведь она действительно была сногсшибательно красива и точно знала что делать с мужским вниманием.       Что интересно, в полную противоположность Айве по части социализации.       — Да нет, — однако, пожала черноволосая девушка плечами. — Мои школьные годы были не такими веселыми, как у тебя. И уж точно не такими веселыми как у этих парней.       На секунду повисла пауза, во время которой Айва уперлась взглядом ей в спину. И сделала еще одну попытку.       Еще одну последнюю попытку.       — Правда? Почему?       Ирен пожала плечами:       — Да не знаю, как-то… — она вздохнула. — Как ты могла понять, у меня бывают проблемы с тем, чтобы устанавливать долгосрочные связи без того, чтобы кто-то не начинал быть мною недоволен.       Увы, здесь она попала в самое яблочко.       — Ну, кажется твои друзья… бывшие друзья из Колледжа тоже на тебя злятся. Неужели там было… — Айва пораскинула мозгами как бы аккуратно закончить эту фразу, — …что-то в этом же роде?       — Сложно сказать. Хотя, с Терезой я сначала хотела сохранить хорошие отношения хотя бы как-то. Но потом тоже поняла, что это не очень крутая идея, — вновь пожала она плечами и даже как-то поникла.       — Она злится на тебя из-за Рубена? — уловила Айва нить.       — Вроде того, — ответила та, рассматривая стены. А потом как-то очень тяжело вздохнула, будто вспоминая о чем-то тяжелом, — Но, скорее, мы официально прекратили общение по мой инициативе. Так будет проще.       — Она сделала что-то не то? — не сдавалась до последнего Кармона, отчаянно сверля край воротника на ее черной рубашке.       Тот самый край, у которого не так давно были ее губы.       — Вроде того, — снова ответила Ирен и беззаботно зацепила руки за спину, очевидно, отмахиваясь от плохих мыслей.       Добавить тут было просто нечего.       Они ещё прошли пару шагов, после чего Айва просто остановилась. Она не могла идти дальше: кто-то невидимый, но невероятно сильный сжал её сердце в кулаке и медленно, будто наслаждаясь, начал поворачивать его внутри груди. За всю свою жизнь она никогда не осознавала себя саму лучше чем в этот момент. И признание самой себе в этой осознанности звучало так:       Эта отстраненность ее просто убивала.       Эта короткая, но искрометная мысль, которая очень точно описывала все ее состояние сейчас, заставила ее остановиться и сказать это:       — Я так больше не могу.       Ирен остановилась и повернулась к ней. Кажется, к этому моменту только слепой бы не увидел выражение лица Айвы, которое было далеко от восхищения гениальным планом с футбольной командой.       — Чего не можешь? — спросила Вальенте, будто это не было очевидным.       Айва тяжело вздохнула, собирая последнюю выдержку.       — Я так больше не могу.       Они какое-то время ничего не говорили, просто обмениваясь взглядами, после чего Ирен сдалась. Она подошла ближе и взяла в свои руки ее лицо:       — Слушай, я понимаю, эта Рут тебя реально насторожила, но просто забей на нее, ладно? Она вообще не стоит внимания твоей чудесной головы.       Кармона смотрела в ее голубые глаза и отчаянно хотела ей верить. Даже больше, чем хотела забыть весь этот разговор и раствориться в ее ладонях.       Но так она больше не могла.       — Дело не в долбаной Рут, Ирен, — тихо сказала она, заставляя себя отстраниться от её рук. Ладонь наткнулась на холодную лестничную перегородку, и Айва оперлась на неё, будто это могло удержать её от падения. — В ней тоже есть, но… первоначальная проблема вообще не в ней.       Она глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри всё стягивается тугим узлом:       — Меня бесит, что я постоянно будто опаздываю, будто… я узнаю что-то важное про тебя только когда происходит какая-то жесть, и тут мне кто-то говорит — а, кстати, да, твоя девушка ассасин на службе у австралийских кенгуру и владеет древним искусством «Ин Хуй Пиз Да Ми На», как жаль что это знают почти все кроме тебя! Я не гребаная рыбка Дори с гребаной кружки! — воскликнула она и оценила свое объяснение происходящего где-то на четверку по десятибалльной шкале.       Ирен отстранилась:       — Чего? При чем тут вообще рыбка Дори?       — Да ни в чем! — отмахнулась та и провела рукой по волосам, судорожно вдыхая больше воздуха, — Само дело в том, что я не знаю о тебе буквально… ничего?! Ничего настоящего!       — Чего? Это невозможно. Айва, ты даже была у меня дома и даже познакомилась с моей мамой, — воскликнула Ирен.       — Которая узнала о том, что ты больше не встречаешься со своим бывшим парнем именно в тот момент, когда я пришла! — развела руками Кармона, но потом осекла себя. Эту тему она затрагивать не хотела, потому что могла понять нежелание Ирен делиться с матерью своей жизнью, хотя и находила ту гораздо более располагающую к разговорам, чем свою собственную. — Хотя я вообще не об этом, я о… — она еще раз глубоко вдохнула и посмотрела на нее, пытаясь донести суть. — Я не знала, что ты местная икона в борьбе с гомопропагандой, учитывая контекст, — она показательно обвела рассотояние между ними взглядом, — и что ты воообще рулишь тут половиной Колледжа. Все это мне почему-то рассказывали люди, которых я даже толком не знаю, понимаешь?       Ирен скрестила руки на груди, а ее губы сжались в тонкую линию:       — Хочешь сказать, это бы изменило твое отношение ко мне?       — Ты же понимаешь, что дело не в этом? — простонала Кармона. Все советы по отношениям, которые она давала своим друзьям сейчас казались ей просто жалкими. — Ирен, я даже про всю эту историю с тобой и Мануэлем и Рубеном узнала от этих куриц из Колледжа, имена которых едва ли помню. А не от тебя.       — Извини, что не хотела вываливать свою личную жизнь на всеобщее обозрение, — жёстко ответила Ирен. — Я не просила подружек Мариты копаться в моём прошлом. Это, блин, не их хреново дело.       — Значит, я тоже должна узнавать подробности твоей прошлой жизни от левых идиотов, а не от тебя самой?       — Я не это имела ввиду, — слегка сдала она назад. — И мы это уже проходили, если помнишь. Ты всегда можешь просто спросить, окей? Поинтересоваться самой, знаешь?       Они столкнулись взглядами. В воздухе повисло тяжёлое, почти осязаемое напряжение. Айва чувствовала, как сердце колотится о рёбра, как ладонь на перегородке начинает потеть. Она ждала. Не ответа — просто хоть какого-то знака, что Ирен готова открыть дверь, а не держать её на пороге.       Вдох-выход, Айва. Вдох-выдох.       — Что-ж, ладно, — сказала она. — Что у вас было с Мануэлем?       Вопрос, очевидно, застал ту врасплох, потому что она заморгала глазами.       — Ну, мы встречались раньше. Ты же знаешь. Все знают.       Она посмотрела на нее, ожидая продолжения. Но продолжения не последовало.       — И? — тихо подтолкнула Кармона.       — Что «и»?       — Ну, не знаю что, он сильно тебе нравился?       Ирен странно взглянула на неё, потом похлопала ресницами, словно вопрос был на иностранном языке.       — Ну… я не знаю, — она смущённо отвела взгляд к полу. — Нравился.       — В смысле «не знаю»?       Ирен мучительно выдохнула:       — Он мне нравился. Точка. Поэтому я стала с ним встречаться.       Снова повисла тишина.       — Почему?       — Что «почему»?       И тут все то, что копилось уже давно просто вылилось из нее гигантской лавиной:       — Почему он тебе нравится? Почему ты вообще стала с ним встречаться и как так вообще вышло? Тебе понравились его глаза, его костюм, его характер, его деньги, его… дом? Что было между вами, ты расстроена, ты страдаешь, ты счастлива, знакома ли ты с его друзьями, знал ли он, что ты по девушкам тоже, почему вы расстались?       — Ты хочешь, чтобы я расписала всю нашу историографию и приложила голографическую реконструкцию каждого поцелуя? Почему Мануэль вдруг стал каким-то мерилом?       — Потому что я спрашиваю о тебе, — упрямо сказала Кармона. — Я пытаюсь понять, что за человек стоит передо мной, что тебя цепляет, что отталкивает. А каждый раз, когда я подхожу к чем-то личному, ты закрываешься от меня. Я задаю вопрос про Мануэля уж точно не ради этого ублюдка. Я пытаюсь понять, почему ты не можешь говорить о своём прошлом.       — Я могу говорить о своем прошлом.       Как же ей было знакомо это желание доказать, что она чего-то может. Черт, они и правда были слеплены из одного теста, это просто взрывало мозг.       — Но ты не говоришь, — выдохнула Кармона. — Ты говоришь мне «спрашивай», но я же вижу, что ты не хочешь, чтобы я задавала вопросы, на которые тебе не хочется давать ответ.       — Слушай, — перебила ее Ирен. — Мои прошлые отношения — не то, что я хотела бы обсуждать прямо сейчас, потому что это мои прошлые, — они сделал паузу, — отношения, — и еще одну. — Я не хочу говорить о Мануэле, потому что если я начну — мне придётся объяснить кое-что ещё. Кое-что, что касается не только меня. И не тебя. И это… — она замялась, выбирая слова, — то, что я не готова вытаскивать наружу. Пока. Или, может, вообще никогда, потому что то, что я очень стараюсь сделать несколько последних месяцев — это просто начать с хоть какого-то чистого листа и просто заставить работать все это заново вокруг меня, понимаешь? Я очень пытаюсь, — повторила она. — Там все… сложно. И не очень красиво. И часто просто противно.       Айва медленно выдохнула. По крайней мере, это было честно. Хоть и неполно, но честно. Что-ж, хотя бы такое объяснение она могла вытерпеть и даже понять.       Пока.       — Хорошо. Тогда твоя подруга. Венера же, да?       — А что с ней?       — Это я хочу спросить. Что с ней? Ты знаешь про Нери буквально все, даже имя парня, который переспал с ней первой, и каждую подробность, как моя многолетняя дружба с ней рухнула. Но я не знаю про Венеру буквально… ничего, кроме того, что ее зовут Венера и ты на нее обижена? Она же была твоей лучшей подругой!       — Была. Это ключевое слово, как ты верно подметила пару дней назад. Но сейчас она не заслуживает и капли моего внимания и пытаюсь оставить ее в своем прошлом. Как и ты, кстати, со своей. Буквально то, что я усиленно пытаюсь сделать несколько последних дней — просто не видеть ее и не слышать ее.       Вдох-выдох. Ей не нравился этот разговор, но отступать она не собиралась.       — Хорошо, тогда поговорим об Оскаре, — еще более терпеливо сказала Айва. — Он точно должен быть какой-то постоянной измеримой константой.       — А он здесь за каким хреном? — осклабилась Ирен. — Он вообще никак к моей жизни не относится. Этот придурок имел немилость судьбы быть зачатым в одной матке со мной на год раньше, а потом вписывать мое имя в графу «братья и сестры» остальные двадцать два года, что еще тут надо знать?!       — Тогда о чём ты готова говорить?       — Да ни о чем! — выпалила она. — Я вообще не хочу говорить обо всем этом, это тебе это зачем-то надо! Если ты говоришь обо всем этом, это не значит, что я тоже хочу, для меня все эти люди не имеют никакого значения!       Айва почувствовала, как внутри всё сжалось в один тугой комок. Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как ладони становятся влажными, а в груди разливается странная смесь страха, упрямства, обиды — а еще какой-то нескончаемой нежности к своей девушке. Та стояла напротив нее, и Кармона кожей чувствовала, как внутри неё всё кипит — не от злости, а от какого-то острого, почти физического отчаяния.       Это было очень странное чувство.       Она вдохнула поглубже, пытаясь удержать голос от дрожи.       — Знаешь что, — сказала девушка, стараясь смотреть ей в лицо. — Я признаю, что не спец в отношениях. Я бы даже сказала, что я из корекционной группы, и у тебя, как я поняла из многочисленны слухов, опыта в этом раза в два если не в три раза больше моего. Это я признаю, — Ирен сильно напряглась, но ничего не сказала. — Но что я знаю точно — это то, что с человеком нужно быть честным и, блин, что я должна узнать о тебе чуточку больше. Точно не только то, что твоя мама пару дней назад узнала о расставании с Мануэлем, и что эта дурацко-афигенная полка с винами в твоем доме— реальная. Типа… эта романтическо-инфантильная фигня, когда ваши отношения работают, но вы по сути нифига не знаете друг о друге — это полный бред. Я не знаю ничего ни о твоей семье, ни о твоих друзьях, ни о твоем бывшем парне кроме их имен и что со всеми ними у тебя натянутые отношения. Как я могу встречаться с человеком, которого не знаю?!       Лицо Ирен вмиг осунулось:       — …То есть, ты думаешь о том, чтобы…       — Господи, нет! — пресекла ее Айва. Потом глубоко еще раз вздохнула и подошла к ней ближе и заглянула ей в лицо — так близко, что видела каждую ресницу, каждую тень под глазами. Ирен чуть расслабила плечи, но в голубых глазах всё ещё стоял напряжённый блеск. — Больше всего на свете я хочу узнать о тебе больше, вот что я хочу. Потому что я хочу понять тебя, я хочу помочь тебе — хотя бы тем, чем смогу. Так же, как и ты помогаешь мне и просто быть рядом. Но я не могу этого сделать, пока ты сама этого не хочешь.       Ирен сглотнула подступивший к горлу комок, смотря в ее прекрасные карие глаза. Та продолжала:       — Я понимаю, что о многом тебе непросто говорить, и я могу подождать. Не надо все, и что-то, конечно, является только твоим но… — к горлу тоже подкатил ком. — Но пока ты не хочешь делать этот шаг вперед, — она еще раз посмотрела на свою девушку — та, казалось, сейчас то ли расплачется, то ли рассердится, то ли закатит глаза — и постаралась сдержать себя сама, — это не заработает, понимаешь?       Они стояли друг напротив друга в этом школьном коридоре, и где-то вдалеке послышался свист свистка из спортивного зала, когда кто-то забил гол.       Ирен всё понимала. Конечно, понимала, о чем та говорит. Она долгое время надеялась, что все это не было таким критичным, и ей удалось как-то отвести внимание от этих исполинского размера проблем. Она просто хотела держать Айву подальше от всей этой грязи — от разборок, от старых ран, от того, кем она была внутри и что когда-то делала. Но сейчас, под этим взглядом, все оправдания звучали жалко даже в её собственной голове.       — Так когда ты сможешь сделать этот шаг вперед? — тихо спросила Айва.       — Я… — начала Ирен, а потом правда просто сорвалась у нее с языка, — …не знаю.       Они стояли и смотрели друг на друга еще секунду, пока, казалось, все внутри них рушилось до основания. А затем Айва медленно кивнула.        — Хорошо, — она сглотнула. — Дай знать, когда сможешь ответить на этот вопрос, — после чего заставила себя развернуться и уйти, чтобы не видеть выражения ее лица.       А та стояла и просто смотрела ей вслед.       Медленно понимая, что сейчас просто расплачется на месте.              Около года назад.       Особняк семьи Борджиа-Кастро. Комната Мануэля.       Они были не совсем трезвы, надо полагать, потому вообще мало осознавали происходящее. Ману где-то посеял свой пиджак по пути до своей комнаты, но потом просто забил. А когда пришел, обнаружил, что на его кипельно-белой рубашке сбоку расплывалось алое винное пятно. У Ирен глаза полезли на лоб, когда тот без зазрения совести просто взял — и снял ее. И теперь все это время лежал на кровати рядом с ней с голым торсом.       Да уж, алкоголь действовал на него просто невероятным образом.       Говорили они о многом, и разговор неожиданно дал ей понять, что она просто без понятия, как решать такое количество навалившихся проблем. Еще и Рубен был, очевидно, влюблен в нее, и она не знала, что с этим делать. Она очень не хотела обижать парня, но, надо признаться — его внимание ей слегка льстило, хотя она немного побаивалась прямолинейности в этом вопросе: уж очень теплые отношения у них сложились за несколько последних месяцев, чтобы променять это все на неловкость и отчуждение.       Свиду — Ману был последним человеком, который мог говорить по душам и который вообще мог ее выслушать. Она не знала, почему Мануэль был таким холодным, откровенно нелюдимым — если не считать тех связей, которые он завязывал из чистой выгоды или с теми людьми, которыми ему просто сильно откликались, но их было на столько мало, что пальцев одной руки хватило бы с избытком.       Однако сейчас между ними произошел самый близкий и откровенный разговор за все время, которое они знали друг друга.       Черт, потому что на самом деле правда была в том, что она чувствовала — они очень похожи внутренне. Свиду очень разные, но на деле — постоянно укрывающие каких-то своих внутренних демонов, которые не дают им нормально существовать, и потому постоянно вынуждены воевать в той войне, которая у всех навиду, но которую никто кроме них не видит.       Ей очень хотелось рассказать кому-нибудь то, что она рассказала ему сейчас. Хоть кому-нибудь. Она не знала, почему решила все это доверить именно ему, но подсознательно чувствовала — он ее поймет.       И не прогадала. Ведь то, как он раскрылся перед ней сейчас — не шло ни в какие ворота и рамки того, что она знала о нем раньше. Наверное, для любого другого разговора с более эмпатичным человеком этого было бы мало. Что и говорить! Они с Венерой могли разговаривать часами, и состоявшийся только что между ними диалог для них с Венерой был бы в лучшем случае аперитивом.       Но, несмотря на это, почему-то именно с Мануэлем она смогла копнуть глубже, не растрачиваясь по мелочам. Поэтому, несмотря на постоянное присутсвие Венеры в ее жизни в статусе лучше подруги — Венера знала об Ирен далеко не все: хотя бы о том, что Ирен нравились девушки та до сих пребывала в блаженном неведении, постоянно говорила об одних парнях и известных актерах, и даже, бывало, невзначай случайно отшучивала пару гомофобных шуток когда напивалась.       И, если быть совсем откровенной, у Вальенте было мало желания все это когда-нибудь менять.       Но Ману — другое дело. Кроме всех прочих ролей, которые парень занимал в ее жизни — все-таки, он был ей не просто родственной душой. Он был действительно чем-то большим.       Они какое-то время еще лежали на его кровати пока вино било в мозг.       Они оба осмысливали только что сказанное ею, и Ирен показалось, что он действительно глубоко над этим задумался.       — Тогда зачем ты согласилась с этим? — наконец, спросил он.       Ирен повернула к нему голову.       — А почему нет?       Он долго и протяжно посмотрели друг на друга. Взгляд у него был очень странный — такого взгляда Ирен у него ни разу не видела. Обычно всегда собранный и деловой, Мануэль излучал… чувства. Много чувств. Каких-то таких чувств, которые никто и никогда у него не видел.       Кроме нее.       Это будоражило.       «Неужели…»       В темной комнате послышалось шуршание его брюк, и стройный силуэт изменил положение, перекатившись на бок. Его лицо вдруг стало ближе, он наклонился, и она почувствовала «Хьюго Босс» в своих ноздрях снова.       И вкус вина на губах.       А его ладонь оказалась у нее над коленом, поднимаясь все выше.