God

Лейла в самом деле жаждала мести. После всего, что она пережила, после стольких лет в одиночестве, погруженная в мысли, а что если бы, что бесконечным потоком нагружали голову, туманя здравый смысл… Что, если бы он любил меня? Что, если бы он сделал меня королевой, а не простой наложницей? Что, если бы я не пошла в тот день на фестиваль, а дождалась Джур? Так много этих «что», из-за которых на глаза наворачивались слезы, которые все равно так и не пролились, потому что… Потому что Лейла устала плакать. Столько лет она рыдала в подушку, чтобы успокоить собственный разум, чтобы перестать думать и мечтать, потому что. Ну, серьёзно, кто она такая? О чем думала такая, как она, мечтая о прекрасном наследном принце с золотыми волосами и короной, сделанной будто для него? Лейла так сильно хочет заставить этого мужчину страдать. Он ведь унизил ее, шепча сладкие слова о том, как бы красиво ее кожа блестела в свете церковных фонарей, как бы волшебно в ее волосах смотрелась золотая корона чуть меньше, чем у короля. У короля, который стал бы навеки её. Даже слушая эти заверения, даже понимая, что это гнусная ложь, Лейла все равно улыбалась. Пыталась хотя бы самой себе сказать, что это правда. Лейла хотела, чтобы Зед Кроссман страдал так же, как и она. Чтобы он мучился, чтобы и его голову посещали мысли «а что, если бы я все же выбрал Лейлу, а не?» Лейла жаждала этого так сильно! — И твоё желание исполнится, дитя, — шепчет голос, почти тот же самый, который она слышала столько раз в своей голове, зовущий ее совершить непоправимое. Однако на этот раз голос чуть более хриплый, чуть более дрожащий от какого-то чувства, будь то возбуждение или страх, и Лейла быстро понимает, что он звучит в реальности. Она смотрит немигающим взглядом на зеркало, которое на самом деле — магической предмет, напитанный невиданной силой, бывший когда-то цельным куском камня, а сейчас имеющий вид тонкого, почти прозрачного стекла. Лейла с яростью думает, что разобьёт это стекло так же просто, как и Зед Кроссман разбил ее сердце. И он за это поплатится. В этом стекле-зеркале — очертания человека, чье лицо скрыто лишь тенью плаща, но Лейла видела это лицо, и она знает, кто этот человек. Или лучше сказать не человек, потому что Он являлся кем угодно, но не существом, которое обычно называют «людьми». Ведь в Нём не было ничего человеческого, пусть из него и текла красная кровь, а глаза источали вроде как любовь к миру. Пусть он и был в самом деле «человеком», вот только «человечность» Его — лишь физическая, не имеющая никаких связей с духовным. — До сих пор поверить не могу, что такого, как Вы, сделали Папой, — говорит в ответ Лейла, вспоминая лица детей (их вроде звали Ханна и Джек, но женщина ни в чем не может быть уверена наверняка), которых этот самый глава церкви в Могору продал на вечное рабство. Лейла не может сдержать усмешку. Папа лишь фыркает в ответ на ее недовольство. Думает наверняка о том, что те дети, ну, знаете, не нужны ему. Что они станут прекрасными пешками, которые так приятно будет выбросить. О да, будет так приятно смотреть на то, как они ломаются изнутри. И никто ведь их не спасет! Совсем никто… — Просто давай начинать ритуал, — прозвучал голос Папы, и Лейла честно признается себе, что вздрогнула от этого холодного голоса. Она презирала этого человека, что продался своим грехам, что свою веру, вроде высшую ценность, променял на какую-то блажь, на грех и уродство. Лейла прекрасно понимала, что после этого ритуала она больше никогда не свяжется по этому чудному зеркалу с этим мерзким человеком. Лейла моргнула, стараясь не смотреть в сторону человека, что подсказал ей способ найти свое счастье. Ведь месть — все, что ей надо, верно? Это ее истинное желание. Лейла встала прямо в центр давно нарисованной пятиконечной звёзды, которую ей приказал нарисовать Папа из прогнившей Церкви давным-давно. Она давно пропитана кровью неважных людей, которые все ещё живы. Лейла была не настолько сумасшедшей, чтобы убивать граждан, которых она когда-то хотела защищать. Лейла взяла в руки тот самый кинжал, который она совсем недавно прятала в письменном столе. В столе, где хранились письма для того человека. Женщины, если быть точнее. Письма всегда начинались одинаково: «Это все из-за тебя, Джур. Моя дорогая Джур». Однако Лейла не вспоминает все эти бессонные ночи, которые она провела, в беспамятстве дрожащей рукой выписывая буквы на листе дорогой бумаги. Лейла проводит кинжалом по своей руке, чтобы напитать рисунок ещё и своей кровью, кровью хозяина, человека (Лейла столько бы отдала, чтобы перестать быть темным эльфом!), который отдаст часть себя ради желания. — А теперь прочитай заклинание, — подсказывает Папа, человек, что предал свою страну, друзей, религию и даже самого себя. Возможно, Лейла ненавидела его именно из-за последнего. Однако она просто читает нараспев, и в ее черных глазах загорается ярость, потому что Зед Кроссман ее предал, своими золотыми волосами и добрыми голубыми глазами заманил, осквернил ее тело и душу… Хотя Лейла опять врёт: душу-то она осквернила давным-давно и без этого. Лейла думает, что должна была стать королевой. Правительницей людских душ… На ней так красиво смотрелась бы золотая корона! Лейла думает, пока читает заклинание, пока Папа вроде как незаметно смеётся, думая, что женщина не замечает… Что совсем скоро его план осуществится: что они, их организация получит игрушку, собственного шпиона во дворце. Но Лейла не глупа. Она сразу заподозрила что-то неладное, когда появился абсолютно незнакомый мужчина, предлагающий «исполнить желание за часть себя». Она сразу поняла, что из нее хотят вытащить душу. Чтобы она стала послушной и неважной. Они просто думали, что она человек. Что когда ее желание исполнится, они смогут не только использовать ее саму, но и убрать Зеда с доски политических фигур, поставив очередную пешку. Однако… В ней ещё оставалась часть «себя», которую можно было бы отдать, верно? Если она сможет отомстить тому ублюдку? Что ж, это того стоит. Однако всего на миг перед ее взглядом — все те же золотые кудри, все те же голубые глаза, которые она видит в кошмарах, когда Зед вырезал половину дворца вместе с слугами и своими сестрами, однако… Однако эти глаза и волосы — фальшивка, мираж, которому она обучила своего милого мальчика Беру почти сразу, как только тот научился говорить. Потому что таких, как он и она, не любили. Потому что темных эльфов убивали, вырезали и уничтожали. Их не любили даже обычные эльфы… Лейла вспоминает глаза и волосы, волосы и глаза, что несмотря на золото и небесную синь все равно оставались ее любимыми, потому что принадлежали не только Первому Принцу Альберу Кроссману или Великому Королю Зеду, но и просто ее возлюбленному и ее сыну. Лейла вспоминает своего сына, свою радость и отдушину, человека (она в самом деле отдала бы свое сердце и душу ради того, чтобы он был человеком), который заставлял ее жить. Просыпаться каждый день, вставать снова и снова, улыбаться даже когда Королева приходит к ней попить чай, рассказывая истории о третьем принце Гарольде и том, что Король снова позвал его к себе. С Альберу Зед никогда не проводил аудиенции. И от этого обидней вдвойне, и обида жжет грудную клетку и глаза, от непролитых слез так больно, что Лейла почти что задыхается. Однако «почти» не считается, поэтому Лейла продолжает дышать, несмотря на то, что по ее груди будто полоснули ножом, а потом влили вместо сердца раскаленный металл. Лейла не думает, что ей больно не потому, что не на ее голове сейчас золотая корона, а потому что её променяли на другую. Как это сделала Джур когда-то. Лейла не думает, что её обида детская, что можно отпустить и забыть. Потому что такое не прощают. Потому что подобное невозможно забыть. И такие, как Лейла, никогда не забудут. Они будут точить ножи, сжигать деревни и мосты, лишь бы ударить посильнее, лишь бы месть удалась. Лейла выдыхает последние строчки, и остаётся только мысленно назвать плату и вслух произнести желание. Лейла прекрасно помнит свое истинное желание, ведь сколько лет она повторяла заветные слова, которым осталось только быть произнесенными вслух! Она вспоминает все те дни, недели, месяцы и годы, которые она провела, сидя в одиночестве в роскошном дворце, который называли привилегией, который уже приписывали Королеве, будто бы Лейла даже не никто, а призрак. Существо, о котором даже упоминать не стоит, потому что не дай Бог услышит. Ее считали дикаркой, прибывшей с Юга, соблазнившей наследного принца, когда все было наоборот, и Лейла чувствует, как кинжал в руке дрожит, а слова застревают в горле от гнева. Она давно все решила. Она вонзает себе в плечо кинжал. «Я хочу, чтобы Зед Кроссман, человек, напоминающий Дьявола, заплатил за свои действия! И чтобы он страдал», — желание, что так давно хочет быть услышанным… До его осуществления всего пара секунд! Однако из ее уст вырывается совсем другое: — Я просто хочу, чтобы мой сын рос в безопасности. Папа кричит что-то о том, что она сошла с ума (Лейла хрипло смеётся, потому что это чистая правда). Перед глазами в последний раз мелькают голубые блики, напоминающие дождевые брызги, и женщина точным броском кидает в тонкое зеркало кинжал, обрывая единственную и последнюю ниточку, связывающую ее и «Руку». Лейла закрывает глаза, чувствуя незнакомый жар. {Я — Звезда Исцеления. Используйте меня с умом, госпожа} — и Лейла только тогда вспоминает, что можно дышать.