God

Спустя шесть месяцев (Кейл ровно шесть раз отрывал страницы календаря, пока не показался месяц с четко обведенной красным датой) Кейл мог сказать одно: он не был готов к этому дню. «Моя мама умерла», — шептал он на банкетах и в бальных залах, когда его спрашивали, почему он ходит такой угрюмый и в черном костюме. Кейл был уверен, что не будет плакать. Потому что это было необязательно. Потому что даже настоящий Кейл не позволил себе проронить слёз, успокаивая безутешного Дерута, когда до них дошли печальные новости: Джур Темз мертва! О, как Кейл страдал. Пусть он ясно и четко понимал, что плакать не нужно и, возможно даже, нельзя, но… Но он просто вспомнил похороны людей (тоже в закрытом гробу, потому что и здесь, и там хоронить было попросту нечего), что составляли для него целый мир. Кейл вспоминал свой сон, который он видел почти два года назад в этой же постели, на который он засыпает сегодня и проснется завтра, и осознание того, что Джур умерла также… Ох, это было слишком странно, чтобы казаться простым совпадением. Кейл не мог забыть цокот копыт, мерный скрип колес кареты, которые забыли смазать перед выходом. Ох, а куда его мать направлялась?.. Кейл так сильно хотел сдержать слезы, однако эти похороны, которые пробуждали опасные, кровавые воспоминания, осознание, что даже в другом мире ничего не меняется… Ох, возможно, именно смерть Джур сломала его. Сломала, как раздавила и оригинального Кейла Хенитьюза. Может, именно из-за таких совпадений, из-за схожести (Ли Су Хек и Чхве Джон Су улыбались с портретов так же мягко, как и Джур, свечи горели так же безжизненно ярко, а лица остальных отражали всю грусть мира), Кейл ненавидел свою жизнь. Обе жизни. Он так сильно не хотел плакать… Но он просто вспомнил похороны тех людей, что были ему важны, что представляли ценность гораздо большую, чем все бриллианты и золото во вселенной, и в другом мире, понимаете? И как Кейл (или лучше сказать «Ким Рок Су»?) мог не проронить хрустально чистых слёз? Это было тяжело для него: плакать, когда в душе — ураган, когда даже руки начинают дрожать в самом деле, а не из-за мыслей, что никогда не станут реальностью или же из-за злости на одного из друзей. О, как же Кейл страдал. Он так сильно желал покончить со всем этим, он так сильно хотел продолжить играть роль хорошего сына, потому что именно этого хотела от него Джур, но… Но как он мог придерживаться подобного сценария, утешать человека, ради которого его мать принесла себя в жертву? Несмотря на то, что Кейлу уже исполнилось девять, несмотря на то, что он уже мог считаться взрослым… Даже несмотря на холодную зиму, на скользкий лёд и несмазанные колеса, карета все равно перевернулась, упала в реку, разбив лёд, оставив после себя лишь осколки дерева и перевёрнутую туфельку, в которой поехала Джур в тот роковой день. Несмотря на то, что ему ментально было больше сорока, Кейл не мог перестать дрожать. Он так сильно ненавидел подобные моменты, когда Дерут ходил по замку, бледный, словно привидение, и неизменно рыдал на чердаке, куда повесили портрет его покойной жены, в надежде то ли почтить ее память, то ли вымолить прощения. Если честно, Кейл думал, что возможно, Дерут возьмёт себя в руки и, в отличие от содержания новеллы «Рождение героя», всё-таки займётся сыном, которому приходилось гораздо хуже. Потому что в отличие от новеллы, Кейл был привязан к матери сильнее (он не смеет отрицать, что и оригинальный Кейл обожал и боготворил свою мать, потому что не делать этого было кощунством, но…), потому что Ким Рок Су, застрявший в теле ребенка, не знал никого, кто смог бы назвать его по имени. В этом доме больше не осталось никого, кто знал бы его самую страшную тайну, что не сравнится с секретом первого принца! Однако Дерут показал себя с другой стороны: он, будто заколдованный, отказывался выходить из кабинета, работал днями и ночами на благо территории, ведь он оставался графом, что, разумеется, было важно… Но он также был и отцом, и как он мог забыть этот малюсенький нюанс?.. Дерут закрылся в кабинете и в себе, не заботясь о собственном ребенке. Кейлу, несмотря на собственную боль и ещё не зажившую, очередную рану, приходилось стучаться в закрытые двери отцовского кабинета, заставлять того есть и пить, в общем, Кейл заботился о Деруте, хотя все должно было быть наоборот. Кейл даже сам написал письмо от лица своего отца, приглашая в поместье Виолан… Кейл наблюдал за тем, как Виолан вытаскивает Дерута из депрессии, наблюдал за тем, как они сближаются, позабыв о нем, позабыв о Джур в том числе, и это было… Ох, он не обижался. Ему обидно не было (хотя в нем все равно поселилось это мерзкое чувство, будто у него отнимают то, что принадлежит ему или что было его очень долгое время), но… Но наблюдать за этим все равно было неприятно. Особенно вспоминая бессонные ночи, в которых Джур шептала тихое «Кейл», имея в виду не его, особенно вспоминая собственный сон, где Кейл (на этот раз настоящий, а не он, подделка и психопат, посмевший надеть костюм ребенка, надеясь на счастливое детство) был так счастлив, но в глазах которого все ещё были видны отголоски предыдущей боли, которую ничем не стереть… Ох, как Кейл Ким Рок Су смел надеяться?.. Можно подумать, его жизнь ничему его так и не научила! Ох, Кейл в самом деле не хотел думать о том, что Дерут забыл о нем легко. Он также не хотел думать о том, что Джур ни за что не будет винить своего мужа, нашедшего новую любовь за такой короткий срок (ни о какой любви и речи не шло, но Кейл прекрасно знал, чем все закончится). Кейла все ещё преследовали мысли, воспоминания, в которых Джур гладит его по голове, шепча тихое «Ким Рок Су» в моменты, когда никто другой не слышит, в которых Ли Су Хек кричит с кухни «идите есть», принося с собой запах свежесваренной лапши и специй. Кейл все ещё помнил отвратительный запах крови и смерти, которыми пропахла одежда его хенов (это было совершенно не так, но дайте ему возможность вообразить на единый миг!..). Кейл все ещё изредка дрожал, когда мысли резко посещали его голову. Кейл все ещё играл на публику, и это было сложно. Ох, он так ненавидел эти закулисные игры! И даже Рон с Бикросом, даже Теа и Монд, даже Тейлор и Беру не могли помочь ему. Со смерти Джур прошло уже две недели. Никто был не в силах ему помочь, потому что никто так и не узнал… Не только то, что Кейла больше не существовало… Просто… — Это так сложно… — Кейл прикрыл глаза, не смотря на Рона, и его плечи затряслись, как бывало всегда темными зимними вечерами перед камином. О, как это было сложно на самом деле: играть... Ох, и он совсем забыл предупредить: его плечи тряслись от смеха. — Он так и не догадался, верно же, Рон? — Кейл улыбнулся с заплаканными глазами, ведь слуги, которые наверняка продолжали докладывать о нем Деруту, вышли всего пару минут назад, а Кейл был не настолько глуп, чтобы не воспользоваться чужим незнанием. — Я уверен, что ваш план удался, Молодой Мастер, — поклонился в ответ Рон, чья улыбка напоминала улыбку его господина. Кейл иногда поражался своему дворецкому. Ведь тот тоже наверняка страдал в оригинале новеллы, особенно оставшись один на один с маленьким, неразумным ребенком, но теперь… Теперь он счастливо улыбался (разумеется, только рядом с Кейлом, когда знал, что никто их не видит), потому что его госпожа в порядке, а все остальные думают, что она мертва. Это было так весело — наблюдать за тем, как все эти люди, которые никогда прежде не интересовались ни им, ни Джур, теперь делали скорбные лица, настолько наигранные, что даже не имея Записи и огромного опыта в угадывании человеческих чувств, Кейл все равно распознал бы алчность и злобу в чужих глазах. И кому как не Рону, который нянчил Кейла с самого рождения, понимать его без слов и играть так правдоподобно, что и сам Кейл верил? О, если бы Рон не спрашивал иногда в тишине комнаты «как думаете, госпожа Джур добралась успешно?» или «возможно ли, что этот глупый дракон не взбесил госпожу?», Кейл наверняка решил бы, что ему самому приснился момент, когда он шептал матери и Эрухабену координаты Виллы Супер Камня. Конечно же, Кейл плакал в самом деле: он стал намного чувствительнее, став Кейлом и понимая, что никто никогда не скажет ему и слова против. Он плакал взаправду, но в его голове постоянно была мысль о том, что все, кто его окружают, так глупы и невежественны! И это было так весело, что иногда он прятал лицо в ладонях, но не от того, что не хотел показывать свое заплаканное лицо, а потому что у него расползалась эта чудовищная хитрая улыбка, похожая на оскал. О, не подумайте, что он плакал для отвлечения внимания… Ах, погодите-ка, именно поэтому он и плакал! Потому что даже ему все ещё казалось странным, что Кейл, любивший мать больше жизни, не плакал на ее похоронах. Да, это было странно, но Кейл был не настолько великодушен, чтобы давать людям, что в новелле «Рождение героя» обсуждали и презирали Кейла Хенитьюза за то, что тот был бесчувственным куском мяса без души, повод ненавидеть его. Он не позволит ублюдкам, подобным им, осквернить фамилию Хенитьюз и даже слово лишнее произнести.