Лезвие на коже.

      Перебирая тетради, я в сотый раз исправлял ошибки в этом столь кривом, неразборчивом почерке. Страницы тихонько шуршали в моих сухих стариковских руках, как летняя степь. В других обстоятельствах я был бы счастлив посидеть, пусть и несколько минут, в тишине, но сейчас эта тишина тревожила меня, как часто бывало в последние несколько лет. Я поражался тому, как мои ученики решали классные задачи. Тщеславие педагога, внушаемое им окружающим, само по себе было источником бед, это я понимал прекрасно. Но меня поражало другое, а именно невнимательность учеников. Я подозревал, что у них вообще нет никакого интереса к предмету, и уже тогда испытывал по отношению к ним презрение и жалость.       Постепенно я начал понимать, что, хотя они получают необходимое знание, они не умеют им пользоваться. На контрольных работах, которые я готовил для них, составляя сам, они смотрят на меня изумленными глазами, словно не верят тому, что видят. Некоторые из них не понимают неправильно поставленные задачи и получают двойки, хотя ни по одному предмету у них нет такой отметки. Я видел, что они не способны найти простейшего ответа даже на простейший вопрос. Это приводило меня в бешенство. Я часто грозил выгнать их из школы за неспособность решить самые простые арифметические примеры, иногда используя при этом мат. Конечно, мои угрозы никогда не выполнялись, и я чувствовал себя ничуть не лучше их. Мое раздражение росло, и, наконец, оно выплеснулось наружу. Разобиженный на весь мир, я пошел к директору и пожаловался на дурное поведение моих учеников. Он посмотрел на меня с сомнением и сказал: Ну, попробуйте объяснить им, как надо решать задачи. Думаю, они с удовольствием это сделают.       Проверяя тетрадь Армина, поставив удовлетворительную оценку по математике, я на всякий случай взглянул его домашние задания. К моему изумлению, всё было отлично, без помарок. Он в школе оказался на высоте. Арлерт был очень умён, хватая всё на лету. Но когда дело доходило до вычислений, к сожалению, некоторые его способности терялись, и он иногда приходил в полное отчаяние. Я помогал ему, потому что он был единственным учеником, который питал интерес к предмету, и был благодарен за поддержку. Надеясь, на то, что моя доча тоже будет проявлять такой же интерес, я записал её на дополнительные занятия, но это мало помогало. Обычно она получала от меня отличную оценку, но приходила ко мне после этого с полным равнодушием. Как назло, за лето мы почти не проводили времени вместе, и я всё больше тревожился. Мне было стыдно перед самим собой за то, что я так легко забываюсь, забывая, что её интересы лежат в совершенно другой области. Потом я вспомнил, что она говорила мне, что ходит заниматься в фитнес-зал. Мне было очень неловко, что я раньше не поинтересовался, что она делает. Из-за своего безразличия к чувствам других я потерял доверие Микасы. Да и что мне было делать, мужчине, тридцати восьми лет отроду? Я уверен, что она просто занимается, чтобы выглядеть спортивнее и это уже не моё дело.       Я встал со стула и направился на кухню, чтобы заварить себе чаю, но краем глаза заметил Микасу. Она была чем-то расстроена и всхлипывала. Повернувшись к ней, я почувствовал, что она дрожит. Что могло её так расстроить? Я сразу начал винить себя. Мы с ней редко говорили о личном, но у нас были разные взгляды на жизнь. Она не любила делиться мыслями, и даже наиболее откровенные свои мысли она обычно тщательно скрывала, стараясь, чтобы никто их не услышал. Сейчас, Микаса подошла ко мне, и я увидел, что она очень сильно всплакнула. Я молчал, догадываясь, что ей, возможно, нужна моя помощь. Обняв её за плечи, я сказал: «Успокойся, всё будет хорошо». Мои слова явно её расстроили. — Папа…папочка…он сказал… что всё это время я ему было неинтересна…он бросил меня. — Эрен? — Да. Он сказал, что я была ему не нужна.       Обида и гнев наполняли мою душу. Как он, Эрен Йегер, невыносимый подросток, которому я доверился и разрешил встречаться моей дочерью, мог так поступить? Какое он имел право говорить подобное? Можно даже не обращать внимания на то, что Эрен привык к плохому обращению и не всегда принимал его всерьёз, но говорить такое, после того, как я ему доверился! Я чувствовал гнев и также, чувствовал, что плохой отец. Зная, какой на самом деле Эрен, я не должен был позволять Микасе с ним встречаться, но я позволил, думая, что Микаса будет счастлива… И что я получил? Травмированную дочь и чувство вины. Чего можно было ожидать? Я был взрослым человеком, но как вспомню своё негодование и обиды… Словно на меня кегли уронили. Наверно, если бы это произошло в другой жизни, я бы больше гордился своей выдержкой и спокойным поведением. Но сейчас всё было иначе. — Пап… — прошептала Микаса, прижимая меня к себе и глядя на меня заплаканными глазами, — прости меня. Я не хотела. Я не хотела, чтобы ты… — Нет, тут не твоя вина. Ты не должна себя винить. Поверь мне, Микаса. Эрен всегда был… — я не смог произнести слов, которые хотел сказать. — Ты не виновата.       Микаса не решалась заговорить, и я успокаивающе накрыл её ладонь своей. Это было правильно, потому что нам совсем не о чём было говорить. Она просто крепко меня обняла, а я так же крепко поцеловал её в висок. И было тихо. Но когда я собрался отстраниться, она вдруг прошептала мне в ухо: — Пап, ты не сердишься? — Нет… — невнятно ответил я, пряча лицо. Снова целуя её, потому что видел — нужно как-то загладить свою вину. Микаса чуть слышно всхлипывала. Это было странно, но мне было её искренне жаль. Я осторожно погладил её волосы. От них пахло лимоном. Я несколько раз вдохнул этот запах. Потом на меня снизошло воспоминание — мои школьные годы. Вот бегу по улице, догоняя ребят, и в конце уже показываюсь из-за угла, когда они кричат, и всё это кажется смешным. Вдруг, в каком-то бессознательном порыве, я привлек её к себе. Ту, красивую девочку, в которую я влюбился сразу, как только увидел. Я не думал, что наши отношение дойдут до свадьбы. Ведь, ей бы вряд-ли бы понравился мальчишка, бегающий за ней с таким лицом, какое было у меня тогда — глупое. «Скромна, как мышь», — обычно говорил отец, в первый раз взглянув на неё. А мать была уверена, что если бы я её полюбил, то был бы самым счастливым человеком на свете. Если бы она была рядом сейчас… — Пап…можно я завтра не пойду в школу? — Конечно… Как скажешь, радость моя. — сказав я, как Микаса сразу улыбнулась, поблагодарив меня. Я, взглянув её глаза, понял, что хочу запомнить каждую чёрточку этого лица, чтобы никогда больше не выпускать из памяти. Хотя бы во сне. Теперь, при взгляде на неё, я не смог бы отпустить её так быстро. Я люблю её. Люблю свою дочь. Никогда не забуду ту минуту, как она появилась тогда в моей жизни… как я брал её на руки, кормил из соски… её глаза, смотрящие на меня с безграничной любовью. Я до сих пор слышу тихий шепот, которым она шепчет мне в ухо «папа». «Я так тебя люблю, папа», — и слёзы на моих щеках. Эта мысль, неожиданно возникшая во мне, была такой яркой, что я несколько секунд не мог ничего сказать. Я не знал, что ей сказать на это всегда замирал в молчании. Вспоминал её радость на лице, когда мы были в парке, когда были на аттракционах, на которые нам разрешали ходить каждый день. Как быстро. Я знал, что время течёт, и было трудно дождаться его окончания. Но сейчас оно тянулось медленно, и моя девочка, как бы усиливая этот момент, постоянно прижималась ко мне. К моему плечу, к руке. И я прижимал её сильнее, стараясь согреть и защитить, чувствуя как она плачет. Но, когда она стала подростком, то она начала отдаляться, ведь я часто был в раздражении и редко оставался с ней подолгу. Я терял её, пока она взрослела. А когда я начал думать о ней, словно о мёртвом существе, было уже слишком поздно. Моя девочка закрылась от меня, замкнулась на себе, стала самодостаточной и гордой, и это было болезненным. Мне было больно. Только сейчас я вдруг начал понимать, что было за то нежное чувство, которое я испытывал, когда держал её руку в своей. Это была отцовская любовь. Продолжение следует...