Лезвие на коже.

      Я ожидал, прислонившись лбом к тюремной решётке. Здесь было сыро, пахло плесенью и капустой Я принялся загибать пальцы, вспоминая по порядку все, что со мной происходило. Помню, я переживал уже несколько дней за то, что отец начал говорить, и пытался заранее решить мою зависимость. Он надеялся, что я буду контролировать своё поведение, исправляя ошибки путём правильного мышления. Это была бессмысленная трата времени — я мог бы и сам всё решить за минуту, просто расставив все точки над «i». Что именно следует исправить? В том, что я немного агрессивный? В том, что не осознаю последствий своих слов? В том, что могу навредить другим? Отец просил меня контролировать своё поведение, но я не знал как. Так что теперь я мог бы… Но к чему сейчас обманывать себя? Зачем пытаться решать проблемы? Зачем мне на самом деле это нужно? Не знаю. Может быть, просто чтобы ещё раз попытаться обмануть себя. Чтобы ещё раз опять попытаться вызвать внутри себя страх. Я решил посмотреть на свою жизнь с другой точки зрения. У меня было мало опыта в подобных вопросах.       Я вспомнил, как в 8 лет, далеко отошёл от безопасного места, где были мои родители, и на меня напала стая собак. Я ясно помнил это. Но я не понимал, что делать дальше. Они накинулись на меня и начали грызть мои ноги, но, к счастью, у меня были тогда джинсы, которые пострадали больше. Но почти полгода я пролежал в госпитале, и это время было для меня временем блужданий. Почему я не побежал тогда? Не знаю. Я просто не побежал. Что мне ещё оставалось? Я не пытался звать на помощь, ведь не надеялся ни на кого. С этих пор я стал осторожнее и ненавидел себя за трусость, но уже не мог ничего с собой поделать. И ещё, мои знакомые начали считать меня более агрессивным, чем следовало. Они стали считать меня чересчур агрессивным, когда я провоцировал с ними ссоры, — и я окончательно замкнулся в себе. Мне становилось всё труднее понимать, почему я так отзываюсь на любые слова, но с этим ничего нельзя было поделать, и эти перемены в себе в конце концов стали частью меня.       Рассуждая, я не заметил, как один из копов открыл камеру, приглашая меня выйти. Только, спустя минуту, я заметил мужчину, ждавшего меня в коридоре. Это был психотерапевт. Он был очень молод — ему было на вид около тридцати, — и выглядел неважно. Меня отвели в кабинет, в котором он, ни с того ни сего, стал расспрашивать меня о травматических переживаниях, которые меня мучили всё это время. — Вы, Эрен, выглядите так, словно только что пережили нечто ужасное. — Так и есть, я же одноклассника хотел убить. Я думал, что во мне есть нечто такое, что как бы включает в себе всю ненависть к людям, связанную с убийством. — Вы можете описать это? — Нет. Вы же сами понимаете, что это невозможно. Это ведь состояние ума. — Вы очень сдержанный человек. Ваши мысли так отрывочны. Но всё же расскажите мне о своих переживаниях.  — Зачем они вам? Чтобы вас с ума свести? — Меня не надо с ума сводить. Мне надо, чтобы вам стало легче. — Мне как-то легче стало после того, как я ушёл из школы. — Закрыли тему. — сказал психотерапевт и скрестил руки. — Все, о чём вы говорите, не имеет отношения к действительности. У вас были головные боли и шоковые состояния? Кажется, вы чего-то боитесь.       После того как он сказал это, я почувствовал себя немного обиженным. Тоскливый голос, изливающийся из его губ, был так мягок и предупредителен, что его слова можно было принять за сговор с пытливым испытующим взором. Вероятно, он был неплохой физиономист. Его мимика была профессиональной. Он делал тонкие нарезки на лице. Странный гипноз, не правда ли? Я мог поклясться, что он раздражён моим дерзким поведением. Мне стало неловко от этого. Как он догадался, что я чувствую себя не в своей тарелке? — Было. А что, заметно?       Я состроил смущённую гримасу. В самом деле, было заметно. Это бросилось ему в глаза. Я понял, что должен рассказать ему всё. Нужно было признаться, что от страха я чуть было не упал со стула. Думаю, он с самого начала был настроен на эту беседу, и ему не пришлось напрягать мозги. Его второй вопрос был данью вежливости: он сделал её скорее для меня, чем для себя. — И часто это случается с вами? — Как сказать. Только что я это пережил, и не раз. Но бывают и более серьёзные…       Он выразительно посмотрел на меня, а я не договорив, улыбнулся как можно простодушнее. Ситуация меня забавляла. У меня даже мелькнула мысль, что она специально создавалась для меня. И хотя он был почти уверен, что он контролирует ситуацию, в нём всё же было какое-то смутное беспокойство. — Вот мы подошли к первому странному случаю в вашей жизни. Как вы думаете, что вам помогло его предотвратить? Что вы почувствовали? — А что я почувствовал? — притворился я непонимающим. — Я вдруг ощутил головокружение. Такое чувство, будто кто-то стукнул меня по голове молотом. — У вас были чувства обеспокоенности, испуганности, смущения? Вас охватил ужас? — Нет. Я чувствовал лишь боль, а скорее дискомфорт. Я не чувствую остальные эмоции, когда мне плохо. — Вы ощущаете гнев? — Да, — ответил я не задумываясь. — Но обычно не сам гнев, а ту его разновидность, которая связана с чувством обиды. — Ну что ж. В таком случае ответьте на несколько вопросов. Вы чувствуете боль? — Ну конечно. А как же? Она же всегда была. — А испытываете ли вы страх? — Нет. Чего бояться? — А радость? — Нет. Только возбуждение. — А гордость? — Да, порой. Что тут стыдного? — А испытываете ли вы зависть? — Нет. Чего завидовать? — А бывает ли у вас чувство полной отстраненности от мира? — Пожалуй, бывает. Когда я не знаю, чего хочу. Но у меня всегда есть выбор, в каком направлении двигаться. — Ощущение симпатии или любви? — Ну… да, — ответил я осторожно, — но редко. Наверно, дело в том, что чаще всего я люблю не всех в этом мире, а лишь себя самого. Да и любовью назвать нельзя, ведь это желание. — А физическое желание у вас бывает? — Само собой. Как же без этого. К вечеру я обычно мас… — Я понял. Вы можете ощущать другие чувства, кроме гнева? — Сложно ответить. Например, я могу испытывать раздражение, желание, но не чувствую радости, грусти, зависти, страха. — Вы апатичный человек… — он будто бы хотел сказать совсем другое слово, но заменил на более мягкую форму.— Ладно. Спасибо за разговор. Приходите завтра утром, продолжим терапию.       Я давно оценил ситуацию и вжился в роль послушного мальчика. Я давно играю роль, либо плохого сына, либо опасного одноклассника. Мне нравится это, особенно, обвинять в чём-то людей. В следующий раз надо контролировать себя, чтобы не было свидетелей. Но, я неуравновешен, поэтому это так легко не получится. Я не пытаюсь измениться, я лишь играю в этой жизни. Я заметил, как доктор начал что-то писать и достал какие-то таблетки. Психотерапевт отложил этот листок, но я успел прочитать название «нейролептики». Я настроился враждебно, он хочет поставить диагноз и прописать эти таблетки.       Я вышел из кабинета вместе с полицейскими. Они не вели меня в камеру, а вели по коридору в другую комнату. В этой комнате сидел мой отец, который что-то говорил с копом. Я всегда знал, что отец не отправит меня в колонию, ведь, в какой-то степени я был чем-то ему дорог. Меня это всегда веселило. Скорее всего, меня приняли невменяемым, поэтому не захотели поднимать дело. Всё же, давно я не был в отделении полиции.       Отец немного поговорил с копами и, вскоре, я сел в машину. Мы поехали домой, но, мой родитель не спешил туда. Он заезжал в магазины, чтобы накупить продукты. Всю дорогу домой мы молчали. Я был не прочь, чтобы мы поболтали о всякой чепухе и о моём разговоре с этим психотерапевтом, но отец помалкивал. Через некоторое время он достал из своего внутреннего кармана продолговатый конверт, спрятав в своей сумке. Меня это заинтересовали. Я хотел узнать, что это такое, но отец не давал, кусаясь, как собака. Хмурясь, я отвернулся от него и посмотрел в окно. Мы подъезжали к дому. Он притормозил у дороги. Выйдя из машины, я увидел Армина, который сидел на скамейке. Сначала я не понимал, почему он здесь, но потом вспомнил, что он живёт в одном и том же доме, где и я. Пока я думал, Арлерт сразу подбежал ко мне, переживая. — Эрен, с тобой всё хорошо? Как ты? Ты не попадёшь в колонию? — Не бойся, Армин, не бойся. Меня признали невменяемым. — Что? Что ты такое говоришь? Как это, невменяемым? О, Боже мой… — бормотал он, с ужасом глядя на меня. — И тебе запретили учиться? — С каких пор? Ты сам думаешь о чём говоришь? — Извини… — Извини? Это всё? — Извини, что я заговорил об этом. Я не хотел. Я просто… Это такие ужасные вещи. Я хочу защитить тебя, Эрен. — Ой, мамочка нашлась, от Микасы научился? Мне не нравятся рабы.       Я оттолкнул его и пошёл домой, не пытаясь глядеть на своего отца, который уже давно скрылся за поворотом. Армин кинулся за мной, и я пошёл быстрей. — Эрен, я просто хочу быть хорошим другом. — Тогда помоги мне с уроками, а то башка раскалывается. — Как скажешь, Эрен. — ответил Армин, догоняя меня. Продолжение следует...