Мечты в округах Гауэра

Пока Гарри и Драко терпеливо стоят в очереди, небо затягивается ирисовыми облаками и наполняет воздух проблесками разряженного озона. Влажная духота делает одежду липкой, тяжелой и утомляющей, слишком откровенно прилегающей к телу. Драко всматривается в окружающие его пейзажи, фиксируя и укладывая где-то глубоко внутри небывалую для Британии яркость – после промозглого Лондона буйство красок бьёт в глаза и тревожит фоторецепторы. Одновременно это и смущает, и вызывает в сердце небывалый приступ удовольствия сродни первому полёту на метле и мешку карамельно-апельсиновых бомб, полученных в подарок разом. Надо сказать, что, по мнению Драко, Поттер не отдает должного почтения тому великолепию, что его окружает здесь каждый день. Он будто воспринимает всё это как должное, как само собой разумеющееся, как нечто, не заслуживающее трепетного восторга. Может быть, Гауэр и правда не так хорош, как кажется Драко, но он является истинным воплощением природной изящности, которой не нужны никакие оправдания и уж тем более подтверждения. Деревья здесь – пушистые, с густой географией веток – дышат жизнью, а их листья маслянистые, мягкие и шёлковые. Небо – не имеет краев, с какой точки на него ни посмотри, только знает себе разливаться во все стороны пеленой синевы. Местные жители – словно букашки, парящие на краю света в своём волшебном пузыре, вызывают на душе мирное созерцательное чувство. Здорово, наверное, быть причастным одним фактом своего существования к такому могуществу мироздания. Эта мысль кажется Драко очень прельщающей – быть причастным, частью простецкой системы, жизненно важным элементом, а не только лишь гостем, после ухода которого никто и не заметит, что что-то изменилось. И пусть малиновый кофе с перебором сладкий, а люди вокруг шумные, это всё равно кажется приятным и умиротворяющим. Странное дело, ведь Драко, в общем-то, не фанат столпотворений. Он и сам не знает, чего он фанат. Граница собственных хотелок с ходом времени стала размытой – карьера просто не оставила ему никакого выбора. И вот сейчас, безрадостно глядя с высоты своего опыта, Драко думает, что никто не должен подаваться в сферу моды, если хочет сохранить при себе здравый рассудок. Благо, что сам Драко такой осознанный и великолепный, и у него почти получается оставаться в порядке. Хотя можно ли довольствоваться этим «почти», когда дело касается тебя самого? Тучный администратор, отвечающий за продажу билетиков, вываливается из двери своей будки-кабинки, нарушая сложившийся уклад галдежа и воодушевления у собравшихся. Он поджигает сигарету прямо на входе и зычно объявляет: «Перерыв пять минут! Уберите женщин и детей, махорка фонит дай Бог!» Гарри усмехается и неоднозначно бурчит нечто вроде: «Я тоже отойду». Ему определенно нравится Гауэр, решает для себя Драко. Он бы хотел осесть в подобном месте. Пить кофе, когда твои ноги холодит послеобеденный ветерок, копаться в мастерской, раскладывая предметы искусства на молекулы, исследовать пляжи, загадочные растения и пастбища овец. По вечерам отдыхать в саду и взлетать на качелях вверх-вниз, а утром ворочаться в постели под яркими лучами солнца и слушать море из открытого окна. Хорошая была бы жизнь. Правильная. Не в пример той, которую он имеет сейчас. Может, в словах Блейза всё-таки есть здравое зерно? Ведь и правда, недолго ему осталось куролесить и сиять под вспышками колдокамер. И, если быть совсем уж честным, Малфой никогда не ощущал себя естественно в системе пафосных выпивох и возвышенной богемы. Этот путь был легким и подходящим, он даровал ему много важного и полезного, но он никогда не был верным. Никогда не удовлетворял его по-настоящему. Драко искренне считает, что у каждого человека есть какое-то особенное призвание. Не все находят его, но те, у кого получается, становятся настоящими счастливчиками. И он точно знает, что сверкать очаровательной мордашкой – не его призвание, что бы там ни плела ему Панси, ставшая счастливой матерью счастливого ребёнка. Своё призвание – щеголять в дорогих платьях, воспитывать дочь и собирать налоги с нерадивых бизнесменов – она нашла до смешного просто. Воздушный поток вырывает Драко из размышлений, распахивая края его рубашки. В нос ударяют ароматы жженой карамели, сорняковых цветов и прогорклого дыма от группки сочувствующих администратору курильщиков. Всё это так несуразно, не эстетично и по-настоящему. Так, как ему необходимо. Местные привычки и обычаи отличаются от того, к чему привык Драко, но он отчего-то уверен, что жить здесь было бы здорово – и до Лондона недалеко, если вдруг всё наскучит и захочется развеяться. Если он поселится здесь, то сможет безлимитно кататься на волнах, обсуждать со странноватыми соседями последние местные новости, слушать безумные теории Луны и подворовывать сигареты у Гарри. Конечно, тогда придётся мириться с его близким существованием, но этот факт почему-то совсем не огорчает Малфоя. Он бросает косой взгляд на виновника своих смазанных размышлений и застывает. На самом деле Гарри не делает ничего особенного. Он попросту стоит на месте и мирно беседует с администратором, но как он выглядит… Как что-то очень желанное и сладкое, хрустящее, изысканное, что хочется съесть одним укусом. Поттер самый настоящий болван – обладает такой недюжинной красотой и сам не подозревает об этом. Драко кривит губы, но знает, что это лишь попытка скрыть нечто сложное, чему не хочется давать название. Нечто такое, что он не хочет доставать на поверхность ни за какие лимонные карамельки. И вместе с тем это «сложное» хочется разворошить, измазаться в нём, утопнуть и оргазмично замереть с эйфорией на губах. Поттер не стоит того, чтобы Драко Малфой пялился на него во все глаза, но Драко по натуре любопытный, вдумчивый человек, не лишенный маленьких слабостей, и именно поэтому сейчас ему так трудно отвести взгляд. Кожа Гарри лоснится золотым блеском, играя оттенками мёда и масла. Его руки, спокойные сильные руки работящего человека, крепко держат сигарету за фильтр, маняще сгибаясь пальцами в костяшках. Его ноги стоят на разогретой земле уверенно, и сам он излучает уверенность – но не кичливую, не пафосную, а самую обыкновенную уверенность довольного своей жизнью человека. Его гнездо, то, что он называет волосами, растрёпано в какой-то абсолютно очаровательной манере, и пряди выглядят ухоженно. Если бы Драко не знал Гарри, то подумал бы, что тот чутко отслеживает модные тенденции – взять хотя бы ту же солёную укладку его локонов. Драко не следует пялиться, но он отбрасывает эти только мешающие сомнения и смотрит на колени Поттера и ниже – там вьются тёмные волоски, завершая образ Гарри уместной нотой мужественности. Про себя Драко решает называть его Нелепистый Аполлон. Он смотрит и смотрит, и уже некуда деться от восторга, как минимум эстетического. Правда, жар в области живота говорит о чём-то более конкретном, но Драко решает, что озаботится этим позже. Что уж таить, Гарри определенно его типаж. И как можно отказать себе и не смотреть на красивого мужчину, когда он так одуряюще близко? Скулы Драко краснеют, и он задиристо хмыкает, не желая чтить Поттера лишними почестями, – даже если он об этом и не догадывается. Драко отводит взгляд, удовлетворяя внутреннюю жадность, и натягивает на лицо отточенное выражение вежливой безмятежности. Оно всегда его спасает от опасностей, живущих на стыке «мысль-эмоция-чувство». И в этот раз тоже спасёт.

***

Пока Драко тихо-мирно залипает взглядом на группке туристов, Гарри весь изводится от томительного ожидания, зуда и першения в горле. Малфой одним своим присутствием приносит в Гауэр такие человечные вещи, как раздражение, нетерпение, нелепость и смущающую щекотку, которые душат и сжимают грудь. Гарри думает, что его тихая тёплая жизнь до появления Драко была им несправедливо недооценена, и вот теперь он весь терзается от одного факта, что Малфой так близко. Гарри знает это чувство, и градус его безнадежности только растет. Он украдкой пялится на Драко с его чёртовой королевской осанкой, с его руками-крыльями и волосами-жемчугом и хочет провалиться куда-нибудь далеко и надолго. Гарри знает, что сейчас не то время и место, чтобы чувствовать чувства, но сердцу так наплевать на эти огрехи. Глубоко вздохнув, Гарри бросает окурок в урну и возвращается на своё место, к Драко. Воздух становится ещё более тяжёлым и сырым. – Будет дождь. Слушай, мы можем вернуться сюда завтра. Подсолнухи не то чтобы офигеть как красивы под водой. Драко настороженно присматривается к группке кучкующихся канадцев и французов. – Вообще-то, синоптики обещали солнце весь день. Ну и, – Гарри мается на месте, перекочевывая с носков на пятки. – Короче, давай ты не будешь яриться, ладно? Последние солнечные лучи причудливо скользят по глазированным плиткам дорожек. Это кажется Гарри очаровательным и самую капельку печальным. С приездом Драко всё валится из рук и идёт не по плану. Взять хотя бы тот же дурацкий подгоревший омлет. Жизнь у Дурслей быстро научила Гарри, что продукты просто не имеют право подгорать – за этим немедленно последует голодный день. – Помолчи ты. Я пытаюсь понять, о чём они говорят. Они замышляют что-то против нас. Драко раздраженно кивает на особенно колоритного мужчину с длинной рыжей бородой. Гарри оценивающе смотрит на его гетры и прыскает. – Брось, обычные маглы. Они обожают здесь ошиваться. Для того Богом позабытого места как Гауэр «Подсолнуховое поле» и правда сияет в свете радостных возгласов туристов неоправданно часто. Какого-то ляда у них даже есть свои экскурсоводы, хотя Гарри, который бывал здесь десятки раз, так и не смог понять, для каких целей может понадобиться экскурсовод на таком отшибе. – Что ж, я поверю тебе на слово. Но если нас убьют и закопают в подсолнухах, ты сам будешь виноват, – Драко стряхивает невидимый сор со своих рукавов и подозрительно щурится. – А что? Так начинаются все детективы. Гарри еле сдерживается, чтобы не начать улыбаться во весь рот. Драко Малфой читает детективы. Совсем как обычный человек. Сочувствует героям, переживает сюжетные повороты, тревожится из-за преступлений, строит теории и догадки, а потом фыркает, когда они оказываются неверными. Сердце щемяще сжимается. Этот Драко Малфой самый лучший из всех существующих, определенно да. Драко буравит администратора чванливым взглядом и в нетерпении тарабанит пальцами по циферблату часов. – Ждать – невыносимо. – Я ведь сказал тебе, что нам необязательно здесь мучиться сегодня. Это не какая-то побывка. К тому же скоро будет дождь. Наконец группка туристов увлекается к узким тропинкам, ведущим в разные части поля, и Драко нетерпеливо хватает Гарри за руку. – Ни за что на свете я не уйду. К тому же, Поттер, ты ведь волшебник. Маленькие погодные чары ещё никто не отменял. Пошли. Пальцы Малфоя тянут Гарри вперёд, и он чувствует себя до гадского счастливым, словно озон уже напитал мозг веселящей эйфорией.

***

Группки туристов разбредаются в разные стороны. Гарри и Драко берут влево – подальше от основной массы, туда, где волнообразными линиями растут подсолнухи-гиганты. Они высокие, величавые, и, несмотря на простоту внешнего облика, вселяют чувство глубокого трепета. Гарри рассказывает Драко о них всё, что знает, не скупясь на детали, а тот, в свою очередь, щедро делится информацией о растениях в поместье, которыми Нарцисса всю жизнь занимается единолично. Гарри вспоминает о том, какие цветы тетя Петунья выращивала в своем скромном палисаднике, и описывает свои наблюдениями о цветах в саду Луны. Они бродят и бродят среди подсолнухов, не замечая ни времени, ни расстояния, и шутки сливаются воедино, образуя собой нечто тёплое, ослабляющее напряжение в груди. Драко думает, что есть нечто здоровое в том, чтобы просто обсуждать природу, прошлое, старых знакомых и виды кофе – и не беспокоиться о том, как Гарри отреагирует. Гауэр начинает казаться местом силы и честности, а его жители – и особенно Поттер – кем-то, с кем нет смысла притворяться. Здесь, в отдалении от сельской суеты, морского шума и уж тем более Лондона, Драко впервые за долгое время чувствует себя цельным. И все, чего ему хочется, это остаться на подсолнуховом поле вместе с Гарри навсегда.

***

Когда первые капли дождя проливаются с неба, Гарри складывает руки на груди а-ля «Вот, полюбуйся! Я оказался прав!» – Я же говорил тебе. Гарри хмурится в попытках оценить масштабы предстоящего дождя. Наколдовать магический зонтик не составило бы труда, но он за годы жизни в Гауэре привык справляться с такими мелочами собственными силами. К тому же, кто знает, какой безумец может составить им компанию в попытках укрыться от непогоды? Пока Гарри раздумывает, как лучше поступить, Драко ощупывает ряды семечек у одного особенно крупного соцветия. Он вымеряет рукой разницу своего роста и гиганта-подсолнуха, а затем разочарованно морщится. Видеть Драко таким увлеченным, в противовес тому, каким неприятным типом он был в Хогвартсе, до болезненного чудесно. Он непредсказуем, и именно этим так манит Гарри. В одну секунду Драко радостно фотографирует всё на свой колдоаппарат, в другую идет вперед спиной, дразнясь различными колкостями, а после сердито отмахивается и замыкается в себе, будто что-то вмиг ему портит настроение. Он странный человек, но его странности Гарри находит очаровательными, а не пришибленными, как у Кельвина, Мелиссы и Каюса. Гарри подходит ближе и останавливается буквально на расстоянии полуметра. – Чего ты тут возишься? Давай попробуем спрятаться от дождя. Ты сам не заметишь, как начнется ливень, и мы превратимся в облезлых голодранцев. Драко отрывается от своего занятия и поднимает голову, чтобы подставить каплям лицо. – Голодранцы… Поттер, ты как отчебучишь, – Драко криво улыбается и разворачивается. Он смотрит на Гарри так, словно хочет залезть ему в самую душу и хорошенько похозяйничать там. – Дождь то, дождь сё… Ну и что? Ты ведь волшебник, или забыл уже? Драко размыкает пальцы и выпускает пару огненных лепестков на землю. В небе грохочут первые раскаты грозы, и молния серебрится на небе причудливыми узорами. Дождь усиливается, и теперь льёт с особым усердием. Волосы Гарри мигом превращаются в груду сосулек, облепляя его голову нелепой шапкой. – Ты такой смешной идиот, – Драко вздыхает и мнётся, подбирая слова. – У тебя есть палочка? Гарри мотает головой, и его ноги будто пригвождаются к земле. Драко, растрёпанный, как воробей, тянет руку и снимает с его лица запотевшие очки. – Знаешь, иногда я думаю, что в словах Блейза что-то есть. Его рука ложится на плечо Гарри, хаотично двигаясь то вверх, то вниз, и сам Драко в такт покачивается на месте в своих высоких кедах. – И что же? – Гарри облизывает губы, едва дыша. Почему-то сейчас ему так страшно! Кажется, этот шаткий момент перемирия и покоя может разрушить даже неправильно произнесенная буква, не говоря уже о чём-то большем. А Гарри хочет… Постараться сохранить всё как можно дольше. Выцепить этого настоящего Драко из реальности и припечатать у себя в голове. Может быть, это так влияет кофе, духота и отсутствие сна, но Гарри явственно ощущает, как между ними искрится магия «того самого момента», которому нет названия. – «Дай себе возможность жить». Так он сказал мне вчера вечером. – О. – Вот ты даёшь себе жить, Гарри, правда? Выглядишь таким счастливым в этой своей деревне. И я тоже хочу попробовать. Драко скользит вперед и прижимается к Гарри грудью. Его рука любопытным движением очерчивает линию челюсти, а взгляд упрямо концентрируется на зелёных глазах напротив. Его близость душит, топит, сбивает с толку, и Гарри не за что ухватиться, нет ничего, что может стать якорем, одни только подсолнухи! Везде – сзади, слева, справа, а спереди только Драко и его сползшая полупрозрачная рубашка, прилизанные насмешливым дождем волосы и серые грозовые облака на небе. – Что ты делаешь? – задушено спрашивает Гарри, не зная, куда деть свои руки. – Даю себе возможность жить. Драко целует его, ладонями придерживая лицо. Его губы мягкие и уверенные, влекущие за собой в этот жаркий мятеж. Он движется настойчиво и в то же время робко, словно дает Гарри возможность отстраниться, чтобы сказать что-нибудь – или сбежать. Гарри хочет сбежать, аппарировать, с хлопком рассыпаться на частицы, но ещё больше он хочет целоваться, касаться и овладевать. Он отвечает, и его губы раскрываются, чтобы пропустить язык Драко. Гарри не может ни о чём думать, кроме того, что этот поцелуй мучителен, он сжимает его сердце так, что хочется хохотать и бежать, прыгать на месте, кусаться, и, может быть, даже пищать от ликования. Драко обнимает его за плечи, пуская руки бродить по спине, – там он гладит лопатки, напряженно сжимает плечи, чтобы в итоге завершить свое наступление в волосах. Поцелуй Драко голодный, нуждающийся, и Гарри никак не может им насытиться и удовлетвориться, ему хочется вылизать рот Драко изнутри и кусать, кусать, кусать, кусать, опустошая его, пока крови не останется в теле. – Ай! Больно вообще-то. Драко отрывается от его рта и возмущенно щурится. – Не кусайся так. Его глаза сверкают таким счастьем, что Гарри жмурится – не дай Бог принять на свой счёт, это будет слишком. Драко и так слишком. Его свежего лесного аромата, его горячего кадыка под ладонью, его смешливого возмущения на донышке глаз, в которое почти можно поверить. – Извини. Я… увлёкся, – Гарри осторожно проводит рукой по скуле напротив и мягко касается подушечками каштановых ресниц. – Я хочу тебя съесть. Гарри не знает, что обо всём этом думает Драко, – понравился ли ему поцелуй и что будет дальше, но ему плевать. Потому что адреналин вперемешку с обалдеванием порождают в голове только зудящую нужду – коснуться ещё немного. Пусть потом будет хоть конец света, сейчас он хочет ещё. Сто раз ещё, сотню, тысячу! – Ты можешь меня съесть, если хочешь, – Драко прикусывает губу и ухмыляется именно той ухмылкой, которую хочется стереть и превратить в просьбу. Он пару секунд смотрит на небо, словно о чем-то думает. И вот сейчас-то Гарри должен сказать что-то вразумительное, игривое, печальное… Но он не успевает. Потому что Драко с силой пихает его в грудь прямо в заросли подсолнухов и тепло произносит: – Но сначала я сам съем тебя, Нелепистый Аполлон. Его руки скользят к животу Гарри, под футболку, а губы касаются уха и шепчут: – Или ты не любишь уступать? Это явно не тот выбор, который Гарри может сделать в таком состоянии. Поэтому он решает послушаться совета Блейза и просто дать себе возможность жить, тем более его сердце всё равно проваливается куда-то в ноги, когда Драко касается губами его ключиц и оставляет там первый поцелуй.