Мечты в округах Гауэра

Спокойные тёмные волны приветствуют Гарри, холодом обдавая босые ноги. Он неспешно заходит в остывшую воду и обустраивает лодку, которая станет его тихим уголком боли на ближайшую ночь. Гарри оценивающе осматривает свою малышку и подкачивает сдувшиеся бока, а после проверяет топливо и устилает дно пледами. Можно, конечно, не заморачиваться и замерзнуть в океане до смерти, только вот кому от этого будет хорошо? Точно не Луне и Крошке, которые останутся совсем одни. Мысль о девочках, которые всегда верно ждут его дома в царстве одеял и подушек, несмотря на бури и катастрофы, согревает волной щемящей нежности. Гарри проглатывает вздох и достает палочку, накладывая на лодку целый комплекс чар, намеренно избегая стабилизирующих. По крайней мере, ему есть, куда возвращаться, даже если всё, чего он хочет, это уткнуться лицом в песчаное дно. Ночь тихая и безветренная, в самый раз для одиноких размышлений. Полумесяц отражается на ряби воды причудливыми бликами, а звезды приветливо подмигивают со своих далеких пристанищ. Гарри долгое время кружится на воде в попытках отыскать подходящее местечко и в итоге устраивается между скал, в маленькой безымянной бухте. Здесь хорошо, и никакие случайные рыбаки не смогут помешать ему предаваться унынию. Он ложится на дно лодки и какое-то время тратит на то, чтобы выровнять дыхание: только сейчас Гарри понимает, что последний час его сердце нервно тарахтело в груди, не переставая. Он достает сигареты и нелепо крутит их в пальцах. Те самые, с ментолом. Это будет длинная-длинная ночь. В общем-то, всё правильно. Так и должно было произойти. Драко уезжает, и с этим нужно смириться, потому что они не маленькие дети, и Гарри не может вцепиться ему в руку с криком: «Не уходи! Не оставляй меня! Только не сейчас, когда всё, что мне нужно, это ты», как бы ему этого не хотелось. Гарри прижимает ладонь ко лбу в попытках найти успокоительную прохладу для разгоряченной кожи. Он ведь всей душой ощущал угрозу, знал, что всё закончится именно так. Тогда почему же единственное, что он чувствует сейчас, это желание выпрыгнуть из собственного тела? Гарри хочет окунуться в солёную воду с головой – залить её в глаза, уши, нос, горло. Закашляться ею, плеваться, а потом дрожать на ветру, намеренно отвергая согревающие чары. Сделать хоть что-нибудь, чтобы тело отвлеклось от дурацких трепыханий в груди, которые сдавливают сердце всё сильнее и сильнее. Гарри облизывает губы и поддается дурацкому порыву. Он всегда носит с собой магловский плеер и регулярно пополняет его музыкальными новинками – просто на всякий случай, так он себе говорит. И вот шутка, этот случай настает именно сейчас. Он пару минут копошится, путаясь в проводах и кнопках, но в конце концов настраивает подходящую мелодию. Как известно, лучше всего сердце пережевывает свои чувства под музыку. Знать, что ты не одинок в своей боли, всегда легче, и Гарри с удовольствием погружается в мир чужого горя, чтобы вот так незаметно отыскать в нем что-то и для себя.

Возьми мое сердце и мою руку, Как океан принимает в себя грязные пески, И исцели. Возьми мои мысли и мою боль, Как пустая бутылка вбирает в себя дождь, И исцели. И скажи мне, что некоторые вещи не заканчиваются. И скажи, что некоторые вещи не заканчиваются.

Возможно, ему не следовало убегать из дома, словно он шальной взбесившийся подросток. Кто знает, может, сердцу было бы лучше, если бы сам он остался с Драко в их гнезде из одеял и подушек – в царстве страсти и нежности. Они могли бы лежать нога к ноге, путаясь в поцелуях и обещаниях. Тогда ему не пришлось бы предаваться здесь, в старой дурацкой лодке, бессилию и душевным мукам. Если бы он не сбежал. Только Гарри не такой, и он это знает. Он не хочет довольствоваться полумерами и не выносит жалости. Смотреть всю ночь в глаза Драко, серые и опечаленные, виноватые, что-то там обещающие, это худший из возможных вариантов. Поэтому лучше и вовсе не смотреть, не трогать, не качать робкую надежду в сердце. Лучше вообще его больше не видеть, чем слушать дурацкие обещания, которые Малфой может дать ему под пеленой ночи и огорчения, и никогда не захочет выполнять с наступлением утра. Гарри выпускает в воздух струю дыма и щерится от чувства обиды. Не должно быть так! Ни за что не должно. Это всё неправильно. Малфой обязан был подрать письмо в клочья, ему следовало вскочить, пойти за Гарри, взять его за руку и пообещать что-нибудь настоящее, ценное, сокровенное. После всех часов драгоценной близости, что были у них, разве можно так просто встать и уехать, словно ничего и не было? Разве можно сделать вид, что всё это морось, пепел, мелюзга, когда ещё вчера ваши души сплетались воедино, радостно восклицая: «Ура, это моё! Я нашел тебя!» Малфой мог сделать всё, чтобы сохранить это, если бы захотел. Но шутка в том, что это действительно Драко Малфой, а люди его типа так не делают. «Драко Малфои» не бегают по полям, не хихикают, не клянутся и уж тем более не отдают свои сердечки на ладонях. Что ж, вот и отлично. Пускай тогда Малфой уезжает и живёт свою счастливую пафосную жизнь в своём любимом Лондоне. Гарри не будет горевать. Нисколько.

***

На следующее утро Гарри так и не объявляется. Тело Драко ощущается разбитым и чувствительным после дурацкого сна в одежде, когда ты перетянут со всех сторон пластами ткани, словно какая-то ветчина. Гарри не возвращается и к завтраку, но Луна только рассеянно отмахивается и говорит, что не о чем переживать. Мол, такое уже случалось, и Гарри всегда в итоге возвращается – просто поздно. Поздно. Это слово зудит под кожей, вынуждая Драко нервно ёрзать от каждого звука, мало-мальски похожего на звук шагов. Поздно. Кофе горчит, и он даже вполовину не такой вкусный, как делает Гарри – с упругой шапкой кремовой пены и сладковатым сиропом на дне. Поздно. Блейз душевно обнимается с Луной, обещая заехать при первой же возможности. Драко хочет пообещать то же самое, но его губы словно обмазаны клеем, поэтому он ничего не говорит, только выдавливает из себя сухое: «Спасибо за приют». Поздно. Они стоят на пороге, закидывая уменьшенные магией сумки в карманы, но Гарри всё ещё нет. Его нет, совсем нет, нигде. Он не прячется в саду, не крадется среди грядок, не ползет под кустами цветов и даже не перепрыгивает лужи у забора. Поздно. Крошка трогательно трётся о ноги Драко, и её хвост оплетает его оголенную лодыжку, пушистой стрелой проникая в самое сердце. Поздно. Порт-ключ в виде старой пудреницы теплеет под пальцами Драко, когда сад озаряют полноценные солнечные лучи. Гарри появляется у калитки – весь взлохмаченный, взмыленный и помятый. Его глаза не искрятся зелёной хитринкой, а руки не тянутся в приветствии – они как плети свисают по бокам. Драко ничего не может сделать, потому что магия уже уносит его в Лондон, и несчастный взгляд Гарри лишь подтверждает, что теперь – поздно.

***

Лондон встречает Драко как обычно – хмарливо, безразлично, как жена, которая не ожидает от тебя ничего хорошего спустя тридцать лет брака. Лужи и пробирающая до костей сырость как бы кричат вслед: «Где тебя носило?», а кофе в любимом заведении растекается издевательскими молочными сердечками от красавчика-официанта, в спину шепча: «Но я – не он». Драко сразу же погружается в работу. Первым делом он приезжает домой и несколько часов куксится в ванной, жалея, проклиная и раздражаясь на самого себя. Итальянские зелья смывают загар, а вьетнамская косметика делает его волосы вновь похожими на шёлк из белого золота без чудаковатого выжженного солнцем песочного оттенка. Драко старается, как может старается привести себя в норму, в чувство, чтобы обнажить весь свой профессионализм, а не то, что от него осталось после этого проклятого отпуска. Он улыбается на вечеринке миссис Шауль, он пьёт дорогущее вино, которое должно его радовать и радовало всегда раньше, танцует с гостями, даёт пару комментариев прессе о своём отдыхе, умалчивая о самом главном и лишь обозначая детали – синеву моря и прекрасную возможность перезагрузки в отдалении от толпищ людей. Драко так сильно старается, сурово приказывая сердцу заглохнуть! Он вливается в темп, входит в колею, ровнёхонько шагает по канве своей привычной жизни. За съемками для «Шапки-невидимки» следует сет для журнала «Ворожба», а после – гала-мероприятие для сливок министерского общества. Он загружает себя работой, слепнет от вспышек колдокамер, ест любимые тар-тары из фарерского лосося и стейки стриплойн, пытаясь убедить себя, что вот она его жизнь – понятная и знакомая. Его любимая жизнь, которую он так осторожно строил и налаживал все эти годы. Но после Гауэра это кажется неправдой. Драко – истинный лжец, и он знает это, каждый день знает, когда волочится домой и в досаде стягивает свои новомодные шмотки, кидая их комьями на пол. Теперь здесь всё не так. Его не радуют деньги, любимая еда, алкоголь и флиртующие парни на вечеринках. Он к черту хочет послать злоебучие комплименты от заказчиков и репортеров вместе с их сальными подарками, которые они презентуют ему в попытках умаслить душу. Всё неправильно, криво, косо. Теперь Драко видит, что его квартира – это лишь музей для чванливого аристократа, а не уютное пристанище, которое можно именовать домом. И он каждый вечер сидит у камина, до зубной боли желая выбросить всё, что тут есть, к чертовой бабушке, Салазару и самому дьяволу в пекло.

***

Так проходит три месяца – в кружащих попытках обрести маломальский фундамент под ногами, который только и делает, что ускользает всё дальше и дальше с каждой секундой. Драко часто думает о словах Марты и всех, кого он повстречал в Гауэре. За счастье надо побороться. Время рассудит. Твоё тебя дождётся. Теперь, когда золотые пески видятся ему только во сне, он всё четче понимает, о чем говорила Марта. И, кажется, решение, назревавшее все эти месяцы в его сердце, может разорваться лепестками крови в любую секунду от одного только звука имени Гарри. Драко разливает ром по стаканам и несчастно жмурится. Где-то там есть Гарри. Что он делает сейчас? Готовит ужин или играет на своей гитаре, пробираясь хитросплетенными звуками кому-то другому в душу? Или он смотрит, как Луна дрессирует Крошку? Или качается на качелях и строит планы на завтрашний день? Это глупо, ужасно глупо, думает Драко. Они ни единого разочка не списались, как будто всё, что было между ними, можно вот так запросто стереть. Но винить здесь некого, потому что он сам мог бы сделать этот первый шаг – для начала неплохо было бы объясниться. Кто знает, может, Гарри бы понял его, дал ему время? В конце концов, они взрослые люди, и Поттер не может быть совсем придурком, чтобы требовать от него молниеносных решений. Драко успокаивает себя мыслями о том, что Гарри виноват сам, и нечего было сбегать тогда, будто Драко какой-то преступник или предатель. Он даже не дал ему слова вставить! Но это, конечно, даже в голове Драко звучит как очень слабая отговорка. Никто не мешал ему приехать через неделю и сделать то, что следовало – наброситься с поцелуями и словами: «Дай мне немного времени! Я всё улажу, решу, мне только нужно немного времени. Совсем чуть-чуть». Но теперь Драко знает, что уже поздно. Или почти поздно.

***

– Принцесса, привет! Драко фыркает себе под нос, заслышав голос Панси, и захватывает поднос с ведерком льда и дольками лайма, в случае чего собираясь отбиваться им, как щитом, от этой язвы на каблуках. Когда Драко заходит в гостиную, Блейз и Панси уже вовсю там хозяйничают – переставляют фигурки на камине, отпинывают его тапочки, в общем, ведут себя как настоящие невежи и варвары. – Я очень рад, что вы решили подзаработать пару галеонов уборкой, но я вызывал друзей, а не парочку неудачливых клинеров. Блейз раскатисто смеется и прижимает Драко к груди, тут же перекидывая его, как мячик, в тонкие объятия Панси. – Фу, Драко, ты стал ужасным сварливым стариком. Панси оценивающе осматривает Драко с ног до головы и закатывает глаза, впрочем, всё равно расцеловывая его в обе щёки своими вишневыми губами. – Я оставила Мелиссу с няней до завтра. Так что разливай свой ром поскорее, а то я жуть какая уставшая и могу начать кусаться. Они рассаживаются вокруг круглого столика из белоснежного камня, и Драко мастерски смешивает ром с лаймом и льдом для каждого. – Ну что, за встречу? – Блейз улыбчиво щурится и звонко ударяет своим стаканом. – За встречу. Какое-то время всё проходит как обычно – в рамках приличного. Никто не напивается, и они треплются об этой «взрослой» ерунде в виде акций, сплетен и новинок в сфере моды. Когда Драко чувствует себя почти расслабленным, Панси закидывает ногу на ногу и выдает: – Так, ладно нам обсуждать эти сказочки, есть темы и поинтереснее. Что там твой Поттер? Исстрадался весь, а ты и не спешишь к нему. Драко замирает на месте и только чудом успевает поставить стакан на стол, прежде чем он мог бы выпасть из его рук. – О чём это ты? Панси переглядывается с Блейзом и долгие полминуты кружит лёд в стакане, мучая Драко. Намеренно, между прочим! – Ну как это о чем? Были мы вчера с Блейзом у очаровашки Луны, уже, кстати, третий раз! А Поттер, видишь ли, не пожелал с нами веселиться. Только знает себе брынчать на гитаре и занимается своими закатками на зиму. Сердце Драко, прямо как во всех этих мелодраматичных книжках-фильмцах, ухает вниз, куда-то в пятки. Он медленно вдыхает и гневно уставляется на Блейза. – Что значит третий раз? Блейз разводит руками. – А что это может значить? Ты закрылся в своей норе, не пишешь, мы пересекаемся только на работе. Знаешь, если тебе нравится сидеть тут в затворничестве, я не обязан это поддерживать. Драко хочет наброситься на ёбаного Забини и снести его медвежью тушу на пол. Как он может оставаться таким спокойным, когда они говорят о Гарри, чёрт подери? – И вы были у Гарри? Какого хера, Блейз? – Я обещал Луне приезжать. – Хорошенькое дело. И что он? Блейз пожимает плечами и делает глоток. – Как это называла твоя матушка, он «в очаровательной в своём страдании печали». Каждое утро уходит на пляж и ошивается там до обеда. Драко встает с места и начинает лихорадочно метаться по комнате. – А ещё что? Что он говорит? Он спрашивал обо мне? – Вот ещё. Ты что, Поттера не знаешь? Стал бы он что спрашивать. Только уши навострит, а мы с Панси давай заливать, какой ты тут бедолага, покинутый всеми и одинокий, мучаешься и страдаешь. Драко выдыхает и опускается в кресло. Вот он – ключевой момент. Именно сейчас он должен сказать себе «да» или «нет». В голове проносятся картинки из видения у Сабрины, и Драко кивает сам себе.

***

Поздно – понятие растяжимое. Так Драко говорит себе за минуту до выхода. Он нервно постукивает пальцами по циферблату часов и косится на своё отражение в зеркале. На нём пальто в оттенке «Пыль», приглушенного синего оттенка шарф и самые обычные светлые джинсы. Он надеется, что выглядит не слишком вычурно, и вместе с тем ему безумно хочется, чтобы этот лоск, наведенный такими усилиями, был заметен и понятен глазу. Глупость, конечно! Какая разница, как выглядеть, когда собираешься нестись на встречу, на которой тебя даже не ждут. Но лучше выглядеть хорошо, это еще никому не мешало. Может быть, он сможет вымолить прощение, если ослепит Гарри своей красотой? Драко нервно хихикает и покрепче сжимает глиняную ложку, аппарируя прямо на пляж – туда, где они с Гарри впервые остались вдвоем.

***

Серое небо затянуто тучами и выливается на землю потоками холодного дождя. Драко озирается по сторонам, но пляж пуст, да и кто бы пришел сюда в такую погоду? Море гудит сердитыми волнами, с каждым потоком выбрасывая на песок свежую порцию водорослей. Песок от влаги посеревший, и всё вокруг внушает только чувство безнадеги и беспомощности. Драко клянет себя за непредусмотрительность касательно прогноза погоды, но выбора всё равно нет. Остается только надеяться, что Гарри и правда сумасшедший Ромео, и придет сюда сегодня, как делал все эти дни, если верить словам Блейза. Драко перевязывает пояс пальто потуже – буквально затягивает себя в путы ткани, и с кряхтением усаживается на камень, который Гарри облюбовал в первый день их встречи. Чёрт знает, сколько придется здесь сидеть, поэтому Драко решает, что маленький перекур не повредит его вышедшей из себя нервной системе. Он достает пачку сигарет с ментолом, тех самых, какая слезливость, и уныло поджигает одну. Он курит и думает обо всем, что они с Гарри успели пережить за ту маленькую неделю. По-хорошему, ему следует сосредоточиться на том, что он будет говорить, если Гарри всё-таки пожалует сюда в этот ненастный день, но все заготовленные слова кажутся теперь сущей бессмыслицей. Драко с улыбкой вспоминает их прогулки по местным полям, кудрявых овец, пастбища, простецких соседей, подсолнухи, рыбалку… Его живот обдает жаром, когда он особенно четко воскрешает в памяти влажный рот Гарри вокруг своего члена, и это так некстати… – Ты знаешь, что от них твой хуй не будет стоять? Драко резко оборачивается и видит перед собой Гарри. Самого что ни на есть настоящего! Он почти такой же, как и всегда – с золотистой кожей и роскошным волнисто-пушистым гнездом на голове, стоит здесь без зонта, весь мокрый, скрючившийся, в дурацкой куртке. – Ты правда такой больной, что приходишь сюда даже в дождь? Гарри пожимает плечами и присаживается рядом, уставляясь на разбушевавшиеся волны. – А я мог не прийти, когда Паркинсон прислала мне громовещатель в ночи? Требовала, чтобы я не разбивал тебе сердце? Верещала, что ты совсем слетел с катушек? Господи, как кто-то может терпеть эту ведьму с её-то голосом? Драко стыдливо прячет лицо в ладонях и пытается скрыть эту свою улыбку-ужас и улыбку-истерику. Панси, конечно, в своем репертуаре, но сейчас он слишком взвинчен, чтобы раздумывать о смертной каре, которую он обрушит на неё позже. – Извини. Я не знал, что она так поступит. Гарри фыркает и поворачивается к нему всем телом. Его твердые плечи, его острые скулы, его подбородок с ямочкой, его… Да боже, всё его, всё! Драко прикусывает губу чуть ли не до крови, потому что он не уверен, сколько ещё сможет держаться, пока не начнет умолять и клясться во всём, в чем можно и нельзя. – Зачем ты пришёл? – голос Гарри уставший, но в нём нет злости. Дождь стекает по его волосам, и очки покрываются капельками воды, слишком быстро, а ведь Драко ещё даже толком не успел посмотреть в глаза. Он замирает и осторожно, будто его сейчас могут проклясть, касается пальцами Гарриного плеча, чтобы поправить отворот куртки. – Примете меня обратно? Я… Соскучился по Крошке, Сабрине и твоему кофе. – И только? Лицо Гарри близко – слишком близко! Непозволительно. Нельзя, чтобы он был так близко, и его нельзя было поцеловать. Драко ведёт пальцем по ключице Гарри и неуверенно останавливается у кадыка. – И по тебе. Гарри шумно выдыхает и делает рывок вперед – или его делает Драко? В этом беспорядке, полном дождя, слипшихся волос и ветра ничего невозможно понять. Только губы, обветренные и жесткие, впиваются в рот Драко, и целуют, словно кричат, ревут и ярятся. Драко с писком дергается и обнимает руками Гарри за плечи, чтобы быть ещё ближе, потому что потом – неизвестность. Может быть, этот мужчина, всё ещё Гарри Поттер, убьёт его? Накажет? Утопит в море? Но какая разница, ведь сейчас он целует его! Так же, как целовал сотни раз до этого: с упоением, нуждой, как бы крича: «Не отпущу!» Его руки касаются ушей и задней стороны шеи, пробираются под пальто, обдавая холодом, и всё, что Драко может, это целовать в ответ, и задыхаться, плавиться, литься кровью в кровь Гарри, под его кожу и прямо в сердце. Гарри отрывается на секунду, чтобы яростным движением снять очки и сжать пальцами подбородок Драко. – Ты разбил мне сердце, когда уехал. – А ты мне, когда убежал. – Ты не писал мне! Ни разу не написал. Ни одного разочка! – И ты тоже. – Я боялся. – Так и я боялся! Эйфория шарахает, оглушает, и вот уже вокруг нет ни моря, ни пляжа, ничего. Потому что весь мир и всё, что имеет в нем значение, в ошалевших зеленых глазах напротив. – Оставайся, пожалуйста, оставайся. Зачем ты ушёл? Драко касается своим носом носа Гарри и мягко выдыхает: – Я ушёл, чтобы вернуться к тебе.