короткое замыкание

      Чонсон — инициатор и идейный вдохновитель их выхода в свет. Он напоминает об этом себе потом, когда просыпается наутро с убийственной головной болью и скребущей пустыней в горле, чтобы понимать, кого винить. Винить не только в жутком похмелье, но и во всём остальном. Только себя. Накануне вечером он до одури энергичный: мычит себе под нос все песни подряд, играющие на шаффле в спотифае, пока моется, умывается и собирается, перемещается по квартире вприпрыжку и пышет бесконечной радостью. Это резко контрастирует с Чонсоном до сегодняшней защиты проекта, с Чонсоном, который выползал из комнаты, только чтобы удовлетворить базовые физиологические потребности. С твердой "отлично" за плечами теперь он чувствует, будто от новообретённой лёгкости вот-вот взлетит до потолка. — Ну серьезно, Чонсон-а! — с порога тянет Хисын, показушно громко захлопывая за собой дверь. — Может, всё-таки в ресторане отметим? — Нет, — кричит в ответ с кухни Чонсон, гремя дверцами шкафов, доставая стопки, палочки для еды, соджу из холодильника и тарелку кимчи. Хисын подходит к столу, недовольно окидывая друга взглядом из-под нахмуренных бровей. Чонсон чувствует его на себе и, отставив посуду, поднимает на Хисына взгляд в ответ. Внутри словно щелкает переключателем, и Чонсон против воли сглатывает вязкую слюну, когда окидывает Хисына глазами. Его образ можно назвать избитым для похода в клуб: черные зауженные джинсы, тут и там прицепленные за карманы и шлёвки посеребренные цепочки, белая футболка и черная кожанка. Чонсон бы снисходительно улыбнулся, классика всегда в моде, но его не хватает даже на то, чтобы впустить в лёгкие воздух, не то что изобразить на лице адекватную эмоцию. Это та проблема, которую он привык откладывать в долгий ящик вот уже третий год. Проблема его гиперфиксации на красоте Хисына. На Хисыне. Проблема, которую он запихивает глубоко-глубоко в себя снова. — Засрёшь, — отрешённо кивает Чонсон на белую футболку. Хисын равнодушно пожимает плечами: — Не удивлюсь. Чонсон отводит взгляд, хватается за покрывшуюся конденсатом бутылку и разливает соджу по стопкам. Хисын всё ещё смотрит на него. И это то, что он любит делать постоянно: молчаливо наблюдает за каждым движением, примечая малейший тремор рук. — Вдвоём в клубе будет скучно, может всё-таки передумаешь, — старший снова подаёт голос, неожиданно медовый и сладкий, ластящийся. Только дурак не поймет, что Хисын пытается в этот момент применить все имеющиеся в арсенале навыки убеждения, только вот Чонсон непреклонен. — Я позвонил Ёнджуну-хёну, они с Бомгю-хёном подъедут туда к двенадцати, — Чонсон ставит точку и забивает последний гвоздь в крышку, и Хисын побежденно падает на стул с громким полустоном. — Айщ, Чонсон-а! Что на тебя нашло с этим клубом? Ты же не любитель. Это верно, Чонсон никогда не был в восторге от ночных клубов, если и ходил туда с друзьями, то с ленцой и лёгким налетом недовольства. Душная атмосфера трущихся друг о друга под неистово громкую музыку тел вытягивала из него что-то граничащее с отвращением. Позже это чувство тонуло в алкоголе, позволяя Чонсону расслабиться хоть чуть-чуть и немного отпустить себя. Но все эти разы с ним не было Хисына. Возможно, рядом с ним будет легче. Чонсон надеялся на это, когда решал, куда пойти отметить защиту важного для его учёбы проекта. Надеется и сейчас. — Хён, нам по двадцать лет, — вздыхает Чонсон, опускаясь на стул рядом и притягивая к себе стопку. — Мы должны пробовать такие вещи, пока молоды. — Мы никому ничего не должны, — поднимает брови Хисын и измученно вздыхает. — Ладно-ладно, как хочешь, это твой день, так что... Он поджимает губы, смешно округляет вдруг улыбающиеся глаза и с приятным звоном сталкивается своей стопкой со стопкой Чонсона. Пак усмехается и, повернувшись к другу полубоком и спрятав за ладонью стопку, опрокидывает в себя приятно холодящее горло соджу. Чонсон всё-таки продолжает уважать этого засранца. — Просто не обижайся, если я вдруг буду стоять посреди толпы и не понимать, какого чёрта я там делаю. — Мы это исправим, — деловито и со знанием дела кивает Чонсон, жуя кимчи, и наливает Хисыну. Ёнджун и Бомгю приезжают на добрых двадцать минут позже назначенного времени. Ни Хисын, ни Чонсон этому не удивляются, но на улице успевают замёрзнуть. Точнее, замерзает Хисын, потому что Чонсон додумывается надеть поверх своей рубашки что-то теплее кожанки и довольно кутается в пальто. В ожидании друзей они успевают познакомиться с двумя девушками, второкурсницами из женского университета Ихва, о чем они с гордостью сообщают им, после того как называют свои имена, которые Чонсон забывает через минуту. Девушки были инициаторами знакомства, хотели стрельнуть сигарет, но Чонсон с Хисыном совсем неважные курильщики. Знакомство же всё равно завязалось. Хисын пьяно улыбается, смеётся над их шутками, Чонсон улыбается отстранённо, выискивая глазами в толпе запаздывающих друзей. Хисын очарователен в таком состоянии: порозовевшие от холода щеки в тон недавно выкрашенным волосам, приклеенная к губам теплая улыбка, взгляд, полный участия в диалоге с собеседницами. Он старается ловить каждое слово, сказанное девушками, потому что понимает, что фокус его внимания сбит алкоголем, а он не хочет показаться невежливым. Он джентльмен, и Чонсон видит плоды его природного очарования. Пак мажет взглядом по их улыбающимся лицам и нервно поглядывает то на часы, то на толпу. — Пошли, хён, они уже тут, — Чонсон не рассчитывает силу и рывком тянет Хисына за запястье на себя, отчего тот чуть не заваливается на него. Но Ли, похоже, всё равно. Он неуклюже оборачивается к девушкам, пока Чонсон с нажимом бульдозера утягивает его в сторону, и кидает: — Увидимся внутри! Чонсон пробирается через столпившиеся у входа кучки людей навстречу машущим им друзьями, крепко вцепившись в Хисына, и выпускает запястье друга из рук, только когда они подходят к парням. — Накидались уже, да? — Ёнджун скорее констатирует, чем спрашивает, приобнимая друзей. Бомгю наваливается на них следом, сразу потянувшись к лицу Чонсона. Тот взвизгивает, шипит от того, как пальцы старшего впиваются ему в щеки и тянут их в стороны, и пытается уклониться, когда над ухом раздаётся пародия на ласковый аджумовский голос: "Чонсон-и наш отличник, Чонсон-и умница, умненький хороший мальчик". Звучный чмок прямо в ухо оглушает его на несколько секунд, и Чонсон закатывает глаза, повисая на руках у друзей, забывая под их смех о взорвавшемся в нем пару минут назад остром чувстве собственничества. В клубе жарко и многолюдно. Чонсон почти моментально чувствует, как горло сковывает и вдох проходит в лёгкие с ощутимым сопротивлением. Такое с ним случается редко, толпа — не то, чего Чонсон боится в жизни, но сегодня особый день, и Пак впервые за долгое время чувствует лёгкий прилив паники. Он позволяет увести себя вглубь толпы, думает, что это давящее чувство пройдет, но этого не происходит. Кто-то нечаянно толкает его в плечо, ещё кто-то сбоку наступает на ногу. Чонсон почти шипит, как обозлившийся кот. Хисын поворачивается к нему, подняв в удивлении бровь, он уже в шаге от того, чтобы начать танцевать, и теперь тот, кто больше всего отпирался и настаивал на том, чтобы пойти в другое место, начинает наслаждаться вечером больше, чем сам инициатор этой вылазки. Чонсон ловит их друзей боковым зрением: ни у Ёнджуна, ни у Бомгю не возникает никаких проблем и внепланового изменения в настроении. Бомгю прыгает под музыку, ухватившись за старшего, что-то крича ему в ухо. Ёнджун улыбается, хоть и делает вид, что пытается младшего от себя отстранить. У них всё хорошо. Чонсон вздыхает, хватает удивленного Хисына за плечи и слегка приподнимается на носочки, чтобы приблизиться к его уху. Ли как-никак выше. — Я пойду выпью. Тебе купить что-нибудь? — Чонсон пытается перекричать музыку и почти прикасается губами к уху Хисына, хотя в такой близости почти что нет необходимости, Хисын бы услышал и так. Но Чонсон всё ещё слаб. — Нет, мне пока хватит. Чонсон неохотно разлепляет пальцы, отрывает их от хисыновых плеч и отстраняется, сталкиваясь со старшим взглядом. Хисын смотрит на него в ответ и улыбается тепло-тепло, так, что у Чонсона спирает дыхание, хотя ему и так почти нечем дышать. Хисын нереальный. Блики света танцуют в его розовых волосах, целуют лицо, скатываются вниз по шее за ворот футболки. Чонсон хочет вдруг оказаться гребанным прожектором, чтобы вот такое же вытворять. — Я пойду, — шепчет он одними губами, зная, что останется неуслышанным, машет головой, на мгновение зажмурив глаза, и уходит в противоположную сторону к бару. Когда Чонсон доходит до столпотворения всех жаждущих алкоголя, он осознаёт, что дышит настолько часто, будто пробежал марафон. Если бы не макияж, он бы начал тереть себе лицо, чтобы содрать это наваждение. Сегодня действительно что-то пошло не так. Возможно, это случилось после тех подошедших к ним девушек. Чонсон успел забыть каким притягательным бывает Хисын в глазах противоположного пола. Да и не только противоположного. Забыл, что Хисын свободен, не в отношениях и может найти здесь кого-нибудь если не на долгосрочную перспективу, то на краткосрочную, хоть это и не в морали старшего. Он успевает настолько погрузиться в мысли, что не сразу понимает, как прямо перед ним оказывается одна из тех девушек, с которыми они с Хисыном случайно познакомились перед входом в клуб. Она хватает его за плечи, совсем как Чонсон схватил Хисына минуту назад, и заглядывает ему в лицо, находясь почти непозволительно близко. На её лице небольшая паника, и Пак от неожиданности дёргается назад. — Не хочешь угостить меня выпивкой? Чонсон чуть было открывает рот, чтобы возмутиться вслух, сказать, что она что-то немножко попутала, но в её глазах не только паника, но и намёк, который Пак чудом высматривает. Её взгляд мечется между его лицом и между чем-то или кем-то за его спиной, и Чонсон чувствует себя гением, когда понимает всё без слов. — Не вопрос, — кивает он и закрывает её собой, после чего кидает взгляд за своё плечо. Чуть поодаль, смотря прямо на них, стоит парень, но недолго: что-то бурчит под нос, отворачивается и уходит в противоположную сторону, когда перехватывает взгляд Чонсона. Девушка за ним шумно выдыхает и отпускает плечи Пака. — Вот же пристал, ахренеть, — драматично приложив ладонь к груди, она нервно смеётся и слегка кланяется. — Спасибо за догадливость. Обычно парни тупят в такие моменты. Да и в любые тоже. Чонсон неверяще усмехается, приподнимая бровь. Его нежное хрупкое мужское самолюбие задевается, хоть он и согласен со словами девушки. Как бишь её? Минджи? Минджон? — Так купишь мне коктейль? — спрашивает она, нагло ухмыляясь. — Молочный подойдёт, подруга? — парирует он, и девушка поднимает большие пальцы вверх. — Я не любительница алкоголя, так что если коктейль молочный и если ты не собираешься меня кадрить, мы очень быстро подружимся. Чонсон хмыкает, расслабляется и мысленно втягивает свои иголки-колючки обратно, потому что девушка успевает завоевать его расположение. — Значит, друзья, — Чонсон выставляет ладонь, которую девушка с важным видом пожимает. Чудом найдя место прямо за барной стойкой, они садятся рядом, и Чонсон заказывает им напитки: для Минджон безалкогольную пина коладу и для себя две стопки текилы. — Где своего друга потерял? — спрашивает девушка, пока они ждут свои заказы. — На танцполе. А ты где свою подругу? — Там же. Танцует с каким-то парнем, наверное, тоже хочет пина коладу, — Минджон не удерживается от тяжелого вздоха и кидает взгляд на танцующую позади них толпу. Чонсон вздрагивает, когда её рука вдруг хватает его за запястье. — А как к тебе обращаться вообще? Ты какого года? — Чонсон, две тысячи второго, — спокойно отвечает Пак, разлепляя её пальцы, впившиеся ему в руку. Она чем-то отдалённо напоминает ему Бомгю, и он пока не может решить хорошо это или нет. — Минджон, две тысячи первого, — охает девушка. — Это я тебя должна угощать, получается, раз ты мой донсэн. — Ценю рвение, но не надо. Не обеднею, если угощу наглую нуну, с которой знаком от силы две минуты. Минджон усмехается и хватается за поставленный перед ней бокал, припадая губами к трубочке. Сделав глоток, девушка громко мычит и закатывает глаза. — Я хочу питаться только кокосами и пить пина коладу всю свою оставшуюся жизнь. — Не могу сказать того же о текиле, — хмурится Чонсон, держа стопку кончиками пальцев с таким отвращением, будто эта текила лично нанесла оскорбление ему и всей его семье. Ему никогда не были по вкусу крепкие напитки, он всегда отдавал предпочтение чему-нибудь сладкому и лёгкому, но сейчас ситуация требовала кардинальных и решительных мер. Чонсон вспоминает, что говорил Тэхён: выпустить одним рывком весь воздух из лёгких, опрокинуть залпом стопку, выдохнуть, закусить. Пак делает всё так, как его учили, надеясь, что его не стошнит прямо на стойку. Лимон во рту смягчает вкус текилы, но заставляет Чонсона скривиться от кислости. — Вот поэтому я не пью, со стороны выглядит как пытка, — подаёт голос Минджон. Чонсон кивает и выдыхает: — Сегодня так надо. — А что сегодня? Чонсон на инстинктах, которые действуют быстрее него, поворачивает голову. Хисын там, в толпе, рядом с их друзьями. Танцует. Чонсон всегда думал, что танцующие в клубе люди выглядят нелепо и смешно, если наблюдать за ними в трезвом состоянии, но Ли Хисын... Он всегда заставляет Чонсона давиться собственными словами, убеждениями, идеями. Он опровергает всё, во что Пак верит, и даже сейчас, в глазах почти трезвого Чонсона, он не выглядит нелепо, пока танцует. Он выглядит чудесно. Он улыбается Бомгю и Ёнджуну, решившим устроить танцевальный батл прямо посреди танцпола, смеётся над очередным нелепым па кого-то из них, запрокидывает голову. Его смех заразителен. Чонсон не может слышать его отсюда, но всё равно улыбается. Ему нравится заставлять Хисына смеяться, чтобы видеть его таким, чтобы тот от смеха заваливался ему на плечо, прижимаясь лбом. Хисын часто называет его смешным. — Я влюблена в девушку. Очередной неожиданный выпад от Минджон, словно целый сугроб снега, свалившийся на голову, заставляет Чонсона повернуть к ней голову в изумлении и на какое-то время позабыть о Хисыне. — Я это к тому, — добавляет она поспешно, увидев замешательство на лице собеседника, — чтобы ты не боялся мне рассказать, если ты захочешь рассказать, конечно. Просто я вижу, как ты на него смотришь, и... — Никак не смотрю. Первая реакция: защитная. Она срабатывает по умолчанию, Чонсон даже не сразу соображает, что срывается с его губ. По взгляду Минджон видно, что она не удивилась подобным словам. И не поверила тоже. — Да ну. А на улице увел ты его от нас с Джимин тоже не из-за того, как на него смотришь? Чонсон морщится и подносит руки к глазам в порыве начать тереть их так, чтобы под веками взрывались сверхновые, но вовремя вспоминает, что на нём всё ещё мейк. Неужели со стороны он выглядит настолько очевидным, что о его чувствах к лучшему другу догадалась совершенно незнакомая ему девушка из клуба. Это звучит как катастрофа. — Это всё сложно, — выдыхает Чонсон в попытке оправдаться и хватается за вторую стопку текилы. — В таких делах никогда не бывает просто. Уж я-то знаю, — Минджон усмехается, но в этот раз совершенно невесело, и снова прикладывается к своей безалкогольной пина коладе, осушая оставшуюся половину. — Давай скорее вливай в себя эту гадость и пошли танцевать. Чонсон не перечит, да и не хочет. Отставив пустую стопку на стойку, он позволяет увести себя вглубь толпы. Дышать становится немного легче, голова теперь словно весит меньше, и люди вокруг раздражают не так сильно. В целом, текила идёт ему на пользу. Возможно, Минджон тоже. Она крепко держит его за руку, пока они протискиваются сквозь толпу, и Чонсон чувствует, будто его с этой девушкой сегодня объединяет нечто большее, чем та уловка, на которую они пошли, чтобы от неё отлип неприятный тип. Её грустные вздохи и ахи в сторону её подруги тоже не укрылись от Пака, но он об этом тактично молчит. Да и сейчас слов не нужно. Когда они оказываются рядом с друзьями Чонсона, Хисын удивлённо улыбается, хмурится и косится на всё ещё сцепленные вместе руки Пака и Минджон. Девушка кидает ему радостное "привет ещё раз" и поворачивается к Чонсону. За то короткое время, что они знакомы, Чонсон успевает подпривыкнуть к неожиданным выходкам новой подруги, поэтому его почти не удивляет, когда её пальцы зарываются ему в волосы на макушке и тянут его голову вниз. Она приподнимается наверх и приближается к его уху, чтобы громко зашептать так, чтобы её было слышно только ему: — Хочешь, заставим его ревновать? Что-то внутри Чонсона, где-то в животе, сладко сжимается от одной мысли, что Хисын может его к кому-то ревновать. Это одна из тех фантазий, которые Пак себе не позволяет, чтобы не упасть глубоко в воображение. Он должен оставаться в реальности, стоять на земле ногами твердо, не тешить себя иллюзиями, поэтому он поспешно машет головой. — Это так не работает, нуна. Он не чувствует ко мне того же. — Заодно проверим. Чонсон вдруг запрокидывает голову и начинает смеяться. Он только что доверил девушке, которую знает от силы минут десять, то самое сокровенное, что держал в себе до этого целых три года. Похоже, совсем слетел с катушек. Что это и с чем это связано? Он всё ещё не может отойти от тех бессонных ночей, что провёл из-за учебы? Это следствие недосыпа, расшатавшаяся нервная система? Чонсон понимает только, что сегодня как никогда дал себе слабину, хотя подсознание кричит, что так делать нельзя, потому что если ты приоткрываешь дверь туда, где спрятана лавина, даже на небольшую щель, тебя всё равно накроет. Минджон удивлённо поднимает брови, но комментировать внезапную вспышку смеха не решается. Они танцуют поразительно неловко, это Чонсон осознаёт даже с текилой в желудке. Минджон пытается исправить ситуацию, берёт его руки в свои, дёргает их в стороны, изображая подобие танца, и останавливается, только когда Чонсон чуть не заваливается на неё. Они снова смеются, как маленькие проказливые дети. Чонсон чувствует, будто его голова наполнилась гелием. Пак повёрнут к Хисыну спиной по инициативе Минджон, которая периодически поглядывает на его друга, будто сегодня это её работа. Она вдруг снова приподнимается на носочки и приближается к уху Чонсона, приобнимая парня за плечи. Его руки зависают где-то над её талией, так и не решаясь коснуться девушки без вербального позволения. — Он смотрит на нас. Клянусь, у него такое несчастное лицо. Чонсон хмурится. Его сердце судорожно сжимается в груди. Минджон моментально реагирует на изменения в настроении Пака и кладёт ладонь ему на лицо, не позволяя обернуться к Хисыну. Чонсон чувствует подкатывающую к горлу тошноту и зажмуривается. Почему Минджон настолько хорошо знает что делать и как действовать, как часто она такое проделывает сама, как часто пытается вызвать в ком-то ревность, привлечь внимание? И почему Чонсон всё ещё позволяет ей это делать? Он продолжает танцевать, но чувствует внезапно острый прилив угрызений совести. Он бросил Хисына одного, танцуя с практически незнакомой девушкой, и не обращает на него внимание, будто совсем о нём забыл. Хисын этого не заслуживает. Чонсон чувствует себя отвратительно. Чонсон сдаётся, ощущая себя слабаком. Оборачивается. Хисын не один, и его лицо не выражает несчастье, как утверждала Минджон пять минут назад. Его лицо в принципе тяжело сейчас разглядеть, потому что оно спрятано за чужой головой. Потому что Хисын целуется с какой-то девушкой. Или Хисын позволяет себя целовать. Его руки зависли в воздухе, словно он не знает куда их деть, и по той части лица, которую можно разглядеть, нарисовано лёгкое удивление, которое, правда, быстро исчезает, и Хисын расслабляется, отвечая на поцелуй. Когда Чонсон поворачивается обратно к Минджон, она поджимает губы и смотрит на него с сочувствием во взгляде. Он не может его вынести, смотрит поверх её макушки на толпу танцующих, пьяных, беснующихся под музыку людей. Калейдоскоп яркого света прожекторов режет по глазам. Чонсон прикрывает веки, под ними нещадно щиплет. Где-то в середине грудной клетки в отчаянном спазме сжимаются лёгкие, работая через силу. Чонсон дышит через раз, боясь комка, что застрял в глотке. Чонсон боится мыслей, которые жалят его мозг сейчас. Жгучая ненависть к девушке поднимается в нём волной, окатывает с ног до головы. Чонсон на мгновение задыхается в этой злобе. Первый порыв: сбежать. Поддаться этому чувству ненависти и всепоглощающей ревности, убежать, бросив всех своих друзей, вызвать такси и уехать домой без объяснений. Не отвечать на обеспокоенные сообщения, звонки, показать, насколько сильно он злится, насколько сильно его ранили. Второй порыв: схватить Хисына за руку, увести из этого места, сказать ему всё то, что он так боится озвучить уже который год. Поцеловать самому. Потому что девушка не виновата. Чонсон напоминает об этом себе, когда выдыхает и пытается успокоиться. Она просто увидела красивого парня и решила взять дело в свои руки. Чонсон видит этого красивого парня почти каждый день и не может не то что дело взять в руки, но и себя заодно. Это только его проблема. Чонсон гордый. Родители часто напоминали ему об этом, иногда с упрёком, иногда с уважением. Именно гордость помогает ему быстрее собраться с мыслями, выдохнуть, успокоиться настолько, насколько это вообще возможно. Он слишком гордый, чтобы показывать свои чувства, выставлять их напоказ, позволять всем видеть, каким же слабым он становится, когда дело доходит до одного конкретного человека. Чонсон усмехается, хоть и получается максимально уныло, встряхивает головой, снимая наваждение, и опускает взгляд на Минджон. Хисын никогда не был его. И Чонсону необходимо продолжать жить с этим. Минджон хмурится, сжимает его предплечье и снова тянется вверх, что прошептать: — Хочешь уйти отсюда? Можем пойти поискать Джимин. Чонсон машет головой. Какой бы ни была заманчивой мысль уйти сейчас, даже в пределах клуба или танцпола, это было бы неправильно. Чонсон пригласил своих друзей провести время вместе и ему придётся нести ответственность и быть рядом. Пора перестать сбегать. — Тогда я пойду найду её и вернусь к вам. Она подбадривающе сжимает его руку на прощание и теряется в толпе. Чонсон выдыхает, в нервозном жесте зачёсывает назад волосы и опускает голову. С уходом Минджон воздвигаемая вокруг его чувств стена начинает разрушаться, как карточный домик. Он чувствует, что ещё чуть-чуть и он безбожно разрыдается, прямо здесь, прямо посреди этой сжимающейся вокруг него, словно кольцо, толпы. Он всё ещё повернут к Хисыну спиной, и только это сдерживает его от безумия. — Джей-я, всё ок? — раздаётся над ухом голос Бомгю, его рука опускается ему на плечо. Чонсон вздрагивает. В глазах друга читается обеспокоенность. — Всё нормально, — Чонсон выдавливает улыбку и хлопает ладонью по руке Бомгю. — Когда вы только успели девчонок подцепить? — к ним присоединяется Ёнджун, и Чонсон почти что успокаивается. — Кому-то из нас же надо это делать, — давит усмешку Пак, и Ёнджун кивает. — Справедливо. "Это нихрена не справедливо," — думает про себя Чонсон. Это несправедливо, потому что он никого не цеплял, не хотел и даже не пытался. Их с Минджон знакомство, слава богам, не имеет под собой никакого сексуального интереса, зато у Хисына оно им пышет через край. Это несправедливо. Потому что какого-то чёрта Чонсон всё ещё "хранит" себя ради человека, который ему ничего, кроме дружбы, предложить не может. Минджон возвращается к ним вместе с Джимин, и весь вектор внимания ребят смещается с Чонсона на подошедших девушек. Совсем скоро к ним присоединяется и Хисын, вальяжно закинувший руку на плечо Пака. Чонсон напрягается, но руку не скидывает и в принципе особо не болтает, хотя поддавшись любопытству, он чуть ли не выворачивает шею, чтобы оглянуться по сторонам. Целовавшей Хисына девушки нигде не видно, а Чонсон так и не решается ничего спросить. Остаток ночи проходит достаточно прозаично: они то танцуют, то берут курс на бар, чтобы закинуть в себя очередной шот или бутылку пива. Алкоголь приносит не ожидаемое безразличие, а нечто диаметрально противоположное: Чонсон слишком остро реагирует на стоящего рядом, танцующего, разговаривающего с ним Хисына. Его сердце словно всё ещё в железных тисках, сжимающихся с каждой секундой всё сильнее и сильнее. Чонсон смотрит на его идеальный профиль, на улыбку, открывающую вид на ряд жемчужно-белых зубов, на едва заметную родинку около виска, и думает, почему он ничего не замечает. Почему не замечает, как Чонсону бывает больно. Эта мысль не даёт покоя, обрастает и эволюционирует, и вскоре Пак начинает раздражённо постукивать пальцами по бутылке с пивом, пока они сидят за освободившимся столиком чуть поодаль от танцпола. Когда Хисын обращается к нему, Чонсон отвечает максимально односложно и неохотно; когда смотрит, Чонсон отворачивается. Пак даже не пытается влиться в беседу или в спор о том, какое копьё подходит Сяо больше всего. Чонсон хочет только одного — поскорее вернуться домой. Они расходятся до рассвета, чему Пак отчаянно благодарен. Джимин и Минджон, чей номер успел пробраться в контакты телефонов всем из присутствующих, уезжают первыми. Когда такси приезжает забрать первоначальный состав их компании, Чонсон садится на переднее сидение, пока трое парней теснятся сзади. Было бы мучительной пыткой прижиматься к Хисыну настолько близко. Чонсон с Хисыном добираются до своего пункта назначения первыми. Ещё до клуба они условились, что старший будет ночевать у Пака: у Чонвона, кузена Хисына, с которым он снимает квартиру, чуткий сон и сложный экзамен наутро. Сейчас Пак готов проклясть чуткий сон младшего. Они добираются до квартиры в полном молчании, но оно не приносит комфорта, только больше напрягает. И особенно напрягает тот факт, что квартиру Чонсон выбрал снимать компактную, где одна комната служит ему и спальней, и гостиной, и гостевой, и чем только не. Спальных мест ожидаемо в обрез. — Ты спи на кровати, я расстелю себе на полу, — сухо кидает Чонсон и подходит к шкафу. — Что за бред? Это я сплю на полу, а ты на кровати. — Ты гость, ты спишь на кровати. — Вот именно что я гость. Ты хозяин квартиры, ты спишь на кровати. Чонсон громко выдыхает, давит пальцами на переносицу, сжимая подмышкой стопку постельного белья. Они напоминают ему двух инфантильных подростков, и от этого Пак раздражается ещё больше, до подрагивающих от злости пальцев. — Хён, ты... — Да, я тебе хён, и мы спим на кровати вместе. Властные нотки в голосе Хисына заставляют Чонсона резко вскинуть голову. Его друг стоит в двух метрах от него, но всё равно будто нависает. Хисын редко выкидывает эту карточку старшего, и иногда Чонсон даже забывает, что он ему донсэн. Чёрт бы побрал эту субординацию. — Отлично, — выплёвывает Чонсон, кидая белье обратно на полку, и открывает соседнюю дверцу, доставая второе одеяло и пижаму. — Прекрасно. Ложимся. Одеяло летит на кровать, пижама — в руки Хисына. Чонсон ретируется в ванную. Дверь захлопывается за Чонсоном с громким грохотом. Пак даже не удосуживается переодеться или хотя бы снять свою чёрно-белую рубашку, сразу же начиная смывать макияж и умывать лицо, чтобы срочно занять руки. Стоять в одиночестве над раковиной ему приходится недолго: Хисын заползает следом, уже переодетый в пижаму, и тянется к стакану с зубными щётками. Свою он привёз и оставил у Чонсона, перед тем как они уехали в клуб. Водные процедуры проходят в полном молчании. Чонсон остервенело умывает лицо холодной водой, надеясь, что это приведёт его в чувства, но этого не происходит. Хисын стоит близко, то и дело задевая своим плечом чонсоново плечо, пуская по коже маленькие искорки тока. Чонсону совсем не становится лучше. Они заканчивают умываться почти одновременно. Хисын тянется за полотенцем, вытирается, подаёт его Чонсону без лишних слов. Не уходит, стоит рядом. Снова смотрит своим фирменным наблюдающим взглядом, словно стремящимся залезть прямо в душу. Чонсон боится отнять полотенце от своего лица. — Чонсон-а, — начинает Хисын и вдруг поднимает ладонь, поднося её совсем близко к лицу друга. Чонсон дёргается, но не сдвигается с места, не отходит назад. Пальцы Хисына едва ощутимо трогают его скулы, но его кожа всё равно вспыхивает под лёгким касанием. — У тебя такие красивые веснушки, зачем ты их спрятал сегодня? — Ты пьян, — выдавливает Пак еле-еле, потому что дыхание спирает от такой близости и почти нечем дышать, да и Чонсон сам боится сделать вдох. — Уже нет, — произносит Хисын с лёгким нажимом и заглядывает другу в глаза. Чонсону кажется, что ещё секунда и он задохнётся. — Я чем-то обидел тебя? — глаза у Хисына сейчас такие большие, что в них можно утонуть. Чонсон отводит взгляд, боясь погрузиться в них. Пальцы, касавшиеся скул, спускаются вниз, к подбородку, поглаживая кожу. У Пака голова идёт кругом и почти что дрожат ноги. Это всё ненормально. Это всё какой-то сюр. — С чего ты взял? — бросает Чонсон, продолжая избегать чужого взгляда. — Я не знаю. Просто ты вёл себя так, как будто... — Как будто что? — почти что огрызается Чонсон и сам пугается, каким раздражённым и злым звучит его голос, словно он рычит каждое слово. Глаза Хисына округляются ещё больше, делая его похожим на того оленёнка из мультика. Чонсон не дурак (или как раз-таки наоборот), он понимает, что обидел друга, но вернуть сказанное уже не может. Пак зажмуривается до вспышек молний под веками и вздыхает, смягчаясь. — Прости, Хисыни-хён. Я не должен так с тобой разговаривать. Я просто ужасно устал. Пошли спать. Слепо кинув полотенце в корзину с грязными вещами, Чонсон почти вылетает из ванной, переодевается в пижаму дрожащими руками и ныряет под одеяло, накрываясь почти что с головой и как можно ближе придвигаясь к стене. Хисын заходит в комнату и ложится следом, повернувшись к другу. Снова смотрит. Чонсон вздыхает и поворачивает к нему голову. Хисын сейчас выглядит по-странному хрупким, уязвимым. Его большие глаза всё такие же большие, преданно и участливо смотрят на Чонсона. Пак сглатывает вязкую слюну и часто-часто моргает, когда в глазах опять начинает щипать. Потому что Хисын выглядит как недосягаемая мечта. — Ты же знаешь, что всегда можешь мне рассказать обо всём что тебя тревожит? — говорит Хисын медленно, тихо и вкрадчиво, будто боясь спугнуть. Чонсон кивает, давя в себе желание приблизиться к другу, коснуться его щеки, сказать ему те самые простые "я люблю тебя", застрявшие в глотке, прижать к себе, обнять. Поцеловать. — Знаю, — хрипит Чонсон. — Спасибо тебе. — Обещай, что мы поговорим утром. Сердце судорожно дёргается в груди и на секунду по позвоночнику пробегают мурашки. Чонсон хочет спросить "о чём?", но произносит лишь: — Обещаю. Наутро Чонсон просыпается в квартире один.