короткое замыкание

      Всю следующую свободную от учёбы неделю Чонсон проводит у родителей. Выловить их в Сеуле — миссия практически невыполнимая. Вечно находящиеся в командировках, они приезжают в Корею пару раз в несколько месяцев. Поэтому по прибытии они сразу же звонят Чонсону, чтобы позвать к себе. Дом его родителей расположился за городом в частном секторе, почти в часе езды от столицы, поэтому Чонсон предупреждает друзей, что в городе его не будет неделю. Хисын, наутро после клуба извинившийся, что ушёл до того, как проснулся друг, отправил ему кучу улыбающихся смайликов и ёмкое "хорошо проведи время!". Чонсон громко вздыхает, уронив телефон на колени. — Всё хорошо? — спрашивает сидящий рядом на водительском сидении отец. — Да, просто... Немного повздорил с другом или что-то типа того. — Надеюсь, не с Хисыном? — чуть хмурится Пак-старший. — Слишком уж мне нравится этот малый. "Мне тоже", — думает Чонсон и отворачивается к окну, смотря на раскинувшуюся под ними реку Хан. — Как раз с ним, пап. Ничего серьёзного, не переживай. Просто в мнениях разошлись. — Уверен, вы скоро помиритесь. Хисын благоразумный, он найдёт выход из ситуации, какой бы она ни была. Чонсон давится воздухом под дразнящий смех отца и поворачивается к нему с выражением обиды на лице. — На чьей ты вообще стороне? — Ты бываешь слишком упрямым и редко извиняешься первым. — Звучит довольно... разумно. Чонсон морщится и вновь отворачивается, глядя на пролетающие мимо машины и пейзажи за окном. Проблема в том, что они с Хисыном не поссорились по-настоящему. Чонсон даже не знает, как назвать то, что происходит между ними, он знает только, что вёл себя как истеричный подросток: в клубе, после клуба, до клуба, да и все те три года, что они знакомы. Инфантильно закатил пассивно-агрессивную истерику, обиделся и продолжает обижаться так, будто во всём виноват Хисын, хотя на самом деле вся проблема кроется в чонсоновой голове. И в его сердце. Разумная его часть говорит перестать вести себя, как обиженный подросток, вернуться к тому, что было между ними до этого похода в клуб, но этой же частью Чонсон осознаёт, что так, как раньше, уже не будет. Поцелуй был точкой невозврата. Чонсон никогда не сможет стереть из своей головы образ целующегося Хисына, и этот образ всегда будет напоминать ему о том, что он всё проебал. Отец заводит с ним разговор, явно пытаясь отвлечь сына от мрачного молчаливого разглядывания местности за окном, но вскоре отвлекается на рабочий звонок, за которым он проводит весь оставшийся путь. Миссис Пак крепко обнимает Чонсона, стоит ему только выйти из машины. Его отец потихоньку отходит от них, всё прижимая телефон к уху. Это та плата за хорошую жизнь, которую им всем пришлось принести: вечное отсутствие родителей в жизни Чонсона, постоянные рабочие созвоны и всего пара-тройка недель в году, проведённых вместе. Но эти недели всегда драгоценные. В течение этого времени они неразлучны: каждый день выбираются погулять по раскинувшейся неподалеку лесопарковой зоне, прихватив с собой плед и закуски, почти каждый вечер устраивают барбекю, на которое в один из дней приглашают соседей, в том числе родителей и младшую сестру Сонхуна, его друга детства. Такая встреча неминуемо приводит к ностальгической сессии, в течение которой матери Чонсона и Сонхуна приносят их детские альбомы, в которых находят и их общие фотографии. Чонсон пролистывает альбом друга, с удовольствием фотографирует парочку особо позорных снимков и отправляет ему. На сообщения, конечно же, отвечает его парень, Ким Сону, ведь они парочка неразлучных влюбленных, слипшиеся вместе мармеладные мишки из пачки Харибо. Он пламенно и горячо благодарит за полученный компромат и подкрепляет свой энтузиазм бурной чередой смайликов. Чонсон не может удержаться от широкой улыбки. Впервые за долгое время ему настолько хорошо. Потонувший в подработках и студенческой рутине он совсем забывает, что можно по-настоящему наслаждаться жизнью. Так, как он любит: не в душных клубах, не среди пьяных незнакомцев, но здесь, в кругу самых близких, укрываясь пледом на веранде у дома, греясь у костра, доедая приготовленный отцом на гриле самгёпсаль и слушая истории из детства, словно в самый первый раз. Ему настолько же хорошо, насколько и плохо, потому что во всей это приходящей и уходящей идиллии не хватает только одной константы, неизменно приносящей счастье. Ему не хватает Ли Хисына до удушающих спазмов в лёгких.

***

Минджон стремительно и эффективно завоевала звание его подруги. Они переписывались практически каждый день, обменивались новостями, хотя в случае с Чонсоном новостей в обрез, делились мыслями и планами. Минджон поначалу кажется Паку слишком проницательной, отчего это даже сперва напрягает. Она сходу улавливает его настроение, вставляет цепкие комментарии по поводу ситуации с Хисыном и в целом ведёт себя как почти что единственный адекватный человек, которого Чонсон когда-либо встречал. Он даже называет её Джимини Крикетом, в честь сверчка из Пиноккио, голоса совести. Минджон реагирует на прозвище весьма курьёзно: начинает плакаться о Джимин и что-то о "Назови меня своим именем". Девушка пишет ему, когда Чонсон возвращается в свою комнату после того, как разошлись все гости с барбекю. Он отвечает на "не занят?" коротким "уже нет". — Я кое-что осознала, — начинает она с ходу, едва включив камеру. — Вселенная подкинула меня тебе не случайно. Я как те безумно харизматичные, перетягивающие всё внимание на себя второстепенные персонажи из фильмов. Те, которые дают тупящим главным героям пинка под зад и заставляют действовать. Так вот, я заставляю тебя действовать. — Я пока... не чувствую, что это работает, — тянет Чонсон, настороженно смотря в экран телефона. — А что если я скажу тебе, что твоё время на исходе? Причём во всех смыслах: ты стареешь, не молодеешь, Хисын тоже, и скоро ему понравится кто-то ещё. Я просто на сто процентов уверена, что сейчас ему нравишься ты, но со временем его чувства потухнут, и он найдёт кого-то, кто в нём что-то снова всколыхнёт. Понимаешь? И это уже будешь не ты. Чонсон, очнись! — Минджон щёлкает пальцами, заканчивая на этой ноте свою активную жестикуляцию. — Нуна... — Пак не удерживается от тяжелого вздоха, который Минджон тут же перебивает: — Я призналась Джимин в любви. Чонсон открывает рот в удивлении. Каждый раз становится всё сложнее предугадать, что следом скажет Ким Минджон. — Вау! Поздравляю, нуна, это же отли... — Она сказала, что не чувствует ко мне того же. Стоп. — Блять? — выдыхает Чонсон. И каждый раз он чувствует себя последним дураком, когда девушка вот так легко прокатывает его по эмоциональным американским горкам, то вверх, то вниз. — Я в тот момент подумала то же самое, но, боже, сейчас я чувствую себя одновременно разбитой и... освобождённой, что ли. Да, мне грустно, и я плачу практически через каждые десять минут, но при этом во мне есть это чувство, чувство, будто я могу двигаться дальше, понимаешь? Всё это время, что я не признавалась ей, я была придавлена к земле. — Нуна, это звучит как бред... — Я знаю, это полное месиво из чувств, какая-то мясорубка. И я знаю, что наша дружба с ней уже не станет прежней, но мы будто стали ближе друг к другу. Нет никакой недосказанности, нет никаких секретов, понимаешь? Мы перешагнули на следующий уровень. Да, первое время будет неловко и больно, но мы переживём это, потому что наша дружба сильнее всего этого дерьма. Ваша с Хисыном тоже. Минджон почти что задыхается, выпаливая всё это на практически одном дыхании, будто она торопится озвучить всё, что крутится у неё в голове, боясь не поспеть за мыслями. Что-то подсказывает Чонсону, что красные глаза и видимые мешки под глазами девушки — не игра света или пикселизация из-за плохого качества связи, они всё-таки в Корее и с интернетом здесь всё просто отлично. Какой бы оптимистичной Минджон ни пытается казаться, ей не удаётся до конца скрыть, что ей всё равно больно. Ей больно, и Чонсон боится. — А вдруг наша дружба с ним просто этого не переживёт? У нас с ним совсем другая история. — Да, вашей дружбе точно придёт конец, — убеждённо кивает Минджон. — Потому что вы начнёте встречаться, два куска идиота. Держаться за руки, целоваться, секситься. — Боже, нуна, просто замолчи! — вскрикивает Чонсон от очередной неожиданной смены вектора их разговора, прячет краснеющее лицо за ладонями и почти что скулит. — Я говорю всё как есть. Я готова поспорить с тобой на пятьдесят тысяч, Чонсон. Давай поспорим. Я тебе клянусь, пятьдесят тысяч вон! Давай, не будь ссыклом. — Ты сумасшедшая! Ты просто дикая. Вы с Бомгю разлученные в роддоме близнецы. — Сочту за комплимент. Ну же, Пак Чонсон, давай. Позвони ему прямо после меня. Одна минута... нет, не так, буквально одна секунду, чтобы сказать "я тебя люблю", и ещё парочка, чтобы добавить "какого хрена ты не замечал мои чувства к тебе" и ещё чуть-чуть, чтобы услышать в ответ "Чонсон-а, я тоже любил тебя всё это время". — Почему у тебя всё так просто? — Потому что это на самом деле просто, — пожимает плечами девушка. — Это простая механика: открываешь челюсть, начинаешь артикулировать звуки, получаются слова. Хотя бы на пару секунд стань бессердечной сукой, отключи свои эмоции, как в Дневниках вампира, и просто скажи. И всё. И вселенная не схлопнется. — Схлопнется, если он пошлёт меня нахуй, — выпаливает Чонсон, хотя знает, что Хисын никогда его не пошлёт, даже в такой ситуации, даже если Пак полезет к нему с приставаниями. Он откажет мягко, объяснит всё вкрадчиво. Чонсон совсем позабыл, что это он сам мастер по посылам. — Ладно, я не настаиваю, если что, — вдруг сдаваясь, поднимает руки Минджон. — Просто делюсь, чем меня осенило сегодня. И просто желаю тебе счастья. — Спасибо, — хрипит Пак, почувствовав внезапно появившийся в горле комок. С каких пор он стал таким размазней. А, ну да... — Моя работа здесь выполнена, так что я тогда пойду. Хочу поучиться, потом созвонюсь с Джимин перед сном, нам надо многое обсудить. Но тебе, — резко проговаривает девушка, грозно направив указательный палец в камеру, — я настоятельно рекомендую не затягивать с разговором с Хисыном. Он не заслуживает твоего непонятно какого и откуда взявшегося отношения к себе. Я бы вся извелась, если бы мой друг стал так холодно со мной вести. — Я поговорю с ним, — сдаётся Чонсон с выражением мнимого недовольства на лице. — Но послушай, пиши мне, если опять накатит из-за Джимин, хорошо? Можешь даже устроить мне плачущий ASMR в голосовых, если это поможет облегчить страдания. — Да ты просто душка, Чонсон-и, — умилённо тянет Минджон, приближается к камере комично близко и громко шепчет прямо в микрофон: — Хисын-хён, я так люблю тебя. Чонсон не успевает возмутиться этой очевидной и наглой пародии на него и выкрикивает "йа!" уже в пустоту. Телефон падает на кровать, Чонсон валится следом и утыкается лицом в подушку. Рой мыслей начинает жалить сознание, с каждой секундой всё усиливая атаку, и вскоре Чонсон не может сопротивляться: снова берёт телефон в руки и находит диалог с Хисыном. [чонсон]: хей, ты занят сейчас? Пак стонет, вновь пряча лицо в подушку. Сердце громко бьётся в груди, пульс почти оглушает. С каких пор он так боится писать другу? Звук уведомления заставляет его подпрыгнуть на кровати. Хисын отвечает слишком быстро. [хисын-и хён]: я свободен [хисын-и хён]: что-то случилось? [чонсон]: можно я позвоню? Хисын звонит сам. Чонсон дёргается и почти давится воздухом от такого пугающего проявления инициативы. Все внутренности скручиваются в тугой узел, словно перед прыжком с парашютом. Чонсон, правда, не прыгал, но он уверен, что ощущения примерно такие же. Возможно, ему даже было бы проще спрыгнуть с самолёта в двух тысячах метров над землей, чем признаваться Хисыну в чувствах. — Привет, — проговаривает Хисын по ту сторону экрана, ероша пятерней розовые волосы. Чонсон замирает. Пора уже назвать этот феномен эффектом Ли Хисына. Он безумно домашний и мягкий: одетый в растянутую оверсайзную футболку с принтом ONE OK ROCK, которую ему подарил Чонсон, с растрёпанными волосами, приоткрывающими вид на лоб, с заспанными глазами и красным следом от подушки на щеке. — Я тебя разбудил? — Чонсон хмурится. Хисын машет головой и улыбается не широко, немного устало, невыносимо нежно, прикрыв глаза. — Ничего страшного, я всё равно не должен был засыпать в такое время. Но ты же знаешь, как меня клонит в сон, когда я зависаю у родителей. Только сейчас Чонсону удаётся рассмотреть комнату позади Хисына: синие детские обои с изображением звёздного неба и планет, постеры с музыкальными группами, замызганный футбольный мяч на полке с книгами. Он действительно у родителей. — Чего тебя домой потянуло? — Чонвон-и снова уехал домой на выходные, ты вот тоже, а я не хотел оставаться на нашей съёмной квартире один. Выходит, теперь мы все у родителей, — усмехается Хисын. — Выходит, да, — кивает Чонсон, неловким жестом зачёсывая волосы назад. На несколько секунд повисает тишина, в течение которой Хисын просто смотрит на него. Под этим взглядом Паку хочется спрятаться или сжаться до размера молекулы, так, чтобы ни он, ни его чувства Хисын не разглядел. Но он, наверное, и с микроскопом умудрится его высмотреть. И его, и всё то, что он скрывает в себе. Потому что Хисын смотрит так, что по его коже пробегает табун мурашек и кажется, будто ни одна мысль в голове Чонсона не юркнёт в угол подсознания незамеченной. — Как родители? — неловко прокашливается Чонсон в звенящей тишине. — Что нового дома? — Папа недавно ушёл на ночную, мама с братом, вроде как, дораму смотрят. Про дьявольского детектива или адвоката, или что-то типа того. — Ходжун-хён тоже дома? — удивляется Пак. — Он же в армии. — Чем-то он там отличился, и ему накинули парочку дней отпускных. И вот он уже тут как тут, лёгок на помине, и всё остальное, — усмехается Хисын. Чонсон подвисает на этой ухмылке, словно старый процессор. Они снова молчат, Чонсон собирается с духом и с мыслями в течение этих драгоценных секунд. Они с Хисыном начинают говорить одновременно. — Хён, я хотел... — Послушай, я... Хисын улыбается, смеётся, облокачивается макушкой о стену позади себя и, о боже, кусает губу. Чонсон бы заскулил, если бы мог выражать свои чувства на сто процентов открыто. — Давай ты, — говорит Ли. — Это же ты хотел мне позвонить. — Но это же ты мне позвонил, — пытается отшутиться Чонсон, но тут же побеждённо вздыхает. — Да, я начну. Теперь уже он кусает губу. Скорее, терзает между зубов, сдирает корку, чувствуя на языке еле ощутимый металлический привкус, и пытается подобрать слова. Хочется отступить, придумать что-то, чтобы избежать признания, но, как назло, в голову не лезет абсолютно ничего. Настолько ничего, что в его сознании возникает перекати-поле. — Боже, это настолько не телефонный разговор, — выпаливает Чонсон, обессилено выдыхая и пряча глаза за свободной ладонью. — Я могу приехать. Чонсон замирает, отнимает руку от лица и с видимым скепсисом косится на Хисына. — Спятил? — Нет, — совершенно спокойно произносит Хисын. — У меня есть права, если ты забыл. — И на чём ты собираешься приезжать? — На тачке хёна, — пожимает плечами старший. — Он тебе её не даст, — фыркает Чонсон, напрочь забывая о цели их разговора. — Только если через его труп. — Мой хён тебя обожает. Конечно, он даст мне машину, чтобы я приехал к тебе. — Точно спятил, — машет головой Пак неверяще, хотя его сердце бьётся в груди, как бешеное, а треклятые бабочки в животе щекочут изнутри. Хисын неожиданно встаёт со своей кровати и выходит из комнаты, минует тёмную прихожую и встаёт на пороге гостиной, из которой слышен звук работающего телевизора. — Хён, можно я возьму машину? Надо срочно к Чонсону съездить. Пак вжимается в изголовье кровати, пытаясь слиться с окружающим пространством, будто хамелеон, но его порозовевшие щёки явно не вписываются в фоновую палитру. Он выключает микрофон, но всё равно зажимает рот рукой, боясь проронить хоть звук. Его сердце уже грозится пробить грудную клетку, и всё это из-за чёртового Ли Хисына. — К Джею? — телевизор замолкает. — Что-то случилось? Голос у Ходжун-хёна обеспокоенный, и Чонсон готов взвыть от шквала эмоций. — Надеюсь, что нет. Это я и хочу выяснить. Камера показывает только маленькую часть хисынового лица и потолок над его головой, но Чонсон знает, каким хорошим актёром бывает старший, когда захочет. Сейчас он, вероятно, округляет свои и без того большие глаза, зеркалит тон голоса своего старшего брата, чтобы звучать таким же обеспокоенным. Он знает, куда давить, и у него, конечно же, получается. Что и ожидалось от аса. — Хорошо, конечно, бери. — Будь осторожен на дороге, Хисын-и, — подаёт голос его мама. — И передавай Чонсону большой привет. Надеюсь, у него всё хорошо. — Обязательно, мам. — Пусть приходит на ужин, мы всегда ему рады, — кричит ему женщина уже вслед. — Я же говорил, — радостно проговаривает Хисын, когда вновь оказывается в своей комнате и захлопывает за собой дверь. — Вся моя семья в восторге от тебя. Чонсон? Сползший на подушки, раскрасневшийся от смущения Чонсон всё ещё прижимает ладонь к губам, хотя ни единого звука с них не срывается. Его сердце уже готово не просто проломить грудную клетку, но взорваться прямо внутри. Ему кажется, что ещё чуть-чуть, и он сорвётся, скажет Хисыну то, о чём не хочет говорить сейчас, потому что это всё ещё телефонный разговор. Ужасно странный, волнующий, принявший совершенно не тот оборот, которого ожидал Чонсон, телефонный разговор. — Я перегнул палку? Мне не приезжать? — спрашивает Ли с волнением в голосе. Его лицо снова полностью видно на экране. Видно и его большие бездонные глаза. Чонсон что-то запредельно жутко хрипит, сам пугается звука, которое исторгло его горло, и облегчённо вздыхает, когда видит всё ещё выключенный микрофон. Вторая попытка увенчивается успехом: — Приезжай.

***

Чонсон топчется вокруг гриля, помешивает одной рукой горящие угли и зябко ёжится, поглубже засовывая свободную руку в карман толстовки. От гриля исходит жар, но Чонсон всё равно почти что дрожит, и явно не от холода. Весенние вечера с каждым разом становятся всё теплее. Сегодня не исключение. На улице абсолютный штиль, воздух влажный и удушающий, даже за чертой Сеула. Но Чонсону страшно. Он дрожит от перспективы скорой встречи с лучшим другом, который после их разговора может перестать им быть. Как только Чонсон предупреждает мать, что Хисын приедет к нему буквально на полчаса, просто поговорить, она тут же начинает хлопотать, доставать из холодильника еду, закуски, напитки, несгибаемая и бескомпромиссная в своей решимости. Она не слушает сына, пытающегося убедить её, что им будет совсем не до еды, впихивает ему в руки упаковку говядины, контейнер с нарезанными овощами и столовые приборы и засовывает ему подмышку двухлитровую бутылку колы. — Мы в Корее, Пак Джей, — подначивает женщина. — И принимаем гостей соответствующе. Оскорблённый и униженный до глубины души Чонсон плетётся к двери, ведущей во двор, под брошенное в спину "вернёшься за посудой". Да. Теперь Чонсон помешивает угли в гриле и трясётся от страха. Когда за забором слышится шум колёс по гравию, сердце Чонсона ухает куда-то вниз. Трясущимися руками он достаёт из кармана пульт и нажимает на кнопку открытия ворот. Хисын въезжает во двор действительно на машине своего брата, будто бы это не Чонсон был свидетелем их разговора. Хисын выходит из машины и оказывается прямо перед ним. Реальность происходящего накрывает Пака ледяной волной. Он прячет дрожащие и стремительно потеющие ладони в карманы толстовки и неловко перекатывается с пяток на носки, стараясь избегать взгляда друга. Потому что Хисын опять смотрит на него. Он бы смотрел прямо Чонсону в глаза, если бы тот поднял взгляд. Он всегда смотрит. — Мама заставила жарить мясо, так что позависаем на улице, — бубнит Пак, внезапно растерявший все и так скудные остатки уверенности. — Давай я сначала пойду поздороваюсь с твоими родителями, если можно, — проговаривает Хисын. Он воспитанный, вежливый и определённо любимчик родителей, и это видно по тому, как мама Чонсона сама выходит на улицу и идёт обнимать Хисына, словно он её второй сын. Отец появляется следом, крепко пожимает его руку, хлопает по плечу, спрашивает про учёбу и работу, про родителей, про брата и его дела в армии. Чонсон смотрит на всё это, словно сквозь толстое стекло, какие обычно ставят в допросной. Смотрит как фильм. Думает, как же сильно расстроятся его родители, когда Хисын вдруг исчезнет из его жизни. Когда Чонсон сознается ему, скажет, что никогда не воспринимал его чисто как друга, что всегда хотел большего, что ему всегда было мало. Что ему всегда хотелось целовать его так, как та девушка из клуба. Хисын всё ещё общается с ней? Он всё ещё общается с ней? — Пошли уже, — посмеивается женщина, утягивая за собой мужа в сторону дома. — Завалил мальчика вопросами. Оставь молодёжь, пусть отдыхают. — Хисын, оставайся на ночь, если хочешь, — не унимается отец, словно примагниченный к другу Чонсона. Эффект Ли Хисына, стало быть. — Расслабитесь хоть, выпьете чего-нибудь. У нас хорошее вино открыто, сегодня распили. — Большое спасибо за гостеприимство, — улыбается Хисын и чуть кланяется. — Я бы с удовольствием остался, но рано утром надо на работу. Чонсон чувствует себя трусом, когда родители скрываются в доме, оставляя его один на один с Хисыном, с другом, которого он знает вот уже больше трёх лет. И которого сегодня может потерять. Он снова ёжится от этого липкого чувства страха и молчаливо плетётся к зоне для барбекю. Хисын следует за ним, перенимая и впитывая повисшее между ними в воздухе напряжение. Он ворошит угли в полной тишине, пока Хисын сидит рядом в кресле, завёрнутый в плед. Ли не пытается завести разговор первым, тактично ждёт, пока вихрь мыслей проносится в голове Чонсона и грозит в скором времени довести его до истерики. Он не знает, с чего начать. Слова Минджон жалят сознание, но Чонсон в них не верит. Как можно сказать эти три проклятых заветных слова, когда тебе сковывает челюсть до судорог, будто кто-то сжимает её в руке и пальцами давит, давит, давит. — Та девушка из клуба... — начинает Чонсон со слышимой дрожью в голосе. Хотя бы её он не старается скрыть, сегодня в этом нет смысла. — С которой ты целовался. Ты с ней общаешься? Чонсон повернут к другу боком и не видит его лица, но даже если бы стоял прямо напротив, не решился бы поднять взгляд. Не видеть намного проще. — Нет. Я не общаюсь с ней, — голос у Хисына хриплый после долгого молчания или из-за внезапного вопроса, Чонсон не знает. — Рассказать почему? Пак ёжится от нажима, с которым Хисын это спросил, и от неожиданности поворачивается к нему. На лице старшего испуг и решимость, сочетание устрашающее для Чонсона. Его сердце начинает учащённо биться, предвкушая что-то грядущее. Хорошее или плохое. — Она поцеловала меня, потому что я стоял потерянный, не знающий, какого чёрта я там вообще делаю. Я говорил тебе, что так и будет, что клубы это не моё. Она подошла, сказала, чтобы я не грустил, и поцеловала. Я ответил из вежливости и потом сказал ей, что мне нравится кое-кто, поэтому я не могу ответить ей взаимностью, если она вдруг хочет продолжать со мной общение в таком... формате. И она ушла. Она была достаточно пьяной, чтобы не обижаться, и недостаточно, чтобы приставать дальше. Вот и вся история. — Тебе кто-то нравится? Чонсон чувствует себя последним дураком, идиотом высшей категории, когда из всего потока слов умудряется вычленить для себя только "мне нравится кое-кто". Хисын смотрит на него совершенно нечитаемым взглядом, и в этот раз Чонсон его выдерживает, глядя в ответ, набираясь смелости откуда-то. Может, черпает её в глазах напротив. Потому что глядя в глаза Хисына ему больше не хочется ему лгать, и это осознание притупляет чувство страха. Чонсон делает шаг и прыгает в бескрайнее небо с парашютом. — Ты мне нравишься. — Я люблю тебя. — Что? — Что? Они произносят всё это одновременно, решительно и отчаянно, словно есть только сейчас, а завтра не существует. Чонсон открывает рот, глотает воздух, как выброшенная на берег рыба, роняет щипцы для помешивания углей на землю и впивается взглядом в лицо Хисына. У него начинают мелко дрожать ноги, и он еле успевает упасть в кресло рядом с другом. С другом ли? — Ты мне, блять, это когда собирался рассказать? Ещё через три года? Лучшая защита это нападение, Пак Чонсон. — А ты? — лопочет Хисын, глядя на Чонсона безумными большими глазами. — Ты всё это время тоже... — Представь себе, — Пак задыхается от возмущения, удивления, смятения, счастья и внезапного приступа тахикардии. — Нет, ты даже представить себе не можешь. — Мы всё это время... были идиотами? — изумлённо шепчет старший, вцепившись в подлокотники кресла. Он выглядит почти комично, Чонсон бы подстебал его, если бы не испытывал сейчас приторно-горький коктейль из чувств. Они просрали три года. — Минджон, какая же ты гениальная, ты была права, — шепчет Чонсон, прикрыв глаза. — Я думал, что вы будете встречаться с Минджон. Пак распахивает глаза и чуть не давится воздухом, ошарашенно воззрившись на Хисына. — Нуне нравится девушка или девушки в целом, я не знаю. Мы с ней друзья и точка. — Я тогда в клубе приревновал, — признаётся старший и впервые за долгое время избегает чонсонова взгляда. — Вы держались за руки, и я подумал, что опоздал. Что вы нравитесь друг другу. Бабочки в животе снова щекочут Чонсона изнутри, но обида и эгоизм пока одерживают верх. Пак чувствует себя пьяным и без всякого вина, которое им предлагал отец. — Приревновал? Тебе напомнить, что ты целовался, пока я просто держался за ручки пару минут? Из-за этого поцелуя я веду себя, как конченный идиот, и истерю на ровном месте, как подросток, проходящий через пубертат. Хисын с пару секунд смотрит на него виновато, следом хмурится и качает головой. — Это было просто взаимное недопонимание. Мы оба виноваты, потому что оба могли признаться друг другу намного раньше. Но я боялся, что ты возненавидишь меня, когда узнаешь о моих чувствах. Или скажешь, что нам лучше больше не общаться для моего блага. Чонсон морщится и закрывает лицо ладонями, облокачиваясь локтями о колени. Осознание того, что всё это время они чувствовали буквально одно и то же, начинает потихоньку сжирать его изнутри. Потраченные на страдания недели, месяцы, годы, и всё это только для того, чтобы сказать сейчас всё то, что должно было быть сказано действительно намного раньше. — Что будет с нами дальше? — спрашивает Чонсон, убрав ладони с лица и затаив дыхание. — Как единственный ответственный и самый старший из нас я предлагаю встречаться, — со смесью уверенности и надежды отвечает Хисын и решается вновь посмотреть Чонсону прямо в глаза. — Принято, — выдыхает Пак. Чувство нереальности происходящего всё ещё не покидает его и ему кажется, будто всё это просто сон. Хороший сон. Сон, в котором недосягаемая мечта, Ли Хисын, отвечает ему взаимностью. — Я согласен. Хисын улыбается, коротко, доверительно, нежно. Только сейчас Чонсон понимает, что, чёрт побери, эта улыбка всегда адресовалась только ему. Хисын улыбается именно так только ему. И смотрит так только на него. Чонсон смотрит на него таким же взглядом, будто в целом мире только он важен и ничего больше. Пак краснеет, тушуется под этим взглядом и неловко прокашливается. — Почему я? — хрипит он, внутренне содрогаясь. Но этот вопрос крутится в его голове с завидной настойчивостью. Чонсон знакомил Хисына с Сонхуном, самым красивым человеком, которого Чонсон когда-либо встречал, не считая, конечно, Хисына. Сонхуну повезло родиться красивым не только снаружи, но и изнутри, и Хисын всё равно влюбился в Чонсона. Почему? — Что почему ты? — на лице Хисына написано искреннее непонимание. — Почему ты влюбился в меня? Старший смотрит на него с полминуты, молча и вдумчиво, нахмурившись, словно подбирает слова у себя в голове. — Просто ты не видишь себя со стороны. От тебя... дух спирает. — От меня-то? — фыркает Чонсон, но предательский румянец всё равно трогает щёки. — Ты... Чонсон, ты один самых прекрасных людей, которых я когда-либо встречал. Тебе расписать попунктно? Я могу. Когда нас познакомил Кей-хён, я удивился тому, какой ты красивый. И крутой. Ты постоянно укладывал волосы так, чтобы открыть лоб, поигрывал своими выразительными бровями каждый раз, когда делал что-то, чтобы нас рассмешить. Ты постоянно нас смешил, постоянно задавал настроение и разряжал обстановку, если назревала ссора. И я помню... Боже, я так злюсь, когда это вспоминаю. Мы тогда не так близко общались, и... Ты не замазывал свои веснушки, и я постоянно подвисал на них, когда ты что-нибудь рассказывал. А потом тот урод из компашки Сеона спросил тебя что-то вроде "ты не хочешь удалить свои пигментные пятна?". После этого ты стал замазывать их консилером. Чонсон-а, клянусь, я не люблю насилие, но окажись он передо мной сейчас, я бы ему въебал. Хисын останавливается, чтобы перевести дыхание. Чонсон понимает, что всё это время задерживал своё. — Твой характер, твоя целеустремлённость, напористость, внутренний стержень, харизма. Ты готов сидеть тут до утра? Потому что я могу перечислять бесконечно. То, как ты нежно относишься к родителям, как несмотря на обеспеченность продолжаешь искать подработки и финансово не зависеть ни от кого. Ты очень чуткий и заботливый. Наверное, я окончательно влюбился в тебя, когда увидел, как ты относишься к младшеньким. В тот день, когда у нас с Чонвоном гостил Рики и у него кровь пошла носом. Ты не отходил от него ни на шаг весь день, и он заснул у тебя в объятиях, потому что ты его настолько закомфортил, хотя до этого вы грызлись, как кошка с собакой. И порой мне кажется, что Чонвон к тебе тянется больше, чем ко мне. Но это нормально. Чонсон открывает было рот, чтобы возразить, но не решается, потому что Хисына уже не остановить. — В тебе идеально всё. И иногда я честно еле сдерживаюсь, чтобы не... — Чтобы не что? — проговаривает Чонсон, заворожённый, загипнотизированный, опьянённый словами Хисына. — Договаривай, хён. — Чтобы не поцеловать тебя. — А зачем сдерживаешься? Чонсон и сам удивляется, как решается на такой откровенный и дерзкий вызов. Возможно, слетевшие с катушек не в курсе о существовании тормозов. Но Пак чувствует, что сейчас ему уже не страшно такое говорить, челюсть не сковывает в тисках и горло не сжимается в удушении. То минное поле, на которое он боялся ступать, оказалось цветочной поляной. Осталось её только изучить вдоль и поперек. Они этим и займутся. Хисын скидывает с себя плед, подходит к сидящему в кресле Чонсону, чьё сердце внезапно забывает, что надо биться. Старший упирается коленом в сидение рядом с чонсоновым бедром, дрожащей ладонью накрывает щеку Чонсона, большим пальцем оглаживая рассыпанные по скулам веснушки. Он наклоняется, заставив сердце Пака выполнить, как бы, наверное, сказал Сонхун, тройной тулуп, и прикасается губами к поцелованным солнцем щекам. Чонсон ошарашенно выдыхает. Он всё ещё не может осознать, что всё это действительно происходит с ним в реальности. Хисын мучительно медленно перебирается на другую сторону лица и целует веснушки там. У Чонсона дрожат ресницы, и кожа, где касаются губы Хисына, вспыхивает огнём. Старший тянет, но Пак нетерпеливый. Он и так прождал три года, ему позволительно. Он слепо тянется вверх и прижимается к губам Хисына, надавливая ему на затылок, зарываясь пальцами в волосы. Ли удивлённо выдыхает в поцелуй. Чонсон напористый, взбудораженный, пьяный от адреналина, атакует чужие губы без всякого стыда и совести и отрывается от них, только когда тугой узел внутри живота стекает вниз возбуждением. Он не хочет показаться извращенцем и светить стояком после первого же поцелуя. Прижимаясь друг к другу лбом, они тяжело дышат. Хисын всё ещё поглаживает его скулы, и на периферии сознания Чонсона всплывает мысль выкинуть все консилеры к чёртовой матери. Он обязательно займётся этим. — Давай, что ли, мясо пожарим ради приличия, — смеётся Чонсон, хотя на самом деле ему ничего не хочется. Лишь бы не отрываться от Хисына. Старший протестующе мычит, но покорно встаёт на ноги и косится на дом, вспоминая, что они тут не совсем одни. Чонсон не переживает, он знает, что наблюдать — не в стиле его родителей. А даже если они и увидели то, что не должны были видеть, Чонсон готов биться об заклад, что они совершенно ничему не удивятся. Иногда кажется, что весь мир был в курсе того, что между Хисыном и Чонсоном что-то происходит. Чего стоит одна Минджон, за пять минут догадавшаяся, что Пак влюблён в лучшего друга. Они подтверждают эту теорию, пока Хисын жарит мясо, ведь "я твой хён и теперь официально твой парень, позволь мне позаботиться о тебе", и Чонсон пишет их общим друзьям, делясь новостями. Все, кроме не понимающих что происходит Субина и Кая, отвечают что-то вроде "не прошло и ста лет", Тэхён и Ёнджун в их числе; "нахуй таких друзей, которые ебутся" от Бомгю; "каково тупить дольше, чем мы?" от Сону и Сонхуна; "блять, мои пятьдесят тысяч" от Минджон; "никакого секса в нашей квартире" от Чонвона и Рики, которому Чонсон отвечает "с каких пор ты там прописался, пиздёныш?"; и только Джеюн пишет "я так сильно рад за вас, ребята, что заплакал", Хисын и Чонсон требуют фотодоказательства. Они смеются, пока готовят, то и дело касаясь друг друга как бы невзначай, крадут друг у друга поцелуи и почти превращают мясо в кучу угольков. — Это совершенно несъедобно, — прыскает Хисын, выплёвывая кусок мяса в салфетку. — Я чуть не сломал себе зуб, — соглашается Чонсон, но продолжает жевать. В конце концов, Хисын старался для него, ради него он может и потерпеть несварение. Какое-то время они сидят в кресле в абсолютной тишине, окруженные лишь стрекотом цикад и отдалённым уханьем совы. Хисын прижимается спиной к чонсоновой груди, играется с его ладонями, переплетает их пальцы, Чонсон бездумно водит носом по его плечу, шее, целует затылок, ощущая под губами появившиеся на коже старшего мурашки. Улыбается. У Чонсона впервые за долгое время в голове не жужжит улей тревожных мыслей и так легко дышать. — Куда ты хочешь сходить на наше первое свидание? — неожиданно спрашивает Хисын, сжимая холодную ладонь Чонсона в своей. — Попытки сделать барбекю не считаются за первое? — посмеивается Чонсон, прижимаясь к парню ближе. Он бы никогда не смог выразить словами, насколько сильно ему нравится чувствовать тепло, исходящее от тела Хисына. Чонсону хочется застыть в этом мгновении, как инклюз в янтаре. Но ничего не длится вечно, и когда Хисын собирается что-то ответить, его телефон взрывается звуком уведомлений. Это Ходжун, обеспокоенный то ли отсутствием новостей о любимом Джее, то ли отсутствием дома младшего брата. Они засиделись до двенадцати ночи, о чём узнают только благодаря хёну. — О боже, — стонет Хисын, кладя голову на плечо Чонсона. — Надо ехать. Пак недовольно мычит и нежно целует старшего в висок, убирая упавшие ему на глаза розовые волосы. — Поезжай. Тебе завтра вставать рано. Сердце Чонсона болезненно сжимается, когда Хисын встаёт, забирая с собой тепло. Ему мгновенно становится пусто. Они плетутся до машины, держась за руки, и теперь Чонсон в полной мере понимает всё то, что когда-то называл отвратительным в отношениях Сонхуна и Сону: их неспособность держать руки далеко друг от друга, поцелуи украдкой, взгляды-сердечки. И что-то подсказывает ему, что у них с Хисыном всё будет намного хуже. За их плечами три года тактильного голода, они не смогут насытиться ещё очень долго. Что ж, Чонсону не жаль. Хисын садится в машину и опускает стекло до упора. — Будь осторожен на дороге, хорошо? — просит Чонсон, большим пальцем поглаживая Хисына по горячей щеке. Старший прикрывает глаза, плавясь даже от таких простых касаний. — Я буду очень осторожен, — проговаривает Хисын тихо и тянется наверх. Чонсон опускается к нему, будто примагниченный, и прижимается губами к губам. Пак отчасти даже рад, что между ними сейчас есть преграда в виде дверцы машины, потому что кажется, словно их сейчас друг от друга за уши не оттащишь. Если бы не дверь, он бы бросился к Хисыну на колени, обвил его конечностями, как коала, и не отпускал. Хотя и сейчас оторваться друг от друга кажется невозможным. Чонсон почти свешивается из окна внутрь машины, позволяет себя целовать, целует в ответ, жмурится от удовольствия, прижимается ближе. Он словно пьяный, в голове туман и гелий, всего этого слишком много и слишком мало, и от контраста чувств подкашиваются ноги. В этот раз напористым оказывается Хисын. Чонсон изумлённо выдыхает ему в рот, когда чувствует, как язык Хисына, со смесью мягкости и настойчивости, раздвигает его губы и касается его языка. Когда низ живота вновь туго скручивает, Чонсон почти отлетает от старшего, бьётся макушкой о кузов и выныривает из тепла машины в прохладу вечера. — На сегодня... всё, — выпаливает он, такой же раскрасневшийся, как и Хисын. Старший облизывается, кусает губу, запрокидывает голову назад и улыбается, закрыв глаза. Чонсон поражается, как с каждым разом влюбляется в него всё сильнее. — Едь медленно, пока не придёшь в себя. Давай. Чонсон легонько хлопает по дверце машины, отходит на почтительное расстояние, снова бросается к Хисыну, чмокает его в губы и отскакивает в сторону. Ли смеётся и заводит двигатель. Видеть уезжающего Хисына ощущается как пытка. Чонсон закрывает ворота и, только когда остаётся один, начинает поражённо смеяться. Он не может унять улыбку, пока ходит по двору, убирает еду и пока моет посуду. — С тебя хоть сейчас портрет пиши и вывешивай в Лувре, — усмехается мама, когда заходит на кухню. — Что за улыбка Мона Лизы. Оказавшись в темноте своей комнаты, Чонсон первым делом бросается на кровать, обнимает подушку, прижимая к груди сильно-сильно, чтобы унять яростно колотящееся сердце. Он чувствует, будто от счастья готов прыгать до небес. В его голове всё ещё не укладывается, как тот самый недосягаемый, невероятно красивый хён, с которым он познакомился три года назад благодаря Кею, тот самый талантливый, заботливый и нежный хён теперь официально стал его парнем. Но Хисын очередной раз напоминает ему об этом: [хисын-и хён]: я уже дома. я люблю тебя Чонсон улыбается до боли в щёках и кусает губы. [чонсон]: и я тебя люблю Они напоминают об этом друг другу, когда встречаются по приезде Чонсона в Сеул, когда идут на первое-второе свидание есть фисташковое мороженое, когда идут на третье и на четвёртое, и на пятое. Когда идут по парку и держатся за руки, когда целуются под светом одинокого фонаря ночью, несмотря на то, что завтра с утра на учёбу. Когда устраивают двойное свидание с Сону и Сонхуном и отбивают себе на катке всё что можно и нельзя, чаще валяясь и обнимаясь вместе на льду, чем по-настоящему катаясь. "Вы отвратительные," — повторяет Сонхун давние слова Чонсона, грациозно проезжая мимо целующихся друзей. Да, они отвратительные. И они не планируют останавливаться.