короткое замыкание

— Меня не покидает смутное ощущение, что с этим сезоном что-то не так. — Ммм. Хисын согласно мычит, загребая маленькую горстку попкорна и отправляя её себе в рот. Чонсон хмурится, слепо тянется в миску за той же закуской, не отрывая глаз от телевизора. — Первый сезон был намного лучше, согласись? — не унимается Пак, зарываясь пальцами в волосы Хисына. Тот в ответ вновь лишь утвердительно мычит. — Этот тоже зрелищный, но в него как будто запихнули слишком много всего. И Цири кажется какой-то слишком могущественной, как Мэри Сью. Там реально лор такой? — Хён играл в игры, я не знаю, — Хисын пожимает плечами. — Но мне тоже кажется, что этот сезон не такой удачный, как предыдущий. Чонсон кивает, продолжая мягко почесывать короткими ногтями кожу на хисыновой голове, и они досматривают финальную серию сезона так: полулёжа, голова Хисына на плече Чонсона, миска попкорна — на коленях младшего. Они в родительской квартире Хисына, в которой встречаются вот уже который день: старший брат в армии, родители улетели к родственникам на Чеджудо, цветы дома нуждаются в поливе. Хисыну скучно поливать их одному, поэтому он приглашает Чонсона, а младший даже и не думает отказать. Поливом цветов дело, конечно, не ограничивается, и они практически сразу же решают посмотреть недавно вышедший сезон Ведьмака. — Я почти разочарован, — фыркает Пак, когда экран темнеет и начинает проигрывать титры. Хисын рядом с ним кряхтит, садится ровно, потягивается и начинает хрустеть костями слишком громко для двадцатилетнего. Чонсон давит в себе усмешку и желание отпустить что-то вроде "побереги себя, дедуль". Телефон рядом издаёт короткий звон. Чонсон косится на экран и хмурится на красный значок почти севшей зарядки. — Хён, дашь зарядку? Я телефон поставлю. — Да, конечно, — проговаривает Хисын, начиная убирать пустые упаковки со снеками и банки с газировкой. — Она у меня в комнате рядом с кроватью, торчит из розетки. Чонсон одобрительно мычит, сначала умывает грязные от еды руки и только после заходит к Хисыну в комнату. У Пака складывается впечатление, что комната Хисына не менялась со времён средней школы, а то и младшей. На стенах у него синие обои со звёздами, планетами и астронавтами, на полках — подростковая литература, лего и старые CD-диски. Чонсон ставит телефон на зарядку и подходит к полкам, проводит по упаковкам с дисками пальцем, читая названия: Limp Bizkit, Linkin Park, Korn, Evanescence и затесавшаяся во всём этом великолепии прекрасная Florence + the Machine. Чонсон чуть вздрагивает, когда чувствует, как талию обвивают чужие руки. Подкравшийся Хисын усмехается и кладёт Паку подбородок на плечо. — Я, конечно, знал, что ты старый, хён, но не настолько же. — Не старый, а старомодный, — мурлычет Ли ему в шею, оставляя короткий щекочущий поцелуй. — Ещё и противный, — бормочет Чонсон, тайно млеющий под прикосновениями, и кивком головы указывает на плакаты над кроватью. — Пак Соджун, серьёзно? — Парни с фамилией Пак ужасно привлекательные, — произносит Хисын, целуя младшего в макушку. — А с именем Чонсон вне конкуренции. Младший фыркает, маскируя за мнимым равнодушием порозовевшие щеки, изворачивается в руках Хисына, пытаясь вырваться из объятий, но старший держит крепко и смеётся над ухом. Чонсон совершает неудачный выпад, путается в ногах и почти падает, грозя утянуть за собой и Хисына, но старший оказывается ловчее и тянет его в сторону, отчего они валятся на кровать под громкий злорадный смех старшего и недовольное бурчание Чонсона. Пак поворачивается к Хисыну и затыкает поцелуем. Теперь в их отношениях поцелуи решают почти всё, занимают почти полностью пространство черепной коробки Пак Чонсона и почти всегда действуют достаточно эффективно. Потому что от поцелуев зависим не только Пак. Хисын улыбается ему в губы, обхватывая лицо младшего ладонями. Старший до безумия нежный, медовый, и его поцелуи всегда такие же. По крайней мере, они всегда начинаются так, пока он не входит во вкус. Чонсон чувствует себя словно в ловушке хищника, лёжа в кровати Хисына, окруженный его вещами, его запахами и его телом. Чувствует, будто его присутствие здесь это западня, искусно продуманная схема, потому что Хисын углубляет поцелуй, врывается в его рот своим языком, вырвав из Чонсона сдавленный вздох. Атмосфера вокруг меняется с бешеной скоростью, и Паку почти кажется, что это похоже на форменное совращение. — Ты не против, если я зайду чуть-чуть дальше? — шепчет Хисын. И, о боже, в этом мире для Чонсона нет ничего сексуальнее вопросов о вербальном согласии. — Не против, — выпаливает Пак, даже не пытаясь скрыть энтузиазм в голосе. Хисын усмехается. Они вот уже больше недели как перешли черту простых поцелуев, но не заходили дальше петтинга в одежде. Каждый раз Хисын спрашивает позволение на любые свои действия, и Чонсон каждый раз благодарен. Старший снова припадает к его губам, тут же углубляя поцелуй, оглаживает чужой язык своим и оказывается сверху, удерживая вес на локтях. Он целует глубоко, мокро и основательно, малейшим движением языка выбивая из лёгких Чонсона весь воздух и из головы — все мысли. Совсем скоро Пак чувствует, как возбуждение стекает вниз, и не сдерживается, выстанывает в поцелуй. Хисын впивается губами в его шею и нетерпеливо придавливает Чонсона нижней частью тела. В полной тумана голове младшего пролетает яркой неоновой вывеской мысль: у Хисына тоже стоит. Чонсон чувствует его возбуждение бедром и почти стонет. Старший громко рвано дышит ему в шею, когда начинает тереться о его пах. — Ещё, — сбивчиво, почти бессвязно бормочет Чонсон, прогибаясь в спине, чтобы между ними не осталось ни одного считанного миллиметра. Дыхание и губы Хисына опаляют кожу на скулах. — Хён, ещё. Хисын замедляется, слизывает капельку пота у Пака под линией челюсти, обхватывает мочку уха губами, оттягивает зубами. Шепчет горячо: — Чего ты хочешь? Чонсон стонет, впивается ногтями в хисыново предплечье и хмурится от того, как же ему сейчас не хватает словарного запаса. Он буквально не может сформулировать всё то, что проносится в его голове со скоростью света. Ему просто хочется ещё. — Тебя. Всего, — Чонсон ловит губы старшего своими и протискивает свою руку между их телами, нетерпеливо потираясь о хисыново бедро. Дрожащие пальцы ныряют под резинку домашних штанов, оглаживают нежную кожу над кромкой белья. Решимости Чонсона хватает только на то, чтобы сжать член старшего сквозь боксеры. Хисын дёргается над ним, будто от короткого резкого удара током, и стонет в поцелуй высоко, с придыханием. От этого звука низ живота Чонсона простреливает возбуждением так, что он сам почти стонет в ответ. Пак с неохотой отрывается от любимых губ и сдвигает голову вбок, чтобы было удобнее смотреть на лицо Хисына. Старший тяжело дышит, закрыв глаза, то облизывает, то кусает губы, пытаясь заглушить вырывающиеся из груди звуки. Чонсон смелеет и ныряет рукой под резинку его белья, обхватывая влажный от смазки член пальцами. Выражение на лице Хисына и очередной высокий стон — награда для Пака. Брови старшего ломаются к переносице, голова запрокидывается, губы жадно ловят кислород. Воображение Чонсона подкидывает ему миллион других схожих по тематике картин, где лицо Хисына выглядит вот так, и Пак честно не понимает, каким образом ему удаётся после этого не спустить в штаны. Он и сам готов начать скулить, когда припадает губами к хисыновой шее, оглаживая покрывшуюся мурашками кожу языком, и почти над ухом Хисын снова стонет, высоко и сладко. — Обожаю звуки, которые ты издаёшь, — выпаливает Чонсон между поцелуями, которыми он покрывает лицо старшего, пока ребром ладони давит на истекающую смазкой головку. Хисын над ним почти задыхается. — Чонсон-а, — старший почти что хнычет. Он продолжает удерживать свой вес на уже дрожащих локтях, но это не мешает ему толкаться бёдрами в кольцо чонсоновых пальцев, пока младший с завидным пылом вылизывает его шею и то и дело, не сдерживаясь, оставляет на коже красные кровоподтёки. Только когда Хисын почти валится на него, Чонсон придавливает его к кровати, сжимая член у основания. Хисын распахивает глаза от неожиданной смены позиций и хватает Чонсона дрожащими пальцами за плечи. — Что в этом всём возбуждает тебя больше всего? — вдруг спрашивает Пак, лихорадочно облизывая истерзанные красные губы, и оглаживает большим пальцем головку, отчего Хисына под ним подкидывает вверх. Чонсон улыбается, нависая сверху на расстоянии вытянутой руки, впитывает образ лежащего под ним старшего, отпечатывает в сознании. Пак правда не понимает, как за пару минут в нём всплыло столько животного, но он хочет съесть Хисына живьём. — Сам процесс или тот факт, что я дрочу тебе в комнате, в которой ты провёл свои подростковые годы? Хисын под ним надрывно стонет, выбивая из Чонсона усмешку. Младший выкручивает запястье, гладит большим пальцем под головкой и ловит стон Хисына ртом, скользя в его рот языком. Чонсон чувствует себя садо-мазохистом: Хисына под ним нещадно ломает, пока член Пака болезненно упирается в ширинку джинсов. Чонсон игнорирует боль, полностью сосредоточенный на чужом возбуждении. — Чонсон, Чонсон-и, — Хисын задыхается ему в рот, зажмуривается, откидывает голову на подушки. Чонсон снова сжимает член у основания, оттягивая чужой оргазм. Он не хочет останавливаться так быстро, хочет подольше видеть такого Хисына, от которого так скручивает всё внутри. — Хён, ещё чуть-чуть, пожалуйста, — умоляет Чонсон, смазано целуя старшего в щёку, уголок губ, под ухом, слушая учащённое загнанное дыхание Хисына. — Хочу ещё посмотреть на тебя. Ладонь Хисына отрывается от чонсонова плеча, опускается на его колено, ведёт вверх до бедра и давит пятерней на поясницу Пака, притягивая ближе, заставив младшего потереться членом о бедро Хисына. Чонсон гортанно стонет. — Я тоже хочу сделать тебе приятно, Чонсон-а, — шепчет Хисын, сгибая в колене ту ногу, о которую трётся младший. Чонсон на несколько долгих секунд теряет связь с окружающим миром: сдавленно стонет, утыкается лбом в хисыново плечо, подмахивает бедрами под руководством давящих на поясницу ладоней, спускающихся всё ниже. Он теряется в этом мареве из лёгкой боли от застегнутых джинсов, давящих на член, и наслаждения от такой долгожданной фрикции даже сквозь несколько слоёв одежды. Хисын горячо шепчет ему на ухо слова похвалы, от которых низ живота Чонсона окатывает раскаленным жаром. — Умница, давай, вот так. Пак протяжно стонет, зажмуривается до вспышек под веками, позабытой рукой неосознанно сжимает член Хисына, отчего тот шипит и Чонсон наконец вспоминает. Он почти на грани, ему хватит пары движений бедрами, чтобы кончить, поэтому он замедляется и начинает двигать рукой вдоль длины чужого члена. Хисын громкий и бесстыдный в своей громкости. Он не сдерживается, стонет высоко, мелодично, невероятно возбуждающе. Чонсон влюбляется в его голос и в него всего с каждой секундой всё сильнее. Пальцы старшего впиваются Чонсону ниже поясницы, притягивая ещё ближе, заставляя его не отвлекаться и продолжать поступательные движения тазом. Пак подчиняется, и вскоре их голоса сливаются в тишине квартиры. Ещё чуть-чуть и Чонсон начнет видеть звёзды не только на обоях хисыновой комнаты. — Хён, ах, я близко, — стонет Чонсон, двигая рукой быстрее и сильнее сжимая член Хисына кольцом ладони. Старший выгибается под ним, откидывает голову на подушку, скользит рукой от бедра Чонсона к его ширинке и надавливает ладонью. Хватает пары движений рукой, чтобы младший кончил с надрывным протяжным стоном. Хисын поглаживает его, вытягивая оргазм до последней капли, и сам изливается Чонсону в руку с гортанным рыком. Поцелуй в висок заставляет Чонсона очнуться от лёгкой полудрёмы. Он всё ещё тяжело дышит, пот каплями неприятно скатывается со спины и впитывается в футболку. Он поднимает глаза, встречаясь со взглядом Хисына, вытраханным, расслабленным, насытившимся. Влюблённым. Старший убирает намокшую чёлку с его лба и гладит пальцем по россыпи веснушек на скулах. — Только что сбылась моя подростковая влажная мечта. — Я думал, Пак Соджун твоя влажная мечта, — хмурится Чонсон и, прежде чем Хисын собирается что-то возразить, добавляет: — Мне очень нужны салфетки, хён. Для доказательности Пак сжимает испачканную ладонь, всё ещё сжимающую Хисына. Старший шипит от сверхстимуляции и неохотно перекатывается по кровати к прикроватной тумбочке, в которой находит запасную пачку салфеток. В конце концов, в этой комнате он проходил через пубертат. Чонсон насухо вытирается, кидает салфетку куда-то на пол под недовольное пыхтение Хисына и поцелуем отрезает дальнейшие недовольства. Ли довольно мычит, зарываясь пальцами в чонсоновы волосы, целует неглубоко, невыносимо нежно. Когда он отстраняется, Чонсон инстинктивно тянется за ним и хмурится, недовольно надув губы. Хисын смеётся. — Мы так и не полили цветы, — усмехается старший. — Потом, — просит Чонсон и зевает. — Давай, может, поспим чуть-чуть. Хисын внимательно смотрит на него, сузив глаза. Чонсон готов поклясться, что видит на дне его взгляда пляшущих бесенят. — То есть на второй раунд можно не надеяться? — поддразнивает Хисын, нарочито разочарованно цокая языком. — Йа! — Чонсон резко подскакивает, нависнув над старшим, который, удовлетворённый собственной уловкой, начинает смеяться. — Я думал, что у тебя не хватит сил на второй. — Ты не представляешь, сколько у меня может найтись сил для тебя, — Хисын широко улыбается, зарывается пятерней в волосы младшего, притягивая того за затылок, и целует. Чонсон делает рваный вдох, чем Хисын пользуется: углубляет поцелуй, скользя языком между чонсоновых губ. Пак расслабляется и теряет бдительность, когда Хисын резко давит рукой ему на грудь и переворачивает на спину, нависнув сверху. На его лице не остаётся и следа улыбки, зрачки словно затапливают своей чернотой всю радужку. Чонсон сглатывает, чувствуя предательские мурашки на коже и сладкие спазмы внизу живота. — Только в этот раз сверху буду я. И у Чонсона не находится возражений.