Вместе

Утро добрым назвать сложно. У Игоря болит буквально всё. Он осторожно выползает из постели, чтобы не разбудить спящего Сашку, впихивается в треники и мастерку и ползёт на запах. Дом Разумовских днём кажется ещё больше и светлее. Белая кухня вся сверкает. Ни единого пятна. Олег сверкает ярче кухни, жарит панкейки, параллельно выпекает курники, на плите кипит умач, а в стеклянном чайнике распускается какой-то цветок в кипятке, тут же рядом в турке стынет кофе. Игорь тихо охуевает и чувствует какое-то напряжение. Впрочем, причина напряжения обнаруживается тут же, за столом. Хмурый лохматый Разумовский в сиреневых боксёрах и футболке со «Скорпами» тягает сгущёнку ложкой из жестянки. Сгущёнка капает на столешницу. Серёжа меланхолично тыкает в неё подушечкой пальца. Ещё более мрачный и лохматый Дагбаев с розовыми патчами под глазами и в рубашке Вадика, которая велика Алтану на энное количество размеров, с отвратительным сюрпающим звуком тянет через соломинку огуречный рассол прямо из литровой банки. В этот момент Игорь ещё больше влюбляется в своего спящего Шурку, котёнком свернувшегося в гнезде из подушек и одеял. Только, вот, грёбаное окно… Точнее, полное отсутствие в нём стёкол. Как сказать-то, когда и без того утро доброе только у Волка? — Это. Ну. Есть две новости — плохая, и не очень плохая, — бубнит Гром, рассматривая собственные ноги. — С какой начинать? Олег заинтересованно изгибает бровь, но на заявление майора не реагирует, продолжая возиться у плиты. Серый же, вазюкая пальцем в сгущёнке, рисует на столе китайские иероглифы, удосуживая Игоря лишь хмурым взглядом. — Ну тогда с плохой, — обречённо выдыхает тот, с грохотом усаживаясь напротив Разумовского. — Там это. Окну пиздец. Ну и лампам. И хрусталю. И постельному… — Пиздец гостевой комнате, ты хочешь сказать? — уточняет Волк и ставит, улыбаясь, чашку парующего кофе на стол. — Кровать цела! — торопливо поправляет майор, но в этот самый момент наверху что-то трещит и с громыханием обрушивается, кажется, прямо на головы сидящим, в ахуе переглядывающимся друг с другом. — Шурка! — первым отвисает Игорь и, сломя голову, несётся на второй этаж. — Похоже и кровати труба, — хмыкает Алтан и снова ныряет трубочкой в банку с рассолом. Игорь в ахуе влетает в комнату, распахивая дверь с такой силой, что штукатурка трескается от впечатывающейся в стену ручки. Следом влетает Олег в переднике и с лопаточкой. За ним в комнату вваливается Вадим в простыне, а за Вадиком, радостно повизгивая, несётся щенок. Сашка, сидя среди обломков кровати в гнезде из одеял, сияет, как тульский самовар, и радостно орёт на всю спальню: — Я понял!!! Понял, что значили инициалы! — все трое мужиков охуело переглядываются. — Алтан Дагбаев! С оглушительным хрустальным звоном с потолка падает люстра. В эту же минуту в руках Цветочка трескается банка с огурцами. — Это была вторая новость, — обречённо глядя на разбитую люстру, выдыхает Гром. — До этого момента в ней полопались лампы, а теперь… Ну. Вот. — Алтан Дагбаев? — мягко отпихивая щенка, с восторгом теребящего зубами край простыни, Вадим заинтересованно потирает висок. — Что за инициалы, Шур? — Да рисовал он перед Новым годом… — обречённо вдыхает Игорь. — Медиум-провидец, бля… — Блядь! — орёт голый Шурик, вылетая из постели с потрясающей для раненного скоростью. — У меня же сеанс сегодня! Меня же люди ждут! — он стремительно уносится в ванную, грохнув дверью напоследок. Штукатурка сходит на пол. Мужики только молча переглянуться успевают. Сашка так же стремительно вылетает из ванной, с неподдельным отчаянием глядя на Олега, сроднившегося с лопаточкой. — Бля, а в чём ехать-то?! — Сашка едва волосы на себе не рвёт. — А на чём ехать?! А с чем ехать?! У меня весь реквизит дома, блядь! Голый Саня наматывает круг по спальне, не обращая внимания на впивающиеся в ступни осколки стекла. Вадик присвистывает, гадко усмехаясь: — Какой тыл! — Слюни подотри, — Игорь закрывает ему глаза ладонью. — Какая истеричка! — умильно улыбается Олег. — Шура, — мрачно окликает Игорь, — ради вселенского равновесия и всего такого, прошу тебя: прикройся! Сашка совершенно невозмутимо прикрывает пах двумя руками, с сомнением смотрит на гору своей испорченной одежды и рваные простыни под обломками кровати, потешно пожимает плечами, типа — не виноватая я, и, продолжая сверкать голым задом, шлёпает к выходу. — Мне нужен Серый. У нас с ним один размерчик. Кому слишком ярко — не пяльтесь! Дракон, шаг в шаг, следует за поджарой задницей Мальвины, но чёртов хаски решает остаться рядом с Волком, упирается, рыча на вырывающуюся из пасти простыню, вертит мордахой, срывая тряпку с Вадькиных бёдер — и, после короткого ахуя, ржут все. Вадим не знает, какое место прикрывать в первую очередь, и так и стоит, мацая себя ладонями то спереди, то сзади, вызывая новую волну хохота, потому как их размера и в половину не хватает, чтобы прикрыть столь могучие тыл и анфас. Под раскаты смеха в спальню влетают Серый с Алтаном, только, вот, последний, со своими змеящимися локонами и полыхающими огнём глазищами, напоминает Медузу Горгону. Дракон переступает с ноги на ногу, решая, на всякий, понадёжнее прикрыть пах, пятится в сторону хаски, надеясь отобрать простыню, и, в ответ на злобное шипение Змейки, совершенно по-идиотски лыбится: — Шурка расшифровал видение, Алташ. Надо бы перетереть… — Да чё тут шифровать? Картина маслом: «Два дебила поутру». Скажи, Серый? — ядовито шипит Алтан, переводя взгляд с Мальвины на Вадьку. — Это та новость, что не очень? — последняя, не менее ехидная фраза, летит в адрес Грома, но тот молча кутает Шурку в полотенце. — Да не до новостей! — отмахивается Сашка, выворачиваясь из рук Игоря. — Потом! Всё потом! Серый, дай накинуть что-то! У меня же сеанс! Мне ехать! — На хромой козе верхом, — бухтит майор. — В шмотках Серёжи? — изгибает бровь Цветочек. — Смутные сомнения меня одолевают. Может, лучше ко мне за вещами? — К тебе — это дальше, чем домой! А у меня сеанс! — продолжает кипишевать Мальвина. — И потом, даже если к тебе… Бля… Шурка округляет синие глазищи и по-кукольному хлопает ресницами, обалдело глядя на тряпьё, что притащил Серый. В охапке Разумовского сиреневый пиджак, расшитый зелёными пайетками, леопардовые ботинки, белые штаны и бледно-розовая рубашка. — О, и куртку сейчас найду под ботинки! — радостно сияет Серый. — И у меня, кажется, перчатки такой же расцветки есть! — Нет, — глухо произносит Игорь, мотая головой и мечтая развидеть этот пиздец. — А ты откуда знаешь, что нет?! — возмущается Разумовский. — Нет, Мальвина это не наденет, — крайне серьёзно произносит Гром. — Мне на работу, а его кто караулить будет? Хочешь, чтобы его, с его-то патлами и в твоём барахле, грохнули в какой-то арке?! У него же на лбу написано… — Это дискриминация! — орёт Серёжа, подскакивая на месте. — Да ты как… — Гром прикусывает жало под многозначительным взглядом Олега. — Как попугай, Серёжа, — наконец-то выбирает подходящее определение он. — Как птица, но не ворон, — и получает смачного подзатыльника от Сашки. — А ничего, что я не барышня и меня караулить не надо? — ядовито, ласково интересуется Шурик, больно стискивая ухо Игоря, а после решительно заявляет: — Беру! — и с вызовом вздёргивает подбородок. Игорь мучительно морщится и косится на Вадима, пытаясь найти поддержку хоть в ком-то, но тот с явным интересом разглядывает попсовый пиджак и переводит почти влюблённый взгляд на ботинки, блаженно выдыхая: — А моего размерчика в твоём гардеробе нет?! — Твой размерчик есть у меня, — шипит Алтан, протягивая Дракону чёрные штаны и рубашку — тоже исключительно чёрную, как и всё барахло Волка. — Влезешь! Как-нибудь. Видно, что к пёстрому тряпью у Шурки не очень-то лежит душа, но он отлично держит марку, натягивая узкие белые брюки. Вертит жопой, с трудом в них втискиваясь, и не обращает ни малейшего внимания на шумные вздохи Игоря. Положа руку на сердце, рубашка приталенного силуэта на Мальвине тоже сидит как влитая, но когда он накидывает сверкающий пиджак, Гром прикрывает глаза ладонью. — В этом нельзя к людям! — бормочет он, сокрушаясь. — В этом можно доехать к Алтану! Его цветовая гамма тебя не так смущает?! — усмехается Сашка, запихивая в рот панкейк. — Мы поедем в фамильный особняк, — глухо сообщает Алтан, разом серьёзнея. Дракон, меняясь в лице, перехватывает мелкого за запястье, но тот упрямо выворачивает кисть. — Давно было нужно! Там есть кое-что для Шурки. Мы едем! Точка. Завтракают они на ходу. Ну, как завтракают?.. В основном, завтракает щенок и Серёжа. Алтан болеет с похмелья, запивая сорбекс помидорным рассолом на аспирине и на ходу капая глаза визином. Серый просто надевает тёмные очки, и по этому поводу не заморачивается. Олег умудряется впихнуть канапешку возмущённому Вадику в пасть, и тот хоть на секунду затыкается. — Блаженная тишина, — довольно лыбится Волк, пока Дракон активно жуёт. — Вот так и надо, — он не целует — просто тычется губами в уголок губ, пока Алтан весь занят визином и рассолом, и тут же получает щелчок по ягодице от Серого. — Эй, это что за произвол в моём доме! — вопит тот, явно переигрывал с возмущением, и утаскивает у Олега вторую канапешку. — А меня?! — И тебя, — его Олег целует по-человечески, запуская руку в волосы. Канапешку хватает щенок в прыжке. — Сообразим на троих? — подмигивает Разумовский, практически повисая на Олеге и нагло облапывая его задницу. — Веснушка, — злобно шипит всё ещё болеющий с похмелья Алтан, ощутимо сжимая его плечо; острые коготки впиваются в кожу сквозь два слоя ткани. — Я тебе яйца отрежу… — Мальчики, не ссориться, — ржёт Сашка, наблюдая за ними, и запихивает в рот сразу половину курника. — Он первый начал, — ведёт плечом мелкий. — И вообще, нехер рассиживаться. Едем. Е-дем! Нам ещё тебя переодеть и макияж сделать! — Я не просил макияж! — возмущается Сашка, дожёвывая курник. — О, я знаю, ты мужик, прям чистый тестостерон! — театрально закатывает глаза Алтан. — Но не поедешь же ты к потенциальным клиентам с пездюлем и мешками под глазами, серый маг Ахерон?! — Чего? — брезгливо морщится Игорь. — Волч, нам машину бы отмыть, — играет бровями Вадик. — Неровен час… — Не каркай, Вадь, — отмахивается Олег, впихиваясь в пальто. — Дракон дело говорит! — орёт Птиц, возникая из воздуха прямо на тумбочке у зеркала. — Значит отгоним в мойку, пока пацаны будут собирать Сашку, — Волк морщится так, будто все зубы разом ноют. — Давайте, мужики, реще, часики тикают, едем. Алтан недовольно бухтит, вжимаясь в плечо Серого и недоумевая, почему вчера было больше места. Шурка сразу умащивается на коленях, потому как выяснять, кто здесь мужик просто нет времени. Волк грузно плюхается на водительское и отвешивает Вадьке дружеского леща — и без его попсятины утро не назовешь бодрым, а так вообще ванильно-розовая тоска. — Не домой! В особняк. Это минут тридцать по… — вклинивается Алтан, нависая сзади. — Расслабься, Вашество, я за штурмана, — улыбается Вадик, внимательно вглядываясь в лицо Алтана через зеркало. Вроде в порядке. Вроде. Но разве разберёшь с бодуна, что там — на дне потемневших вишнёвых глаз? И почему именно сегодня? Ведь ни разу, после дурки, у него не возникало желания. Вадька лыбится, шутовски играет бровями, напевая своим павлиньим голосом незатейливый мотивчик, рвущийся из колонок, и совершенно не выдает своего беспокойства. Серый вроде шутит по поводу чёрной кожи, золотой глади и шарлатанских фокусов, Мальвина огрызается исключительно по привычке. Олег не вслушивается в их трёп на заднем, но атмосфера в салоне ему не нравится. Они с Вадиком молча переглядываются и косятся в зеркало. Слишком напряжённо. Кажется, воздух вот-вот заискрит. Алтан грызёт губы и прячет пальцы в рукава. — Прекрати, — первым подаёт голос Мальвина. — Я ничего не говорил, — морщится Цветочек. — Но это не значит, что я не слышал, — обречённо закатывает глаза Шурик. — Мальчики, перестаньте, — встревает Серёжа. — Алтан начал первым, — огрызается Сашка. — Я молчал! — шипит Дагбаев, зло сверкая вишнёвыми глазами. — Но я же слышал! — не унимается Саня. Магнитола трещит помехами. — Пацаны, — несмело начинает Волков, надеясь их вразумить. — Хорош про реки крови! — рявкает Сашка. — Там нет ничего! — Не ори на него! — впутывается Разумовский. — Оба не орите! — гаркает Алтан. — Стооооооо́оооп!!! — орёт Мальвина. Лобовуха трескается, Волк лупит по тормозам, «Тойоту» вертит на пустой дороге. Олег думает, что тут-то им всем и пиздец приснится, но, к величайшей радости своей, ошибается. Они все выкатываются из машины на трассу. Валит мокрый снег, под порывами ветра шуршат сосны. — Перестань копаться в моей башке! — верещит Цветочек, подпрыгивая. — Я не копался! — орёт Мальвина в ответ, и тоже зачем-то скачет. — Мальчики! — пытается унять их Серёжа. — А ты не лезь!!! — гаркают они в два голоса. Кажется, трясётся земля. Мокрый снег сходит с еловых лап. У Вадима выделываются часы. Дуреют «дворники», сами собой переключаются станции. Олег думает, что всем им нужен экзорцист… — Если ты так боишься, нахера мы туда вообще прёмся?! — орёт Сашка, активно жестикулируя и наворачивая круг. — Да я заебался бояться! — визжит в ответ Алтан. — Так попросил бы поехать с тобой! — вокруг Шурика тает снег, не долетая до асфальта, уходя в пар. — Мы же тебе никогда не отказывали! Почему сегодня?! Нахера оно тебе?! — Потому что я так хочу!!! — Дагбаев от души впечатывает каблук в дорожную разметку. Асфальт начинает бугриться и трескаться. В лесу поднимается ветер. Его порывы ерошат чёрные кудри Алтана и синие локоны Мальвины. Серый придерживает свое каре ладонями. Игорь перепуганно отшатывается поближе к Олегу и Вадику. — Мужики… — в ахуе выдыхает он. — Не лезь, — тихо предупреждает Волк, накрывая ладонью его плечо. — Хорош!!! — выходит из себя Серёжа. — Да они ж только начали! — восторженно потирает руки Птиц. Сосна с треском ломается и грохается поперёк дороги. — Приехали, блядь, — устало заключает Разумовский. — Пацаны, — раздосадованно качает головой Дракон. — Ну, чё вы? Теперь же объезжать… — Саш, — Игорь утаскивает Шурика подальше от Алтана, обнимает за плечи и заглядывает в потемневшие глаза. — Ну, чего ты? — Да того, что ему страшно! — орёт Сашка, и за спиной Грома с треском ломается ветка сосны. — И ещё это: «Кровь смывается только кровью, пока счёт не оплачен, он не закрыт». — Это не я, — охуело хлопая ресницами, качает головой Алтан, стоя под снегом в шёлковой рубашке. — Я не думал это. — И мелодия, — кивает Серёжа, начиная негромко мурлыкать. — Музыкальная шкатулка? — он ловит взгляд Сашки, наблюдая, как расширяются синие глаза. — Откуда? — только и может прохрипеть Шурик. — Я слышу… — выдыхает Серёжа, прикрывая глаза. — Вас. После лечебницы. Я слышу. Не всегда. Оно как через помехи иногда прорывается. Сашка кивает и тоже мурлычет. — «Лунная соната»? — «Грёзы любви», — качает головой Серый. — Шкатулка? — Пианино, — отражает его движение Сашка. — Нет, рояль, — взгляд у Шурика странный и в никуда. — Я вам не мешаю? — язвит Цветочек, закуривая прямо посреди трассы. — Женщина, — продолжает Серёжа. — Красный шёлк, три переплетённых цепочки. Медальон?.. — Твоя мама? — переводит Сашка взгляд на Алтана. — За роялем? — Я не помню, — качает головой тот, отчаянно кусая губы. — Не помню. — Так, может, нам надо вспомнить вместе? — хмыкает Шурик. — Бля, хватит этой вашей эзотерической херни! — не выдерживает Вадик. — Мы едем или нет? — Едем, — решительно заявляет мелкий. — Я чувствую, пора. К высокому забору они подъезжают в полном молчании. Дракон выбирается из салона, идёт навстречу сторожу, и вскоре тот открывает ворота, пропуская автомобиль во двор. Алтан весь сжимается, шумно сглатывает и качает головой. Как в темную болотную воду в ноябре. И пахнет так же. И во рту этот привкус застрявшейся топи. Дом кажется ему пугающим. Сад выглядит заброшенным, в нём расчищена лишь одна дорожка, мрамор фонтана посерел, штукатурка на стенах местами облупилась, являя взору кирпичную кладку. Здесь царит хаос и запустение. И немудрено. Сначала Вадим велел в доме ничего не менять и не трогать, а потом, уже после выписки из лечебницы, и сам Алтан. Дагбаев стоит на крыльце, глядя на огромные двери, и думает, что внутри, наверное, слой пыли. Пахнет затхлостью, страхом и кровью. Серёжа обгоняет его, перехватывает за запястье и, заглядывая в глаза, переплетает пальцы. Руки у Цветочка дрожат. — Мы можем уйти, — негромко говорит Серый, сверкая янтарным глазом. — Ты ещё можешь. — Нет, — качает головой Алтан, решительно сдвигает Серого и шагает вперёд. — Пора заглянуть в глаза своему страху. Мне просто нужен был повод, чтобы сюда вернуться.