Вместе

Вадим бросает долгий взгляд на Алтана, в надежде, что тот остановит, но нет. С шумом выдохнув и заткнув себе рот перед тем, как ляпнуть что-то напрочь нарушающее субординацию, Дракон садится на переднее пассажирское Олеговой «Тойоты» и, высунувшись в окно, всё-таки бросает: — Мы заедем часа через четыре. Я предупрежу сторожа. Если что — на связи. — Да валите уже! Майор на работу вроде опаздывал, — Алтан даже пытается шутить, но внутреннее напряжение не скроешь. Он — как натянутая струна, и Вадим очень надеется, что, уезжая, не ошибается. Волк приобнимает Серёжу, шепнув на ухо, чтобы мальчики вели себя хорошо, и усмехается, на мгновение увязнув в мерцающем огненными бликами взгляде. Игорь грызёт губу, наблюдая в окно, как ветер гоняет пожухлые листья с хлопьями снега по брусчатке, и думает, что до чёртиков волнуется за своего Ахерона. Но это хорошее, правильное волнение, и ему тепло. Серый с Алтаном, дождавшись, когда стихнет шум уезжающего авто, не торопятся возвращаться в дом. Алтан медлит, жалея о том, что на нём нет привычного для Цветочка безразмерного свитера, чтобы втянуть кончики пальцев в рукава, а ещё лучше — спрятаться в уютный свитер целиком. Без Вадима разом становится одиноко и страшно, но он справится. Должен справиться. Двор медленно заволакивает туманом, а из приоткрытой двери тянет сыростью и… — Серёж! — кусает губы Алтан, прогоняя наваждение. — Давай выпьем кофе. На кухне точно должен быть. Не думаю, что ему что-то сделалось. Серый молча бредёт за Цветочком, так отчаянно не желающим ни к чему прикасаться, что невольно касается сам. Проводит кончиками пальцев по тумбочке, смазывая слой пыли. Опирается о дверной косяк и, уже на кухне, о подоконник — и прикрывает глаза, прислушиваясь. То ли Алтан думает слишком громко, то ли стены этого дома настолько пропитаны воспоминаниями и болью, что Сергей улавливает всё до мельчайших запахов и звуков. Невыносимо много и ослепительно ярко. Стискивая виски от внезапной болезненной вспышки, он вжимается лопатками в стену и будто вплавляется в неё, не в силах сделать ни шага. — Алтан! Что ты делаешь на кухне? — строгий голос деда звучит раздражённо. Серый вдыхает глубже, и его ноздри щекочет аромат домашней выпечки, мёда и жареных орехов. — Юма! Полон дом прислуги! Где няньки и гувернёры?! Пусть сделают, наконец, что-нибудь с его волосами! И только после — за стол! — голос слишком жёсткий, как для любящего деда, в ответ на совсем незначительную проказу внука. Высокая девица с короткой элегантной стрижкой косится на свои алые, свеженаманикюренные ногти и недовольно шипит, хватая пацанёнка за шкирку. Мелкий зыркает зверьком, сжимая горячую плюшку в руке, и уворачивается из хватки старшей сестры, отчего копна волос на голове одуванится ещё больше. Алтан брыкается, сверкая щёлками вишнёвых глаз, пока не удаётся вырваться. Под ругань деда и возмущение сестры несётся к двери, но тормозит, впечатываясь в мягкую живую стену. Дядя Вадим. Он всегда рядом! Всегда. — Ничего. Я отведу Алтана к Аде, — а этот голос звучит бархатно и тепло. Так тепло, что мальчишка разжимает ладонь, протягивая усыпанную орехами медовую печенюху телохранителю; Вадик присаживается перед ним на корточки, подмигивает и улыбается. — Заплести тебе косы? — мелкий отрицательно мотает головой и тянет ему печеньку; Вад улыбается, поглаживая его по волосам. — Оставь это здесь, Золотко, ты скоро вернёшься, — шепчет Дракон и увлекает заметно повеселевшего пацана за собой. — Неправда. Я тогда не вернулся. И позже. Опоздал, — теперь голос звучит иначе, не эхом, дрожит, но где-то совсем рядом. Серёга делает шаг от стены и распахивает глаза, удивлённо выдыхая: — Ты знал его уже тогда? — Я знал его всегда, — пожимает плечами Алтан. — И от этого тошно, — отрезает, гремя посудой, и выуживает из шкафа турку. — Злишься на него? — Серёжа спрашивает раньше, чем успевает подумать, насколько это сейчас неуместно, но Алтан щёлкает кремнем авторозжига, засыпает в турку арабику и ставит на огонь. Молчит, подсушивая кофе, заливает воду почти до горлышка, и только после отвечает, отворачиваясь к окну: — Он сделал всё, что мог тогда. Больше, чем я сам. Больше, чем кто-либо. Но да. Я злюсь, — сжимает руки в кулаки и разворачивается, резанув Серого породистым Дагбаевским взглядом. — На себя злюсь. Что позволил ему видеть меня таким. Слабым. — А ведь он и сейчас плетёт тебе косы, — улыбается Серёжа, стараясь свильнуть с неприятной темы. Но Алтан, кажется, уже где-то не здесь. Электрическая лампочка потрескивает, мерцая. Пламя то вспыхивает, то почти гаснет. Серый тянется выключить газ, но Птичка игриво бьёт его по рукам, кивая в сторону Цветочка. — Ты присмотри за ним, а мы с Балошей за кофе! — Я же просил тебя сидеть со своим Котярой тихо! — шипит Разумовский, сверкая штормовым взглядом. — Мы и сидели тихо, пока вы не начали кошмарить! — дует губы Балор, выглядывая из-за плеча пернатого. — Кстати, тебе пора. Алташа поднимается в спальню родителей. Будет жарко — зови! Кажется что-то свыше направляет Алтана в комнату, оказаться в которой тот боялся больше всего. Ноги вязнут в мраморе ступенек, что само по себе дико, Алтан смотрит вниз и болезненно морщится, едва сдерживая приступ тошноты. Густая пряная кровь лижет вязкими языками туфли, сочится из щелей закрытой двери, пока не прорывается потоком, распахивая её настежь. Пытаясь увернуться от тёплой кровавой волны, Цветочек весь сжимается, опираясь о перила, и тут же шипит, как от ожога, уставившись полным ужаса взглядом на собственную ладонь, накрывающую другую — совсем тонкую и холодную, с алыми ногтями, как… Как у Юмы. Девушка хрипит, пробует подняться, цепляется за ногу брата, но ладонь проваливается. Снова и снова. Юма переводит укоризненный и какой-то неверящий взгляд с собственного истерзанного тела на стоящего рядом Алтана, и вдруг закашливается кровью, указывая дрожащей рукой на открытую дверь. — Спаси. Их. Цветочек тонет в застывшем взгляде своей сестры, на дне которого прямо сейчас угасает жизнь, и леденеет сам. — Алтан! Дагбаев, блядь! — орёт Серый, рывком вытягивая его из омута памяти, и оба, загнано дыша, влетают в спальню, отирая испарину со лба. — Не смей больше так глубоко нырять! Меня не хватит, — Разумовский шмыгает носом, чувствуя металлический привкус во рту. Кровь. Срывается каплями на светлый паркет. Меж лакированных досок тоже кровь — другая, давно засохшая. Дагбаев ее не видит, зато Разумовский видит прекрасно. — У тебя кровь! — разом приходит в себя Алтан, обеспокоенно уставившись на Серёгу. — Прости, тебе не нужно было сюда. Со мной, — бубнит он, но тут же спохватывается. — Сейчас. Здесь должны быть платки или влажные салфетки. Несколько шагов в сторону зеркала отдаются острой болью в ногах и пульсирующей в висках. Алтан смотрит на собственное отражение, закрывает глаза, и продолжает… Видеть. — Алташа, там, на туалетном столике! Принеси шкатулку! — счастливый голос мамы звенит колокольчиком и кажется совсем молодым. — Я хочу показать тебе! — Что показать, мам? — пятилетний мальчишка, сверкая вишнёвыми глазёнами, шлёпает босыми ногами по паркету, и останавливается перед зеркалом, скорчив рожицу своему отражению. Приседает, отирая ночной сорочкой пол, и с довольным пыхтением достаёт из ящика украшенную рубинами шкатулку. — Неси сюда, Золотце, — улыбается мама, ласково поглаживая шёлковую простынь подле себя, и Алтан охотно забирается в постель. — Смотри. Здесь медальон. Это не обычный медальон, мой хороший, — её голос окрашивается нотками таинственности и звучит совсем тихо. Алтан морщит нос, прислушиваясь к каждому слову, и не может отвести взгляд от огромного рубина, увитого вычурным золотым кружевом. Красиво. Очень. Так красиво, что захватывает дух! — В нём твоя судьба, Золотце. Запомни. — Но почему? Почему ты его не носишь? Он такой красивый, мам! — Алтан осторожно достаёт из шкатулки сверкающий гранями рубин, и какое-то время держит на ладони. Медальон тяжёлый. Кожу обжигает холодом. Мальчик становится на коленки, чтобы дотянуться, и, затаив дыхание, надевает цепочку с медальоном женщине на шею. Та сжимает холодный камень, удивлённо глядя на сынишку, привлекает Алтана к груди, обнимая, и с улыбкой шепчет: — Обещаю: теперь я буду носить его всегда. Мама сдержала слово. Только вот… — Медальон, — жёстко выдыхает Алтан, задумчиво потирая висок. — Там должен был остаться её медальон. Серый запрокидывает голову и зажимает нос — вроде бы, всё нормально. Дикая слабость, но это уже привычная побочка. — Странно. Вадик ничего не сказал. Он должен знать. Всегда всё знал, — продолжает Алтан, и вдруг резко оборачивается, чувствуя за спиной дыхание Разумовского. — Значит, рубина там уже не было. — А у тебя есть фото? — оживляется Серый, вспоминая о находке Мальвины. Спьяну никто не придал безделушке значения, возможно, это просто совпадение, но, кто знает… — Семейные альбомы в кабинете, в котором… — Алтан пытается подобрать слова, чтобы не озвучивать болючую правду, морщится, и всё-таки произносит, — в котором её убили. — Если не хочешь, мы не пойдём! — Серый уж и не рад, что озвучил свою идею, но Алтан, видимо, решил побороть всех своих демонов разом. — Мы пройдём через гостиную. Это светлое место, — неожиданно оживляется Дагбаев и тянет Серёжу за руку. Касанием обжигает. Серому хочется зажмуриться. Ослепительный солнечный свет озаряет гостиную, беспрепятственно хозяйничая в каждом уголке. Тяжёлые портьеры распахнуты. Окна открыты, и лёгкий ветерок играет с хрустальными подвесками люстры, наполняя пространство мелодичным звоном, к которому вскоре присоединяется переливчатый смех. По крышке рояля пляшут солнечные зайчики, и Серёже кажется, что за окном цветут вишни. Стук каблучков, уверенные тяжёлые шаги и ещё одни — Алтана. — Никогда не поверю, что ты не умеешь танцевать вальс, — подначивает мелкий Дагбаев и, приобнимая женщину в элегантном вечернем платье со спины, мурлычет ей на ухо: — Мам, сыграешь?! — Когда ты получал уроки танцев, я глотал порох и дорожную пыль, Золотко, — усмехается Вадим, любуясь поврослевшим Алтаном в великолепном чёрном костюме. Женщина улыбается, грациозно усаживаясь за рояль, касается тонкими пальцами клавиш, и через мгновение гостиную заполняет звонкая, как журчание ручейка, мелодия. У Серого кружится голова. Алтан с Вадимом танцуют. Дракон вовсе не выглядит слоном в посудной лавке и уверенно ведёт, увлекая Дагбаева на второй круг, и тот удивлённо изгибает бровь, отчего-то краснея. Поджимает нижнюю губу, всем своим видом показывая, что сосредоточен исключительно на танце, и ошибается, наступая Вадиму на ногу. — Кто-то прогулял урок? — Дракон улыбается, продолжая вальсировать, прижимает Алтана теснее, упиваясь его смущением, но звуки рояля внезапно обрываются, и картинка меняется. — Прекрати рыться в моей башке! — шипит Дагбаев, выдёргивая руку, и торопливо поднимается по ступенькам. Серый идёт след в след, думая о том, что эти двое такие же идиоты, как и они с Волком — столько лет мимо! Но вот это «рыться» как-то обидно. — Ты слишком громко думаешь, Золотко, — огрызается он беззлобно и замирает у входа в кабинет. Крики, топот, лязг мечей, стрельба за окном, и тошнотворный запах крови. А ещё боль. Её здесь столько, что она сшибает с ног. В башке звенит так, что кажется, ещё секунда, и та разорвётся нахрен. Серый успевает заметить мерцание рубина на окровавленной груди уже знакомой ему женщины, и сгибается от боли пополам, хрипя: — Алтан, при-д-дурок! Не смей, сука! Бледного, как смерть, Дагбаева что-то швыряет на письменный стол. Он пытается подняться, цепляется за его поверхность, но ладони вязнут в крови, скользят, не позволяя ухватиться. На лакированной поверхности остаются глубокие борозды от ногтей. Хлопают дверцы секретера, книги падают со стеллажей прямо в лужи крови, со стены обрывается и с грохотом разбивается рамка с семейным фото. Алтан поднимает забрызганное багряными каплями фото, пытается отереть рукавом, но родные лица снова в крови. И снова! Снова! — Этого нет! Нет! — орёт Сергей, срывая голос, но вдруг замечает в общем хаосе разбросанных по полу книг, тетрадей и фотографий что-то смутно знакомое. Старое измятое фото, но не узнать китайца Серый не может. И медальон. Такой же, как у женщины за роялем, только без рубина. Разумовского мутит. Нащупывая ледяную руку Алтана, он пытается сделать шаг, но в глазах темнеет, под носом липкая тёплая влага и вкус крови во рту. Херово. А дальше бесконечный звон и пустота. — Давай же, птенчик! — кто-то трясёт за плечи, что-то тёплое накрывает мокрый лоб и, кажется, пахнет кофе. — Вот и молодец! Ох и напугали вы нас. — Я вас еле вытянул! Вы чем думали?! Это же! Это же не сон!!! Вы копались там, где живым не место!!! — орёт Балор, пока Птица кутает Алтана и Серого в шерстяной плед. — Я видел его, — шелестит растрескавшимися губами Разумовский, стаскивая со лба компресс. — А я видел её, — с шумом выдыхает Алтан. — И больше нет семейных фото. Здесь ничего не осталось. Нас хотели стереть. Совсем. Будто и не было Дагбаевых, — в глазах Алтана плещется гнев и решимость. — Я восстановлю здесь всё! Я пообещал! — Алтан порывается встать, выпутывается из пледа, раздражается, когда не выходит, суетится, но Птиц останавливает его порывы, пихая в руки чашку кофе. — На, вот, выпей! Юный мститель и созидатель! — хмыкает демон. — Сначала себя в кучу собери! Алтан фыркает, сверкая вишнёвыми глазищами, но чашку с кофе берёт, делая осторожный глоток, и снова куда-то проваливается. За окном метель. После долгой прогулки с Вадиком, с которой совсем не хотелось возвращаться, Алтан промерзает до костей, и теперь сидит в пижаме, сверкая от счастья и кутая колени в плед, пока Дракон варит кофе. Вадим теплый и уютный. А ещё очень яркий. По пестрым линиям татуировки хочется скользнуть подушечками пальцев, а затем выше, ещё выше, по затылку — в светлые прядки на макушке. Алтан помнит, что раньше, лет десять назад, когда он был младше, а Вадим моложе, волосы Дракона были пшеничными, помнит, что не было на его коже ни пестрых линий, ни шрамов. Огладить бы каждый пальцами… Как же задолбала эта грёбаная субординация! Хочется, чтобы рядом! Чтобы заглядывать в турку, обнимая со спины, нырнув под руку, чтобы на расстоянии выдоха, глаза в глаза, а не сидеть наследным принцем в гнезде из подушек! Как тогда, в сентябре, когда отрабатывали рукопашный. Алтан делает глоток кофе и улыбается, вспоминая удивлённый взгляд Вадика и его тёплые губы под своими. Не поцелуй, нет! Только неосторожное касание в схватке, но Алтану удалось сделать его более продолжительным, чтобы этот тугодум, наконец, понял! А он не понял. Читал после свои сказки-истории вслух, иногда встречаясь взглядом, но стоило взгляду Алтана задержаться, тут же возвращался к книге. — Дагбаев, блядь! — орёт Птиц, хлеща мелкого по щекам. — Алё! Мы тебя теряем! И эта твоя улыбка… Звуки доносятся издалека, будто эхо, но Алтан за них цепляется, да и Вадя уже дочитал, а видеть, как он уходит, совсем не хочется. — Нужно валить из этого особняка, — ворчит Балор, прохаживаясь взад-вперёд. — Если змеёнышу там понравится, он может не вернуться! А я с припизднутым Драконом дела иметь не хочу! — Кого ты видел? Серёг? — Алтан включается так неожиданно, что Серый давится кофе. — К-как кого? К-китайца! — и тут охуевают все. Балор роняет чашку, обхватывая её уже у пола щупальцем, шипит, обжигая особо чувствительный кончик, и едва не роняет глаз в кофе, злобно зыркая на парочку медиумов. Тем временем Игорь скучает на оперативке, выслушивая доклады сослуживцев, и только в конце напрягается, когда Прокопенко озвучивает новое дело, начиная словами: «Найден труп». Девушки! Лицо майора озаряется такой неподдельной радостью, что, после затянувшейся паузы, шеф хитро сощуривает глаза и похлопывает Грома по плечу: — Вижу, ты возьмёшься за дело с радостью! В твоём распоряжении опергруппа. В кабинете раздаётся дребезжание телефонного звонка, и Прокопенко поднимает ладонь в затыкающем жесте. Внимательно слушает, озабоченно хмурится, что-то однозначное отвечает и кладёт трубку, останавливая на Игоре напряжённый взгляд. — Рокировка. Ты займёшься исчезновением гостя с востока. Официально трёх дней ещё не прошло, но на связь не выходит больше суток. Сердце Грома бухает в пятки. Все одно к одному, сука! Кажется, он забывает, как дышать. Ан-нет. Дышит. И даже выдыхает хриплое: — Готов ознакомиться с делом. Уж лучше он сам. Другой прищучит его Мальвину на раз.