Вместе

Алтан уходит так же внезапно, как и возращается на кухню Игорь, удивлённо посматривающий ему вслед. Дракон пожимает плечами, молча догоняя своё непоседливое Золотко, а Серый, поджав ноги, тянет колу через трубочку, думая о чём-то своём. — Как Шурка? — интересуется Волк, выкладывая на тарелку сочащийся аппетитной, подкрашенной кровью юшкой кусок печени. — Это для него. И сок гранатовый. — Саша вырубился, но это ненадолго, — Игорь плюхается рядом с Серым, но тот и бровью не ведёт. — Да что у вас здесь происходит, Олег? Алтан не многим от Мальвины отличается, Серый завис… — Этот дом, — хмуро выдыхает Волк. — Мне кажется, дело в нём. — Мы здесь не одни, — задумчиво тянет Серёжа, таская тофиту. — Здесь будто есть кто-то ещё, но что-то не позволяет мне увидеть, — тяжело выдыхает он и пихает малиновую конфету Волку. Олег улыбается, осторожно берёт лакомство губами и мягко целует ладонь. Серёжа улыбается в ответ, и, кажется, от этой улыбки даже воздух искрится. Гром смотрит на них и по-доброму завидует. Он бы хотел так с Сашкой, но вряд ли когда-нибудь сможет. — Мне кажется, надо валить отсюда, — незамедлительно делится умозаключениями Игорь, мотнув головой, чтобы отогнать непрошеные мысли, ставит на поднос стакан, кладёт два ломтика хлеба и, придирчиво осмотрев содержимое, добавляет пару киви. — Вы подумайте, а я пойду, Сашку попытаюсь покормить, — говорит он, направляясь прочь из кухни. — А что думать-то? — хмыкает Разумовский, закидывая в рот очередную конфету. — Алтан не захочет уехать. — А мы? Мы, птенчик? — вклинивается Птиц, материализуясь на подоконнике. — «Мы» — это не только ты и я, — качает головой Серёжа. — Это не только Олег и я. Это не только ты и Балор или мы все вчетвером. Так получилось, что «Мы» — это ещё Алтан, Саша и я. Это другое «Мы», но оно тоже важно для меня. Вместе мы справимся с любой потусторонней мистической мерзостью. Я не брошу их, Птичка. Я не оставлю их здесь одних. — Да знаю я, знаю, — ворчит демон, недовольно пуша перья. Забирает колу из рук Серёги и с шумом выдыхает в трубочку, пуская пузыри. Будто эта детская забава способна как-то нарушить зловещую тишину и царящее в этом мёртвом доме напряжение. — Я, пожалуй, догоню Грома, — вдруг оживляется пернатый и суёт стакан с колой Кошмару. — Есть идейка! А то этот чрезмерно заботливый мент закормит нашего Мальвину до икоты. Птиц нагоняет майора уже у двери и манко шелестит на ухо, нависая со спины: — Игорёш, не могу не заметить, — голос льётся патокой, — что Шурка умалчивает одну важную деталь! Гром замирает, звякнув посудой, и недоверчиво косится на пернатого. — Не играй со мной, Птица, — глухо хрипит он, кусая губы от внутренней борьбы — то ли послать демона куда подальше, то ли… — Или говори, или дай пройти, — любопытство всё-таки берёт верх. — Да разве ж так играют, майор?! — рокочет демон, обволакивая Грома паточным взглядом. — Я всего лишь хочу заметить, что вот это вот всё, — Птичка брезгливо морщится, тыча когтём в сочную печень, — это самое примитивное, что может восстановить твоего Шурочку. Игорь непонимающе глядит на пернатого, и похабная лыба на наглой роже демона майору совсем не нравится. — Говори! — рычит Гром, но Птиц продолжает скалиться, пока Игоря вся эта свистопляска не начинает раздражать. — Да какого я тут с тобой… — Да что ты со мной?! — ржёт тот, перебивая. — Со мной как раз ничего не надо! А Шурку приласкать не мешает. Да поярче! Сексуальная энергия, знаешь ли, прекрасно кормит нашего брата! Игорь давится ругательством, отпихивая пернатого, что-то упрямо пыхтит, но открывает дверь в полной уверенности, что демон прав. Эта мысль и его посещала. Но как? Как? Когда Шурка едва живой, и… Свернувшийся клубочком Сашка, кутаясь в одеяло, слушает, как в оглушительной тишине комнаты клацают собственные зубы. Согреться не получается. Холодно, бля! Под толстым лёгким одеялом холодно. Всё холодное. Постельное тоже холодное. В рубашке тяжело дышать. Надо встать и раздеться, а потолок вращается. На нём трассеры и зарницы, и дым в тёмном небе, а звёзды всё равно так близко, что, кажется, можно поймать в ладони. И пахнет гарью и кровью. Сашка морщится и переводит взгляд на одеяло. Женская окровавленная ручка тянется из-под кровати, цепляя золотистый атлас обломанными ногтями с облупившимся красным лаком. — Убери от меня свои лапы, — хрипит Саня, вжимаясь лопатками в изголовье и подтягивая колени к груди. — Я не Алтан. Я тебя не боюсь. — Шур? — Игорь кое-как распахивает дверь, удерживая поднос, впускает в спальню тонкую полоску света, и рука, тянущаяся из-под кровати, растворяется цветным туманом. — С кем ты говоришь? — Тебе послышалось, Игорёш, — вымученно улыбается Шурик, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Сашка, — Гром проходит к кровати, ставит поднос на тумбочку и щёлкает выключателем. Лампы мигают, потрескивают, и через секунду комнату заливает мерзким электрическим светом. Мальвина морщится и думает, что как в операционной, когда лежишь на столе, анестезиолог считает, а ты понимаешь, что нихера не отключаешься. — Саш, надо поесть, — негромко говорит Игорь, присаживаясь на край кровати. — Ты разделся? — поглаживает его по голове, по виску, по скуле. Хочется прикрыть глаза и урчать, тянуться за лаской, ластиться в ответ. Сашке горько и стыдно. Он с трудом сглатывает и игнорирует это странное чувство в груди. — Нет, — высовывается из-под одеяла чуть больше, и только теперь Гром замечает ворот рубашки. — Руки дрожат? — решает уточнить майор. — Иди ко мне, я помогу раздеться. — Я сам, — пытается протестовать Шурик. — Заткнись, Саш, — устало просит Игорь, обходит кровать и протягивая руку, помогает Мальвине сесть на постели. Медленно расстёгивает уцелевшие пуговицы, утыкает Сашку лбом в солнечное сплетение и помогает стащить шмотку. Шурик обнимает Игоря, переплетая пальцы замком на пояснице, и прижимается теснее. За рёбрами больно ёкает и замирает. Сашка хочет провалиться сквозь землю. Но Игорь такой тёплый и так близко. Так… Будто ему не похуй. И Сашка позволяет себе эту слабость снова. Позволяет хоть на пару минут. Самообман такой самообман, что аж тошно. Гром выдыхает, поглаживает его по волосам и накрывает затылок ладонью. Саша тёплый и почему-то сейчас совсем хрупкий. Игорь очерчивает проступающие позвонки и лопатки, поглаживает плечи, помогает Шуре подняться, и тот сам выпутывается из джинсов. Скидывает их вместе с плавками комком и забивается под одеялом в угол у изголовья. — Шур, надо поесть, — Гром сам себе напоминает попугая. — Не хочу, — мотает головой тот. — Сока выпью, — берёт стакан, делает пару глотков и прикрывает глаза, — а есть не буду. Холодно, Игорь, — звучит так жалобно, что Мальвине хочется удавиться. И хочется ближе. Потому что Гром тёплый и свой. И хочется, прикрыв глаза, впервые в жизни сбивчиво шептать правду: что не вывозит больше, что не выдерживают сосуды, что он, шагая за грань, не сразу находит теперь обратную дорогу, что мир живых и мёртвых для него сливается воедино, и в этом кошмарном ледяном аду, в этом бреду душевного, настоящий и живой для него только Игорь — и это страшно. Страшно! Потому что Гром — его маяк на сеансах. Гром заставляет его вернуться обратно. Серёжа с Алтаном — фоном. В снежной пустыне межмирья, по которой Сашка возвращается, на горизонте виден только силуэт Игоря. Гром — его константа. И Шурику, возможно, впервые в жизни, страшно. Страшно, блядь! И так горько, так одиноко, как не было ещё никогда. Он вроде в мире живых уже полдня как, а холод могильный будто засел под кожей, будто гнездится в межреберье. — Это потому что ты не жрёшь нихера, — бухтит Гром, выпутывается из шмоток, сваливая их кучей на полу, и юркает к Сашке в постель. Забирает у него пустой стакан и раскидывает руки в приглашающем жесте. — Иди ко мне, солнышко, — улыбается майор. Мальвина с места не сдвигается. Синяя бровь скептически изгибается сама собой. — Как ты думаешь, Игорь, с кем ты сейчас разговариваешь? — Сашка ехидничает, скрещивая руки на груди. — Какое я тебе, блядь, солнышко?! — только слегка повышает голос, а стёкла в окнах уже дребезжат. — Язва, — просто выдыхает Игорь, рывком притягивая его к себе и прижимая к груди, целуя в макушку, — да, к тому же, злобная. Шурка ёжится, но всё же жмётся ближе, побеждая собственное упрямство. Весь дрожит и всё равно не может согреться. Будто бесы, вспоров брюхо, ледяными когтистыми лапами стискивают потроха, и всё покрывается инеем внутри. — Мне в горячий душ! — Мальвина выворачивается из рук, отстраняясь, порывается встать, садится на краю кровати да так и застывает. Спальня идёт пёстрой рябью перед глазами. Под ступнями лёд. Игорь понимает всё без слов. Встаёт перед ним на колени прямо в мягкий ворс ковра, берёт подрагивающие холодные ладони в свои, поглаживает тонкие потрескавшиеся пальцы, греет дыханием и целует подушечки. У Шурика руки — сплошная кровавая рана. В кожаных перчатках ему было холодно сегодня. На кисти смотреть больно. Гром мажет губами по шершавой покрасневшей коже, согревая дыханием. Мальвина смотрит, не моргая. И во взгляде появляется что-то манкое и тягучее. Или это слова Птицы извращают восприятие? Ну откуда в этом худом измождённом теле взяться желанию? — Иди ко мне, — дыхание у Шурика сбито. Слышно, как в тишине комнаты гулко бьётся его сердце. Игорь пьянеет от этого звука и идёт — сразу на край кровати рядом. Кусая губы, Гром привлекает Шурку ближе и затаскивает на колени — лицом к лицу, потому что отвести взгляд от ярко-синих — нереально синих — глаз Мальвины он просто не в состоянии. Он вязнет в них, тянется ближе, пока горячечное дыхание Сашки не касается его губ, а дальше всё вокруг плывёт и пьяно кружится. Руки Игоря уверенно скользят по спине, собирая дрожь и пуская волну мурашек по коже. Будто знают, как надо. Как правильно. Шурик всхлипывает так обезоруживающе беспомощно, так потрясающе, что у Грома от этого восхитительного звука кружится голова. Сашкины губы на вкус — как гранатовый сок с кровью. Каждую ранку хочется зализать, каждую трещинку. Пальцы у Мальвины холодные и подрагивающие, но отвечает он так сладко и горячо, так льнет, прижимаясь всем телом, так отирается… Игорь не выдерживает, перехватывает Шурика под поясницу, опрокидывает на лопатки, подминая под себя, и нависает, горячо выдыхая в губы. Атлас под лопатками холодный. Саша дрожит и смотрит удивлённо. Гром перехватывает холодные пальцы, накрывая горячей ладонью, склоняется и уже привычно целует шрамы на запястьях и проступающие вены под пёстрыми линиями татуировки. Мальвина всхлипывает, прикрывая глаза. — Игорь, — шелестит сухими губами, меж частыми выдохами. — Я грею тебя, — улыбается тот, накрывая губами чёрные линии на шее, всасывая кожу, прикусывая. — Сейчас жарить начнёшь? — пытаясь шутить, хрипло ржёт Сашка, срываясь на стон и запрокидывая голову. — Руки пусти, нечестно, хочу касаться, — тон моментально меняется, сердце лупит под кадыком, жар волной прокатывается по телу — и это такой кайф. Пальцы покалывает. Руки немеют. Щёки начинают пылать. Игорь слушается и ослабляет хватку. Сашка пользуется этим моментально, сразу сгребает майора за затылок, прижимая теснее, подставляя шею под поцелуи. Гром улыбается и легко прикусывает наливающуюся багрянцем кожу. Саня стонет, сгибая ноги в коленях, чувствуя, как сами собой поджимаются пальцы. — Чёрт, так, сильнее, — голос у него дрожит. Весь Сашка дрожит, балдея, впервые за день согреваясь, и Игоря это заводит до гулкой пустоты в башке. Шурка всегда весь нараспашку, каждым вдохом и биением сердца. Откровенен до наготы. Но сейчас… Сейчас какая-то иная — запредельная близость. Шурику правильно жарко, так сладко — до стонов. И каждое касание, каждый поцелуй — разрядом тока, бурлящей лавой по венам. Он сгорает и воскресает из пепла, протяжно выстанывыя на выдохе. И Игорь слизывает этот стон, упивается отзывчивостью Сашки на каждое касание, пьёт его эмоции, отдавая свои сторицей. Шурка плавится под лаской, льнёт теснее, обвивая ногами поясницу Грома, и распахивает глаза, на дне которых Игорю хочется раствориться. — Только не… — шепчет Саша, наступая на горло гордости, всхлипывает, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, и зажимает рот ладонью, мотая головой. Синие локоны волной рассыпаются по подушке, ультрамариновые глаза влажно блестят. Саня такой красивый сейчас, что у Игоря за рёберной клеткой щемит. Гром перехватывает его руку, заставляя убрать ото рта, и шепчет в припухшие губы: — Договаривай. Говори со мной. Саша, говори. Сашка сгребает его за затылок, рвёт к себе, утыкая мордой в шею, и хрипит, глядя в расплывающийся потолок: — Только не оставляй меня. В истерике потряхивает, по щекам текут слёзы, и Сашка понятия не имеет, как прекратить. Только удерживает Игоря за затылок, не позволяя смотреть, и старается не дрожать, не всхлипывать, но Гром всё понимает. Осторожно выворачивается из-под ладони, целуя узор на шее, нависает над Шуриком и сцеловывает солёные капли, собирая губами. И Сашку от этого накрывает с новой силой. Он воет так, что в оконных рамах дрожат стёкла, и Игорь, садясь на постели, просто рвёт его к себе за плечи, прижимая к груди, и укачивает. Саши хватает минут на десять. Он в руках Грома быстро слабеет, утыкается в плечо и затихает. Игорь поглаживает лопатки под сеткой шрамов, целует его в висок и прижимает к себе так тесно, чтобы не оставалось места воздуху. — Никакого больше спиритизма, — шепчет он на ухо, — никаких сеансов. Ты выжигаешь себя. Ты тратишь слишком много энергии. Я запрещаю… — Мне страшно, — перебивает Шурик; хриплый голос дрожит. — Я боюсь привязываться к тебе, и это выжигает меня сильнее любых сеансов, сильнее спиритизма, сильнее энергетических рамок — сильнее всего на свете. Я… — Ты думаешь, что я тебя выставлю, — милостиво помогает ему закончить мысль Игорь, обнимает лицо ладонями и заглядывает в глаза. — Думаешь, что ты не нужен мне. — Да нахрена… — пытается вклиниться Сашка, но Гром игнорирует эту попытку. — Что ещё думаешь? Что я тебя не люблю? — Чтобы меня терпеть, меня надо пиздец как любить, — с горьким смешком отзывается Шурик. — А ты не допускаешь, что если любят, тебя не терпят? Так вот, Сань, я не терплю тебя. Я тебя люблю. И меня раздирает на куски просто, вдребезги расшибает, потому что не знаю, как, не умею помочь тебе, я такой бесполезный, что… — Я тебя люблю, — устало улыбается Сашка, обессиленно падая на смятую простыню. — Научи меня, — требует Игорь, нависая, заглядывая в глаза. — Вы же это умеете. Ты говорил, что так каждый может. Научи меня. Я хочу быть полезным. — Какой ты дурак, Игорёш, — хрипло ржёт Сашка, дрожащими пальцами ероша его волосы. — Ты — мой маяк в мире теней. Это ты всякий раз возвращаешь меня с того света. — Я хочу уметь, — упрямо выдыхает Гром, сжимая губы в жёсткую линию. — Научи. Сашка обречённо закатывает глаза, пыхтит, ёжится, морщится, но под взглядом Игоря быстро сдаётся, смыкает ресницы и вытягивается на постели. — Просто расслабься, — говорит Мальвина тихо. — Отрешись от всего постороннего. У тебя есть и своя энергия. При необходимости, ты можешь делиться ею. Но это выматывает. Я научу тебя, как черпать энергию из вне, — делает глубокий вдох и недолго молчит. — Ничего нет. Ты в абсолютной темноте, где нет ни верха, ни низа. Есть только ты и тьма. Подними руки, расслабься, почувствуй, как энергия течёт сквозь тебя. Если откроешь глаза, увидишь, как ладони пронизывает луч, как они искрятся. Это энергия. Выдохни и сконцентрируй ее на кончиках пальцев. Выйди за рамки. Ты можешь всё. Все мы, в той или иной степени, энергия. Своей ты можешь остановить кровотечение и снять боль, ты можешь запустить сердце заново, можешь вылечить ожоги на коже, ты можешь за пять минут поднять бухого в дрова. Ты это всё можешь. Главное — знать. Не верить, Игорь — знать — это другое. Попробуй сделать так, как я говорю. Он замолкает ненадолго и ждёт. Гром старается, хмурится, пыхтит, кусает губы, а потом в какой-то миг выдаёт удивлённое «О». Шурик улыбается и ёрзает. — Ладони горят? — спрашивает он негромко. — Это нормально и правильно. Тебе позволили зарядиться, а теперь направь энергию в правильное русло. — Как? — Игорь вроде нервничает. Голос его хрипит. — Доверься себе, — пожимает плечами Шурик. — Не думай, не анализируй — просто чувствуй. Твоё подсознание лучше знает, где надо коснуться, где мне больно. Не думай. Делай. И Гром делает. Глядя на расслабленно растекшегося по постели Сашку, он осознает, что все вокруг заволакивает тьмой, и видит, как чернеет у Шурика в груди, как темнеют виски и кончики пальцев. — Рассказывай мне, что видишь, — Сашка усмехается, не открывая глаз. Игорь сглатывает, облизывает губы и мотает головой, но это не помогает отогнать наваждение. — Темно, — просто отвечает он. — Как смола. Я сейчас попробую, не знаю… — Ну-ну, — Шура улыбается, как думается майору, несколько самодовольно. Игорь делает глубокий вдох, прикрывает глаза и запускает пальцы в грудную клетку — эфемерную, подрагивающую и полупрозрачную. Саня перед ним — как призрак. Пальцы легко погружаются внутрь, как в теплую воду. Ребра не мешают, даже не ощущаются, зато темная горячая субстанция под ними кажется вязкой и пахнет смолой. Она тянется за пальцами глянцевыми тонкими нитями, и Игорь тащит ее, мотает на запястье, отшвыривает слипающимися клубками. Через пять минут ладони все чернеют от смолы. Гром моргает и открывает глаза в уже знакомой, залитой электрическим светом, комнате. Шурик перед ним бледный, с проступившей на лбу испариной, но не прозрачный. — Страшно? — сухими губами усмехается Мальвина. Игорь переводит взгляд с его лица на собственные ладони, и на какие-то секунды майору кажется, что смола все ещё парует на коже. — Стряхни, — улыбается Сашка. — Ты не обязан это делать. — Нет, я хочу, — упрямо гнет своё Игорь. — Тогда продолжай, — Шурик пожимает плечами и прикрывает глаза. — До пустоты, которую можно заполнить светом. Минуте на второй Саня, распахивая нереально синие глаза, перехватывает Грома за запястья, выдёргивая в реальность. Игорь охуело моргает, пытаясь отдышаться. Лампы под потолком мигают. Смола на ладонях то появляется, то исчезает. Саша стряхивает ее в два длинных движения, ерошит Игорю волосы и поднимается с кровати, кутаясь в одеяло. — Куда? — все ещё охуело моргает Гром. — В душ, — с улыбкой пожимает плечами Сашка. — Но я не закончил, — пытается протестовать Игорь. — Хватит с тебя на сегодня, — улыбается Шурик, рвано выдыхая, и направляется в ванную. — Я с тобой! — Игорь честно порывается следом но натыкается на такой прожигающий взгляд, что оседает жопой на постель и больше не рыпается. Ноги у Сашки дрожат. Держать лицо всё сложнее. От ебучей пластмассы, которую постоянно приходится натягивать на харю, ноют скулы. Он проворачивает замок, прижимается лопатками к двери и соскальзывает вниз — прямиком на кафельный пол. Подтягивает колени к груди, сворачиваясь почти клубком, запускает пальцы в волосы и, низко склоняя голову, отрешённо наблюдает, как кровь, капающая из носа, собирается небольшой темной лужицей на светлом кафеле. Юма смотрит из зеркала над умывальником и обманчиво ласково улыбается. Сквозь алое платье просвечиваются прокопченные лёгкие с заметными спайками и два херово сросшихся ребра. Не её, конечно. — Уйди, — глухо произносит Шурик, и голос его дрожит. Юма все ещё улыбается, выворачивает кисти и хватается за зеркальную раму, просовывая башку наружу. По белой эмали умывальника ползет иней, зеркало трескается, осыпаясь в раковину и на пол фонтаном осколков. Шурик глухо ржет, зажимая пасть ладонью, и срывается на кашель, стараясь быть потише. Лишь бы Игорь не слышал. Юма касается босыми ногами пола. Темная густая кровь парует при контакте с кафелем. Саша склоняет голову набок, отирает окровавленную ладонь о плечо и усмехается. Дагбаева поднимает с пола зеркальный осколок. Сашка скептически изгибает бровь, глумливо усмехаясь в ответ. — Ну, давай поиграем, мразь, — выплёвывает, когда Юма присаживается перед ним, протягивая осколок на ладони. — Дважды на одни грабли я не наступаю. Дагбаева в ответ улыбается пугающе сладко, макает серые пальцы с обломанными ногтями в кровавую лужу на кафеле, тянется к Шурику и холодными подушечками выводит на его щеке сердце. Свет на секунду вспыхивает ослепительно-ярко, гаснет и загорается вновь. — Саша! — орёт Гром снаружи и лупит в дверь, предположительно, ногой. — Саша, открой, блядь, пока я не вышиб эту проблядскую дверь к хуям! Шурик мотает башкой, разметав синие пряди волос по плечам, и с удивлением смотрит на собственную ладонь. Кожу пощипывает, когда он разжимает пальцы. Окровавленный зеркальный осколок падает на кафель. — Шура!!! — заходится Игорь снаружи. Встать получается с третьей попытки. Башка кружится, но Игорь так горлопанит, что, неровен час, в их спальню сбегутся все, присутствующие в доме, причем и живые, и мертвые. Пальцы дрожат, кровь тёплыми ручейками струится по левому предплечью, по запястью, стекает меж пальцами. Ладонь по кафелю скользит, ручка не проворачивается. Игорь сгребает Сашку на пороге, как только удается распахнуть дверь, обнимает, прижимая к груди, и тычется губами в волосы над ухом. — Я минут десять колочу, бля, ты совсем… — только теперь до Грома доходит, что пахнет кровью, что Сашка весь в ней. — Шур? — он перехватывает его за тощие плечи и от души трясёт, как переспелую яблоню. — Саша, — цепляется взглядом за осколки на полу, перехватывает за окровавленное запястье левую руку, придирчиво рассматривая располосованное предплечье, а потом в голубых глазах Игоря на секунду что-то вспыхивает. Он выписывает Шурику такую оглушительную пощечину, что аж в ушах звенит, а перед глазами звёзды рассыпаются. — Ты чё сделал? — Гром злится, даже не так — он в бешенстве. Сашка смотрит на него секунд десять в полной тишине. Усмехается, слизывает кровь с разбитой губы, прикидывая, стоит хоть что-то говорить, объяснять, или всё это бесполезно, а затем молча проходит мимо, задевая Игоря плечом. — Здесь где-то аптечка должна быть, — Гром суетится, что-то ищет в ванной, — сядь и не рыпайся там! — заглядывает в шкафчики и тумбочки, шарит в ящиках… Пока он возится, Сашка одевается, не переставая улыбаться. — Я нашёл перекись! — победно орёт Игорь из ванной. Дверь комнаты гулко хлопает. В этот же момент Серёжа в своей спальне резко садится на кровати, распахивая перепуганные васильковые глаза. — Серый? — сонно зовёт Олег, рефлекторно выхватывая из-под подушки ствол. — Саша, — качая головой, глухо выдыхает Разумовский. В ночной тишине отчётливо слышно, как за окнами ревёт мотор и шуршит мокрый гравий.