Вместе

Вадик усмехается, охотно поддаваясь очарованию и почти восторженной дерзости Алтана, даже не пытаясь разобраться, кого же сейчас в этом невероятном, внезапно позврослевшем мелком больше — Цветочка или Дагбаева. Похер. От того, что тот вытворяет своими жадными поцелуями, требовательно впиваясь и терзая его улыбающийся рот, Вадику жарко и кружит башку. Раскрасневшийся Алтан куда-то тащит его, отирая им — Драконом — стены, сверкает своими вишнёвыми глазищами, щедро разливая адреналин по венам, жмётся к груди, нарушая все возможные границы и навязанную им же субординацию, и трахает, буквально трахает рот языком. — Золотко, тебя так заводит идея разворотить фамильное гнездо, что я готов взяться за это, — хрипит Дракон между поцелуями, уверенно забираясь ладонями под безразмерный свитер Цветочка, оглаживая бока и поясницу, голодно сминая упругую задницу через ткань штанов, — готов… — Тшш… Меньше слов, больше дела, — манко вывернувшись из ласкающих рук и больно оттянув захмелевшему Вадиму нижнюю губу, Цветочек разрывает поцелуй, перехватывает кольцом пальцев запястье и уверенно тянет Дракона в кабинет деда, не обращая ни малейшего внимания на грохот и дребезжание стекол в оконных рамах, на резкий порыв ветра и вздыбившуюся парусом штору, зацепившую партитуру с крышки рояля. Взмывают вверх и кружат в воздухе ноты. Летит, с хрустальным звоном разбиваясь об пол на сотни сверкающих осколков, конфетница. Со второго этажа доносится чертыхание Серого и ворчание Шурки, но Алтан даже не оборачивается. С почти маниакальным остервенением он тащит Дракона за собой и распахивает тяжеленную дубовую дверь в кабинет с такой силой, что та впечатывается в стену, осыпая штукатурку под обоями. — Золотко, это всего лишь дверь… — Мне кажется, или Баатар нахмурился?! — Цветочек по-детски капризно поджимает губу и гордо вскидывает подборок, резанув лезвием взгляда висящий между двумя книжными стеллажами портрет деда. — То ли ещё будет, дедуля! — подмигивает Вадиму расшалившийся не на шутку наследник клана и рвёт Дракона на себя, да так резво, что оба они буквально влипают в стену рядом со шкафом. Вадик усмехается и думает, что для переходного вроде поздно, а для кризиса среднего возраста, определенно, рано… — Осторожно, Змейка, — опалив дыханием висок Алтана, успевает извернуться так, чтобы мелкий затормозил о его грудь, что тот и делает с огромным удовольствием. Только сегодня Дагбаев явно в ударе — они с грохотом заваливаются на письменный стол, смахивая стопку бумаг, Цветочек смеётся в поцелуй, ёрзает на Вадиме, каким-то чудом снова оказавшимся снизу и, вклинив острое колено меж могучих Драконьих бёдер, отирается, тычась губами в плечо. — Это случайность или намёк? — мелкий уверенно рвёт ворот рубашки Вадика, звеня разлетающимися в стороны пуговицами, игриво прикусывает пульсирующую вену на изгибе шеи; скользнув ниже, мажет языком по пылающей коже, повторяя линии тату, и скашивает вверх такой прожигающий взгляд, что у Вадима поджимаются яйца. — Т-ты о чем? — хрипит Дракон и пьяно лыбится, облапывая задницу, которая, кажется сама подставляется под его ладони. — Ммм… Мой любимый размер, — бархатное урчание сменяется удивлённым смешком, когда острые зубки Алтана чувствительно смыкаются на соске. — О том, что мне нравится, — горячо выдыхает Золотко, срывая рубашку с плеч Дракона, а после выпрямляется, вжимаясь бедром в натянувшуюся ширинку, стаскивает с себя свитер, отшвыривая в сторону, и замирает, любуясь видом. — Нравится думать, что можно. Так. Вадим не сводит с мелкого потемневшего взгляда, понимая, что позволит Алтану всё. Абсолютно всё, но не сейчас. Не здесь. Не в кабинете деда, с которым у того явно до сих пор не все счета закрыты. Хотя на дне мерцающих алыми бликами глаз Алтана Дракон не встречает ни одной левой мысли, кроме дикого, обескураживающего желания, неприкрытого восхищения и, пожалуй, азарта от внезапно пришедшей идеи. Этот взгляд пьянит, дурманит, путает сознание, но когда Золотко, звякнув пряжкой ремня, рывком опускается на колени, лихо стягивая с бёдер Вадима джинсы, сомнений больше не остаётся — Баатару на портрете стоит прикрыть глаза. Прямо сейчас. Пока… — Мммзолоткоблятвоиколени, — мычит Дракон, облизывая пересохшие от внутреннего жара губы, и смотрит. Жадно ловит каждую эмоцию, каждое движение Цветочка, довольно отирающегося щекой о его пах через трикотаж белья. Даже от восхитительного румянца, яркими красками разливающегося по лицу Алтана, можно свихнуться. Но когда Цветочек обжигает дыханием член, реагирующий пульсацией на каждое смелое касание его губ, а от влажных мазков языка намокает ткань плавок, облепляя и прорисовывая внушительных размеров стояк, Дракон с шумом сглатывает сердцебиение, накрывая ладонью затылок. — Чтотттытворишь, — срывается с Вадькиных губ со стоном, и как-то сами прикрываются глаза. Хочется полностью раствориться в ощущениях, забыть, что под голым задом — покрытый слоем пыли рабочий стол Баатара, не видеть кроваво-багряного взгляда старшего Дагбаева, хищно взирающего на отбившегося от рук наследника. А впрочем, похуй. Золотко великолепен. Прекрасен в своем порыве, и Дракон окончательно отъезжает башкой, когда слышит треск собственных плавок, сползающих с бёдер. Цветочек так умело и с таким желанием обнимает губами обнажившуюся головку, что Вадик чувствует его улыбку, но осознать ни черта не успевает, только ведёт бёдрами, поощряя к действию, но уговаривать здесь явно никого не нужно. Медленно огладив языком ствол от основания до головки и исследовав каждую выступающую на нём венку, Алтан скашивает совершенно одуряющий взгляд снизу вверх, и прямо так, не отводя потемневших до винного глаз, насаживается ртом на стояк Вадима, забирая сразу до половины, но тут же выпускает, сладко мурлыча: — Любимый размер. Мой, — и больше ни секунды не церемонится. Дракон шумно дышит, чувствуя предательскую дрожь в коленях. И да, он не может ошибиться — это румянец! Чёртов румянец ползёт по щекам, как… Как у пацана, блядь! Ну потому что, всё не так. Вернее… Вернее, слишком так! Его Алтан, его Змеёныш настолько бесподобен, и вытворяет своим юрким языком что-то совершенно неописуемое, то с нажимом скользя под головкой, то надавливая на щелку уретры. Но он красуется, и Вадик, прикусывая запястье, лыбится сквозь стон. Немного поздновато для подросткового бунта в фамильном гнезде, когда тебе почти двадцать. Но Алтана это совершенно не останавливает. Перекидывая пышные вьющиеся локоны за плечо, он берёт глубже, пропуская головку в горло, прикрывая глаза и наращивая темп, постанывая и ёрзая. По пылающим щекам текут подводка и тушь, но Цветочек явно тащится, стараясь брать глубже. Сглатывает, посасывает, помогает руками, оглаживая и оттягивая потяжелевшие яйца, лаская пальцами и зажимая в горсти мошонку. Где-то что-то с грохотом падает, и если бы Вадим был в состоянии видеть, то заметил бы танцующие и вываливающиеся из стеллажей царские толмуты с дрожащими веерами страниц. Заметил бы опасно накренившийся портрет хозяина кабинета, норовящий сорваться со стены вслед за книгами. Но Вад не видит приблизительно нихуя. Драконья чуйка не орёт об опасности. Вадик вообще совершенно непрофессионально неспособен замечать что-либо, кроме разохотившегося, раскрасневшегося Цветочка с припухшими губами и острыми пиками слипшихся от слёз ресниц, балдея от каждого глухого всхлипа, от его узкого, сжимающегося вокруг стояка горла, от пылающих ладоней с острыми наманикюреннымии коготками на бёдрах, и понимает, что вот сейчас… Прямо сейчас! Алтан упрямо мычит, угадывая желание Дракона отстраниться, чтобы не кончить в рот, притягивает Вадима за бёдра, удерживая, подаваясь навстречу, и широко распахивает адреналиновые глаза, чтобы видеть. Каждый штрих важен: испарина на напряжённом волевом лице, искривлённые в приглушённом стоне губы, пьяный, тёмный, расфокусированный взгляд лихорадочно поблёскивающих серо-голубых глаз. Ещё секунда — и Алтан сглатывает, оглаживая губами ствол, надавливая языком под головкой. Снова и снова. Хмелея от пульсации под языком, мягко обжимает ствол губами и соскальзывает, совершенно по-порнушному слизывая вязкую каплю с головки. Вместе с довольным рыком Дракона, с грохотом и звоном битого стекла, распахивается окно, и портрет Баатара, подхватываемый сквозняком, обрушивается со стены прямо на пол у ног Цветочка, надрывно хрустнув треснувшей рамой. Вадим моментально сгребает Алтана, утягивая на грудь, с тревогой осматривает голень, убеждаясь, что резная рама не поранила кожу, и хрипит, силясь восстановить дыхание: — Сумашедший мелкий! Мы же разворотили святая святых! — Ещё скажи, что тебе не понравилось, — шало лыбится тот, ластясь и поглаживая отзывчиво вздрогнувший под ладонью член Вадима. — И мелкий вырос, знаешь ли, — голос Алтана окрашивается низкими бархатными нотками, пальцы на стволе ощутимо сжимаются, а на дне глаз черти пляшут. — Вырос, говоришь?! А ну иди сюда, человеческий детёныш! Дракон подхватывает громогласно ржущего Цветочка на руки, вышагивает из штанов, отодвигая обломки былого величия Дагбаева-старшего в сторону, и, как есть — сверкая голым задом, тащит свою добычу в более укромное место. Потому как так просто Золотко сегодня не отделается. — В спальню! — болтая ногами, продолжает ржать Цветочек и тычет чёрным наманикюренным ногтём на дубовую дверь напротив. — Мы хотели обсудить перепланировку! Я ж глава! — Ну да, ну да! — хохотнув, Вадик слизывает смешок с припухших губ Алтана и углубляет поцелуй, распахивая дверь пинком. Свет зажигается сам собой — то ли Вад отирается о выключатель спиной, то ли датчик движения, то ли Цветочек, извернувшись, мацает по нему рукой, но комнату заливает мягким уютным свечением. Едва шагнув через порог, Вадим отмечает про себя, что никогда раньше здесь не был. Он знает до мелочей планировку всего дома, но спальня Баатара всегда была для него табу. Профессионально осмотревшись, Дракон восхищённо присвистывает, отдавая должное огромной кровати с резным деревянным изголовьем, с минуту разглядывает в зеркальном отражении себя любимого — абсолютно голого с неприлично одетым Цветочком на руках. И пусть из одежды на том только узкие джинсы да тапки с нелепо свисающими ушами, но всё же. Непорядок! — Уверен? Может пойдём к себе? — делает попытку Вадим, но мелкий мажет по его болтливому рту пальцами, стирая окончание фразы, а после ловко выворачивается из рук, соскальзывая на пол. Важно прохаживается взад-вперёд, оглаживает обои, будто считывая кончиками пальцев их текстуру, и вдруг резко отдирает кусок, стружкой отлетающий Вадиму под ноги. — Ты ещё не понял, что в этом доме мы везде — у себя?! — усмехается Алтан, полыхнув рубиновым взглядом. — И эта кровать! Эта дурацкая кровать, на которой я имел неосторожность попрыгать в пять! Тоже наша! Он мёртвый, а я — живой. И он ничего не сделает нам. А если попытается, я изгоню его в ад, где для него давно готова персональная сковорода. Лампы потрескивают, мигая. Напряжение в комнате растёт по мере того, как распаляется Золотко, и Ваду кажется, что всё в этом доме как-то связано, будто проросло в Цветочка, держит, не отпуская. — Мы начнём с неё, — размышляет вслух Дракон, встречаясь с непонимающим взглядом Алтана и пожимает плечами, рывком расстёгивая ремень на его штанах. — Перепланировку! Перепланируем эту рухлядь вдоль и поперёк, а, Золотко? — хрипит Вадим, в два движения стягивая с Цветочка джинсы вместе с бельём до колен. Алтан вышагивает из тряпья, стремительно запрыгивает на Вадима, цепляясь за шею руками, нетерпеливо болтает ногами, выпутываясь из мешающей штанины, и, как только чувствует свободу, обвивается вокруг Дракона весь, выражая полное единодушие, и демонстрирует потолку гордо оттопыренный средний палец с остро заточенным чёрным матовым коготком. — Сначала поперёк?! — ржёт, требовательно вгрызаясь в рот Вадима, но тот, рыкнув, сразу перехватывает инициативу, укладывая Цветочка на шёлк покрывала, подминая. Дракон иррационально склоняется ко мнению, что на них может рухнуть потолок, но нависает, ощупывая тёмным голодным взглядом разметавшееся на кровати тело, считывает неприкрытое желание в плавящем взгляде напротив и рывком переворачивает Алтана на живот, подтягивая за бёдра. Цветочек совершенно бесстыдно выпячивает задницу, прогибаясь в пояснице, извернувшись, шало подмигивает, вынося остатки самоконтроля Дракона к херам, и шепчет на рваном выдохе что-то совершенно не вяжущееся с мелькнувшим в вишнёвом взгляде смущением. Нихуя. Быстро будет где угодно, но не в их постели. Не с Алтаном. Огладив отзывчиво прогибающуюся под касаниями спину и чуть сжав ладонями шею под шелковистым тёмными локонами, Дракон пристраивается сзади, отираясь, позволяя Цветочку почувствовать своё возбуждение, и, когда тот всхлипывает, подаваясь навстречу, Вадим с шумом сглатывает, соскальзывая вниз. Не давая опомниться, оглаживает, чуть оттягивая в стороны, подрагивающие под ладонями ягодицы Алтана и неторопливо его вылизывает, сминая под губами упруго сжатые мышцы, засасывая и оттягивая горячие края пульсирующей дырки, урчит, толкаясь глубже, ломая сопротивление, дурея от восхитительной отзывчивости Цветочка. Золотку хорошо. Золотко почти воет, пряча раскрасневшееся лицо в сгибе локтя и прогибается ещё сильнее, подставляясь ласке. Дракон улыбается, прикусывая кожу совсем рядом с блестящими припухшими краями уже достаточно растянутой дырки, но всё ещё медлит, откровенно любуясь видом. Алтан потрясающе красив. От увитых золотыми цветочными узорами ног Змейки невозможно отвести взгляд. Но Дракона до звона в яйцах заводит другое. Шрамы Алтана. Он уже в тысячный раз зацеловал и вылизал каждый, научив мелкого не стыдиться даже бугристых рубцов на голени — вот здесь, прямо над изящной щиколоткой… Вадик прижимается щекой к упругой ягодице, накрывая голени ладонями, синхронно оглаживая, очерчивая широкий рубец подушечками пальцев. Золотко нетерпеливо ведёт бёдрами, поджимает губу и рвано всхлипывает, когда Дракон, извернувшись, касается губами шрама. Щёки вспыхивают огнём. Колени, подрагивая, разъезжаются. Вадим, сглотнув, выпрямляется, мажет языком по ладони, оглаживает стояк и входит уверенным слитным движением сразу наполовину, срывая с губ Алтана торжествующий стон. Замирает, дурея от тесноты обжимающих ствол пульсирующих стенок, позволяет Цветочку привыкнуть к наполненности и толкается снова, успокаивающе поглаживая взмокшую поясницу. Дракон знает своего Змеёныша до мелочей. Знает, что тот любит ближе, кожей к коже. Собственно, как любит он сам. Любит глубже, до влажных шлепков, до отметин, и Вад оставляет их на любимом теле с лихвой, засасывая кожу на шее и плече. Мощно двигая бёдрами, Дракон рычит, натягивая Алтана почти на всю длину, перехватывает за плечи и рывком выпрямляет, вжимая лопатками в грудь. Цветочек со стоном выгибается, оставляя на бедрах Вадика росчерки от ногтей, оседая на стояке. Запрокидывая голову, ловит губами губы Вадима и голодно в них впивается, прокусывая до пряного металлического вкуса. Трясёт обоих. Сердца загнанно бьются, норовя выпрыгнуть из груди навстречу друг другу. Близко. Так невероятно много, и так до обидного мало. Вадим мажет языком по острой скуле, слизывая растёкшуюся подводку, перемешанную с тушью, слезами и потом, толкается глубже, с нажимом оглаживая низ живота Алтана, перехватывает Золотко за запястье, укладывая ладонь под свою — чуть ниже пупка, и начинает двигаться глубокими мощными толчками, позволяя чувствовать ладонью своё присутствие глубоко внутри. Цветочек хватает пересохшими губами воздух, удивлённо распахивает глаза и дрожит, сжимаясь на стояке, стараясь выгнуться дугой, чтобы ещё глубже. Со лба Дракона срываются бисерины испарины. Влажные локоны Алтана змеятся, липнут к плечам и блестящей от пота груди. Стояк Цветочка призывно раскачивается при каждом толчке, но Дракон медлит, обходя изнывающий член вниманием. Хочется кончить вместе, а Золотко заведён настолько, что пары рваных движений достаточно, чтобы Алтана выкинуло за грань. Кровать надрывно скрипит под немалым весом. Изголовье гулко впечатывается в стену. Штукатурка сходит на пол. Неудивительно. Кровать антикварная и давно отвыкла от подобных встрясок, но даже когда тормоза у обоих выгорают в ноль, ни Вадика, ни тем более Цветочка ничуть не напрягает характерный треск надломленного дерева. Они его просто не слышат. Цветочек так стонет, выгибаясь и пульсируя вокруг стояка, так цепляется за бёдра и вскрикивает, запрокидывая голову, что Вадима вышвыривает следом, и несколько долгих секунд Дракон не слышит нихера, кроме мешающегося сердцебиения и сбитого дыхания. А в следующий миг, под дикий треск и испуганный писк Алтана, они оседают на пол. Каркас и матрас поднимает слой пыли. Мокрый Цветочек ржёт, отплёвываясь от налипших волос, падает лопатками на смятые пыльные простыни и размазывает по лицу потёкшую подводку с тушью. Вадим падает рядом, сгребает его за плечо, ерошит буйные кудри ещё сильнее, целует в макушку и прижимает к груди. — Это было поперёк! Звиняй, Золотко, вдоль здесь уже не выйдет, — дыша, как после хорошего марш-броска по пересечёнке, Дракон вынимает перо из копны волос Алтана и расстроенно пожимает плечами. Только вот его счастливая довольная рожа говорит совсем об ином. — Не расслабляйся, Вадик! Вдоль будем комнату Юмы перекраивать! — ржёт Змейка, седлая Вадима прямо в ворохе развороченной в хлам кровати, и на дне его пьянючих глаз пляшут черти. Юма, поджав губы и яростно стиснув кулаки, стоит в углу комнаты вполоборота к ним, лицом к гневно сверкающему глазами Баатару. Алтан расплывается в улыбке и, как есть — сидя на бёдрах Вадима — по-шутовски раскланивается явно в позаимствованной у Дракона манере. — Золотко? — Вадик недоумевает лишь слегка. — Я прощаюсь с гостями, дорогой, — улыбается Цветочек. Через секунду свет в комнатах ослепительно вспыхивает, лампы трескаются, разлетаясь на сотни осколков, гаснут, порывом ветра распахивает окно… Алтан смеётся — громко, жутко, запрокидывая голову и сверкая вишнёвыми глазами — не в своей манере. Вадик бы, может, даже испугался, если бы не знал на все сто, кто с ним сейчас в одной постели. Вернее, в том, что от неё осталось. Всё прекращается одномоментно. Оседает пыль, стихает ветер. Юма и Баатар растворяются во мраке, а Алтан, скидывая с влажного плеча прядь волос, победно улыбается, склоняется и коротко целует Дракона, засасывая и прикусывая нижнюю губу, с характерным звуком её выпуская. — Вадь, завтра кольца выбираем, — выдыхает он, падая на грудь. — Золотко моё, а может, без колец? — натянуто улыбается Вадик, будто пытается справиться с зубной болью. — Неудобно, непрактично, не… — Или я тебе ножом на спине вырежу: «Собственность Алтана Дагбаева», — улыбается мелкий, пожимая плечами. — Так удобно и практично, любимый? — в последнем слове яда столько, что можно сцеживать и сдавать в аптеку по сходной цене. — Понял, принял, завтра выбираем кольца, — поспешно сдаётся Вадим, в примирительном жесте поднимая руки. — Ну, вот и славно, — мурлычет Цветочек, довольно растекаясь по его груди. — Я посплю, — перехватывает за запястье и тянет руку Вадика к затылку. — А ты гладь!