Вместе

— Господи, — Серый сгибается над раковиной в приступе кашля, зажимая рот ладонью. Щенок весело лает и вьётся у ног, Олег что-то кричит с кухни. В ушах звенит. В глазах темнеет. По белой эмали растекаются яркие кровавые пятна. Разумовский чувствует, как кафельный пол уходит из-под ног. Из зеркального отражения на Серого смотрит худющий, бледный, осунувшийся Сашка с серыми глазами и потускневшими волосами. На нём чёрная армейская куртка поверх линялой оливковой футболки. Через плечо перекинут вещмешок. Кругом лес, и, судя по пейзажу, может, май. Серый слышит щебетание птиц и чувствует запах травы перед грозой. Жарко. Над грунтовкой колышется марево. И так спокойно, как не было ещё никогда. Так… Будто всё уже решено, будто нет никаких тревог, никаких обязательств. Разумовский плюхается в траву под раскидистым дубом, бросает вещмешок рядом, закуривает и смотрит на небо сквозь яркую молодую листву. По ветвям скачут маленькие чёрные пушистики. В высокой траве на опушке кто-то сверкает глазами. Серый улыбается, затягивается и сгибается в очередном приступе кашля. Кровь брызгами летит на пол. — Птенчик! — пернатый бросается к нему из тёмного угла, подхватывает, придерживает, ныряя под руку. Морок, выскользнувший из их тени, подхватывает Сергея под вторую руку. — Надо «скорую»! — верещит Балор, рассыпая по полу изумрудные глаза. — Надо Олега! — вторит Птица. — Эй, ты, шерстяной комок! — бросает он перепуганно жмущемуся к стенке щенку. — Марш за отцом! Здесь папочка умирает! — Да не я это, не я! — орёт Серёжа, отмахиваясь от демонов, и снова сгибается в приступе. Больно до холодного пота. Не вдохнуть. Аж звёзды перед глазами рассыпаются. Снег в крови. Благовония. Уиджа. Кусок Сашкиной татуировки в росчерках заживающих иероглифов. — Мальчик мой, потерпи, — Птиц осторожно укладывает Серёгу на диван в гостиной и стирает когтистой рукой холодный пот со лба Разумовского. — Сейчас Олег… — Он не поможет, — перебивает Серёжа, подскакивает и хватает с журнального столика ключи от машины. — Это Сашка. Саша умирает! — он срывается с места так стремительно, что Птица не успевает среагировать. — Серёженька! — только орёт вслед, летя за ним по коридору. — Тебе нельзя за руль в таком состоянии! Птенчик! Они чуть не сносят охуевшего от такой прыти Балора со стаканом воды и влажным полотенцем, проносятся через двор, открывают ворота и влетают в гараж. — Сергей! — рявкает Птица, перехватывает его за плечи, ощутимо запуская когти в кожу сквозь ткань пиджака, и хорошенько встряхивает. — Прекрати! — Оставайся, — Серый выдыхает спокойнее, и вроде бы в васильковых глазах его появляется какая-то осмысленность. — Я поеду, заберу его. Ему надо к Алтану. Оставайся здесь с Балором. — А, вот, хер тебе на всё ебало! — фыркает пернатый, на секунду вспыхивает и исчезает. На дне васильковых глаз Серёжи тоже вспыхивают янтарные искры, но это длится всего пару секунд, а затем Разумовский распахивает дверь и садится за руль. Он точно знает, куда едет и как туда добраться, срезая, плюя на светофоры, хуй кладя на ПДД. Он знает и несётся через полгорода, потому что Сашка уже одной ногой в могиле, и именно сейчас ему нужны Алтан и Серый. Без них он не выкарабкается. Он просто не захочет — и это больше всего пугает Разумовского. С неба комьями сыплется мокрый снег. Сашка выкатывается на крыльцо после непривычно выматывающего спиритического сеанса, цепляется за стену и кое-как добирается до первого подъезда. Сегодня он едва нашёл дорогу назад. Сложно. И незачем. И тропы заметает снегом или золой — там как повезёт — нихера не видать. Серое небо вращается над головой. В глазах темнеет, а может, на улице — Шурику непонятно. Кашель душит, скручивая лёгкие в жгуты. Невозможно дышать. И больно. Больно так, что сначала кидает в жар, а потом прошибает холодным потом. В глазах темнеет. Ноги подкашиваются. Шурик падает на колени в снег, осевший поверх мартовской грязи белым пухом, и сгибается пополам в приступе кашля. Ощущение такое, будто вот-вот лёгкие выблюет. Кровь на снегу — рубиновыми каплями. Шурик тыльной стороной ладони утирает рот, смотрит на тёмные пятна поверх серебристого белого пуха и улыбается. Приваливается к холодной стене и вспоминает. Не горы, нет. Хотя там тоже была кровь на снегу. Иррационально вспоминает, как бабушка вслух читала «Белоснежку». У Шурика была красивая большая книга в чёрном переплёте, яркая, с красочными картинками. Это был сборник сказок. Там была «Золушка», «Белоснежка», «Алладин» и «Пиноккио» — Сашка помнит. А ещё помнит, как зимними вечерами бабушка читала ему, и все эти сказки звучат в памяти её голосом. Шурик улыбается и сглатывает солоноватый металлический привкус. Настоящие сказки не имеют ничего общего с милыми рассказами для детишек. Настоящие сказки всегда были полны крови, насилия и извращений. Сашка жил почти в сказке. Очередным приступом кашля скручивает до тошноты и дрожи. Хочется вскрыть грудак и выцарапать лёгкие. Хочется, хочется… Сашка кусает окровавленные губы, пытается вдохнуть и снова заходится кашлем. Хреново. Только темнее вокруг. И сил нет, чтобы подняться. Воды бы. Или сока. Или ширнуться. Или сдохнуть. Шурик прикрывает глаза, впечатывается затылком в холодную кирпичную кладку, но в башке не проясняется. До стоянки пять минут. Он не дойдет. Веки будто свинцом налиты. Ресницы не разомкнуть. Хочется спать. Так хочется. И Сашка уже почти отъезжает, когда слышит знакомый голос. — Шур. Шурик! Мальвина! — у Серого тёплые руки и тонкие пальцы. Весь Серый тёплый и всё ещё хрупкий после лечебницы. Он пахнет каким-то совсем юным выпендрёжным одеколоном и Олегом. Саня улыбается в полубреду. Разумовский ловит его лицо в ладони, оглаживает скулы, ищет пульс, встряхивает за плечи. Мальвина всё ещё улыбается, старается отдышаться и, распахивая посеревшие глаза, секунд сорок пытается сфокусировать взгляд. Серёжа выглядит бледным, встревоженным и уставшим. — Ты хорошо себя чувствуешь? — улыбка с лица Сашки стекает сама собой. — Ты дурак? — Серый плюхается жопой в талый снег, перемешанный с грязью, пачкая идеально пошитые белые брюки, притягивает Шурика к себе, прижимает башкой к груди, укачивает и хаотично тычется губами в макушку, в висок, в покрытый липким холодным потом лоб. — Саш, родной, давай я в больницу тебя отвезу, — по впалым щекам, усыпанным тусклыми веснушками, катятся слезы, но Серёжа не замечает. — Перестань, — грустно улыбается Мальвина, который, в отличие от Серого, всегда замечает всё, стирает солёную дорожку пальцами и оставляет на щеке Разумовского кровавый развод. — Ты же умный, Серый. Ты ж понимаешь, что всё это — до пизды. — Давай полечу, — Серёга лезет в карман пиджака за платком, в каком-то странном исступлении трёт Шурику лицо и руки, только размазывая кровь сильнее. — Я — как чёрная дыра, — усмехается Сашка. — Бесполезняк метаться. — Что мне сделать? — Сергей сглатывает, основанием ладони утирает слёзы и выдыхает. Голос его хрипит. Сашка смотрит сквозь мутную пелену, вымученно улыбается и склоняет голову набок. — Ты был очаровательным мелким, когда тебе было десять, — с трудом произносит он. Кашель снова душит. — Перестань! — сурово требует Серёжа. — Поднимайся. Поехали к Алтану. Там есть гранатовый сок и трамадол. — Всё пока не настолько печально, — усмехается Шурик, качая головой, — и я не хочу. — Ночевать чёрт знает где я тебе не позволю, — Сергей собран и строг, как никогда. — Вставай. Твоя комната ждёт тебя. Мы с Алтаном о тебе позаботимся. Если не хочешь ехать к Дагбаеву, поедем ко мне. Олег будет только рад. Не заставляй уговаривать, Саш. Шурик не заставляет. С трудом поднимается и плетётся следом за Разумовским, смотрит в небо посреди двора-колодца, кашляет и сворачивается клубком на заднем сидении. Птица обнимает его, укладывает виском на бедро и, прикрыв тёплым пушистым крылом, поглаживает по щеке. Балор, перегибаясь через переднее пассажирское, заглядывает в глаза и целует в лоб. — Спи, Саша, — голос у него мягкий, а улыбка непривычно ласковая и… Сочувствующая?.. — Спи. Я постерегу твой сон. Саша не знает почему, не понимает как, но отрубается, измотанный сеансом и приступом. И снятся ему ромашки в майском лесу. Снится сочная зелёная трава. Снится бабушка с лукошком, такая, какой он её запомнил в ту последнюю весну. «Сашенька, смотри под ноги!» — долетает эхом до стоящего под сосной, взрослого, нынешнего Шурки. «Ба, но я же играю с Володей!» — звенит над опушкой мальчишеский голос. «С каким Володей?» — знакомо улыбается бабушка. «Он в сорок втором году погиб здесь. В апреле. Хочешь, я расскажу тебе, ба?» — голос долетает эхом, Сашка глубоко вдыхает майский предгрозовой воздух, напитанный горько-сладким хвойным ароматом, и резко садится на сидении. — Саш? — обеспокоенно зовёт Серый, бросая на Шурку взгляд через зеркало. — Порядок, — сгибается в приступе кашля тот. Алтан встречает их на крыльце. Сразу кутает Сашку в плед и вместе с Сергеем ведёт наверх. Спальня Шурика пахнет какими-то благовониями и пряностями, но запах не вызывает приступов кашля. В комнате темно. В ванне свечи и красная от неведомого отвара вода. Алтан с Серым раздевают Шурку догола и запихивают в ванну, а затем Цветочек скидывает свой шёлковый халат прямо на пол и забирается к Мальвине. — Ты чего? — Шурик заметно удивляется и никак не хочет лежать спокойно, запрокинув голову на его плечо. — Я заберу боль, — обещает Алтан, и выглядит, как древний шаман. Волосы тёмными вьющимися локонами струятся по плечам, на шее с десяток амулетов, все пальцы в кольцах, кисти и предплечья густо исписаны какими-то рунами, а глаза — как догорающие угли. Серёжа тоже присаживается на бортик ванны и выглядит… Не собой. У него глаза — как доминиканский янтарь. За спиной огромные птичьи крылья будто из копоти и дыма. Но это Серёжа — не Птица. Он касается лба Сашки абсолютно человеческой ладонью, хмурится, встаёт, скидывает пиджак и решительно командует: — Подвигайтесь! Вода выходит за бортики и плещется на пол, когда Разумовский забирается к ним третьим, устраиваясь к Шурику лицом. — Олег и Вадик меня закопают, — пытается ржать Сашка, но кашель душит. Алтан обнимает Мальвину и прижимает теснее. — Никто тебя не закопает, — непривычно серьёзно говорит Серёга. — Ты умрёшь в лесу четырнадцатого мая в двенадцать тридцать семь. И никто тебя не закопает. Я видел. — Но знаешь что? — голос Алтана — не Цветочка сейчас — как бархат. — Я не позволю тебе сдохнуть под сосной. — Будет больно, Саш, — предупреждает Серый. — Вдохни, — требует Дагбаев. Сашка вдыхает, с трудом представляя, что эти двое задумали. И ванная погружается во тьму. В ней нет больше ни пола, ни потолка, ни стен. Просто густая непроглядная чернота. И зола со снегом, оседающая в воду. — Вы бросили в ванну фен? — здесь Шурик ржёт и не кашляет. — Почти, — кивает Серёжа, а затем они с Алтаном запускают четыре ладони в грудную клетку Сашки. Насквозь. Буквально. Шурик чувствует, как под матовыми ногтями Дагбаева и когтями Птицы расступается плоть, как хрустят рёбра, как… Он орёт так, что закладывает уши. Отвар в ванне идёт пузырями, парует и кипит. — Хватит! — рявкает Сашка, и руки из его грудака исчезают. И тьма расступается, пока он, пытаясь отдышаться, дрожит у Алтана на груди, выкашливая дым, копоть и смолу вместе с кровью. Способность видеть возвращается не сразу, а когда возвращается, Мальвина обнаруживает себя в той самой ванной комнате в доме Дагбаева. Вода медленно капает на пол. Звук тягучий, неестественный. Эхо гремит набатом. Серый устало улыбается, утирая липкой от смолы и копоти ладонью испарину со лба. Алтан опускает перепачканные руки в воду с отваром. На белом кафеле пола она Шурику кажется кровью. Свечи тихо потрескивают и коптят. Всё застывает на миг, как мошки в янтаре, а затем время возобновляет бег. — Крест не такой тяжёлый, если нести его не в одиночку, — устало выдыхает Алтан. — Боль не так выматывает, если её разделить на троих, — запрокидывая голову и прикрывая глаза, шепчет Серёжа. — Спасибо, — недолго помолчав, хрипит Мальвина, честно не зная, что ещё сказать. — Для меня никогда… — Обращайся, — улыбается Цветочек, растекаясь по ванне. — Давайте побудем так пять минут. Мне собраться надо. Я сейчас не вылезу. — Помочь? — подмигивает Серый, прижимая его ступню к своей груди. — Угомонись, неуёмный! — в исключительно цветочной манере возмущается Алтан. — Да я говорю тебе, мне — как с гуся вода, хоть каждый день в ад и назад! Серый говорит что-то ещё, Алтан спорит, вода плещется. Шурик слышит их как сквозь плотный слой ваты и постепенно отключается. И впервые за крайние несколько суток его не мучает кашель.