Обратная сторона медали

      Утром я просыпаюсь, как обычно. Новости всё ещё не вышли, и это пока что сохраняет нормальность ситуации. Я скроллю ленту, лёжа в постели, и ничего, кроме первых Олимпийских результатов и обзоров вчерашней церемонии, пока нет. Проглядывая фото с Открытия, я в ужасе понимаю, что беседа с представителями Федерации настолько затмила феерию праздника, и теперь даже собственное лицо на снимках я едва узнаю, а детали шоу и вовсе не помню.       Точнее, помню, конечно же, но настолько урывисто и блёкло, что сейчас, глядя на экран смартфона, совершенно не понимаю, как это можно было пропустить. И хорошо, что есть социальные сети, которые зафиксировали эти моменты, а я получила возможность освежить в памяти.       Моей соседки уже нет в кровати, что заставляет меня смеяться над ситуацией ещё больше. И нет, она правда здесь живёт, её вещи разложены, кровать заправлена неряшливо, не так, как вчера, а в ванной лежит чужая косметичка. Её ненавязчивость меня очень удивляет, и мне теперь даже хочется познакомиться. Как минимум для того, чтобы поблагодарить за тишину и спокойствие, позволяющее мне нормально отдыхать.       И мне не даёт покоя вопрос, сколько она спит. Я ложусь около полуночи и просыпаюсь в восемь, если тренировка не утренняя. Она же, соответственно, возвращается позже меня и встаёт раньше. Как она восстанавливается? Если я не сплю достаточно и нормально, то чувствую себя ужасно. Я думаю, что, скорее всего, у неё есть парень, у которого она и ночует.       Я не знаю точно, когда американская федерация выкатит новость дня, поэтому пытаюсь продолжать вести себя как обычно. Не прятаться и не ожидать худшего. Командник теперь неизбежен, и это новая ответственность, от которой никак не отказаться. Поэтому я собираюсь на первый день соревнований, чтобы посмотреть на ребят, поддержать команду.       Поддержать Надю, поддержать Ленни… Интересно, насколько он переживает? В сборной Канады одна квота у парней, поэтому замен нет, он катает две программы. Я всё ещё думаю о нашей ссоре и очень хочу, чтобы мы нормально поговорили. И мне реально стоит рассказать ему правду от начала и до конца, чтобы сгладить обилие лжи вокруг этой темы. Так будет проще.       И шанс у меня такой появляется. Я встречаю его за завтраком в кафетерии для спортсменов. Конечно, он не один, за столиком его окружают другие ребята из сборной, это даже не фигуристы, не знаю там никого. Захватив себе кофе и сэндвич, я усаживаюсь не совсем рядом с той компанией, но всё же достаточно близко, чтобы наблюдать и подобрать момент для сближения.       Через некоторое время окружение постепенно редеет: кто-то уходит, кто-то встаёт за добавкой, и Ленни тоже поднимается, направляясь к витрине с едой. Я почти автоматически встаю следом. Беру поднос, делаю вид, что мне срочно понадобился десерт, хотя к сладкому утром у меня обычно ноль интереса. У витрины мы оказываемся рядом.       — Ленни… — начинаю я, повернувшись к нему. — Эй!       Он не отвечает. Даже не смотрит в мою сторону. Просто берёт что-то первое попавшееся с полки, лишь бы не столкнуться со мной взглядом и отходит в сторону. Я успеваю схватить какой-то йогурт для вида и догоняю его у стойки с приборами.       — Подожди, — говорю я ему в спину тише, чем хотела. Но Сандерс меня попросту игнорирует, возвращаясь на своё место, а мне ничего не остаётся, как отступить и вернуться к столу.       Я не ожидала, что он будет злиться так долго. Однако не мне заставлять его и подталкивать к примирению. Всё-таки цели сейчас другие… Но одно я не могу понять: чего он так взъелся. Это не похоже на Ленни, которого я знаю. Я перебираю в голове возможные причины одну за другой, и никакая не выглядит достаточной. Мы не расстались. Мы даже толком не поругались — разговор оборвался, не дойдя до сути. Да, вокруг этой темы слишком много лжи и недосказанности, но он не вчера узнал, что у меня есть отношения. И не в момент нашей ссоры.       Всё же что-то не сходится.       Но, наверное, сейчас попросту не время. У нас обоих командник, давление, график. Всё объективно против любых объяснений. Я повторяю это себе как мантру, стараясь не зацикливаться.       Я возвращаюсь на своё место с неприятным осадком. Кусок в горло не лезет, но желудок пустой и слегка ноет, поэтому я отщипываю мелкие кусочки от сэндвича, чтобы хоть немного утолить голод. На ледовой арене нормально поесть будет особо негде и некогда.       Телефон вибрирует в кармане. Сообщение от Джареда. Точнее, их несколько, он пишет мне с раннего утра, а я их игнорирую, потому что… А ведь я даже не могу сказать, зачем я это вообще делаю — сознательно отгораживаясь от заботы. Я также не отвечаю родителям, только лишь держу их в курсе дел. Но буквы складываются в слова, а слова его голосом звучат в голове, я не могу перестать их читать.       Я хочу его услышать. Поэтому достаю из рюкзака наушники и набираю номер. Раз гудок, два, три. Я жду, и в какой-то момент уже хочу отключиться, но Джаред отвечает мне:       — Привет, — я слышу его голос, и внутри теплеет.       — Привет, — эта светлая радость меня сбивает с мысли, отключает голову. В трубке слышится его дыхание, будто он где-то на улице. Наверное, со стороны видно, как у меня поплыло в глупой улыбке лицо, но плевать.       — Ты как?       — В общем, сойдёт… Я… — я запинаюсь и замолкаю, пытаясь понять, что сейчас испытываю. С одной стороны, это страх. Липкий, опоясывающий, шепчущий на ухо, что я не справлюсь, не оправдаю ожиданий, если выступлю с более слабым и нерискованным контентом. Но в ином случае рискую отдать слишком много сил и остаться без личной медали.       А с другой стороны сомнения и тревоги перекрывает злость. Жгучая, деструктивная. Я ничего не решаю. Меня поставили в невыгодное положение, с которым я ещё не могу примириться. Я не смогу показать лучший результат.       — Но ты расстроена, да?       — Я счастлива, как никогда, — не могу сдержать сарказм.       — И всё же?       — Восторг неописуемый, — я оглядываюсь по сторонам, надеясь, что рядом никого. — Я этого не просила. И не хочу. Но выбора нет, я смирилась. Мне ясно дали понять, что пора отдавать долги.       — Две недели, и ты забудешь об этом.       — Это будут сложные две недели.       Он усмехается, но не пытается спорить.       — Ты имеешь право злиться, — говорит он.       — Да меня бесит, что всё снова идёт не по плану, — отвечаю я прямо. — Я готовилась к одному сценарию. К конкретным прокатам, к определенной нагрузке, к тому, как распределять силы.       Я делаю шаг в сторону, чтобы не мешать потоку людей, и опираюсь плечом о холодную стену.       — И, конечно, будет шумиха, — продолжаю я. — У журналистов будто нет поводов. Только закончили обсасывать мой трансфер, так теперь будут обсуждать места в сборной.       — Ты же умеешь с этим жить, — спокойно говорит он.       — Умею. Но не люблю, — мимо меня проходят девочки из японской сборной и машут мне, я лишь киваю в ответ, опустив голову ниже, чем обычно, чтобы это можно было расценить как вежливый поклон. — Я просто хочу кататься.       — Так катайся, тебе дали ещё одно соревнование для этого.       Я закатываю глаза, но не могу не признать, его слова меня словно булавкой кольнули. Почему-то и в мыслях не возникло оценить ситуацию именно так. Я смотрела на неё как на обязательство. Как на нагрузку, риск, потенциальную ошибку в идеально выстроенной схеме. Как на что угодно, кроме самого катания. Я привыкла измерять всё результатом: баллами, местами, чистотой.       Я выдыхаю и ловлю себя на странном ощущении: тревога никуда не делась, но в ней появилось кое-что другое — понимание, что этот старт всё равно станет частью моей истории. И вопрос теперь не в том, нужен ли он мне, а в том, как именно я его проживу.       — Ладно, — говорю я наконец. — Мне пора. Спасибо, что выслушал.       Я весь год распускаю нюни, сейчас не время. Правда.       — Две недели, и я увезу тебя, куда захочешь, ты забудешь обо всём, что волнует тебя…       — У меня потом Чемпионат Мира…       — Ладно, после него. Но сейчас просто закрой глаза и хорошенько подумай, чего бы ты хотела.       В коридоре ходили туда-сюда спортсмены, отчего я не рискнула зажмуриться, чтобы случайно не наткнуться на кого-нибудь. Однако я всё равно попыталась представить долгожданный отпуск. Первое, о чём я подумала — это на сутки пропасть в своей постели, отоспавшись за десятки тяжёлых ночей, когда или было трудно уснуть, или снилось что-то плохое, или приходилось вставать очень рано, чтобы куда-то успеть… Потом я попыталась мыслить более глобально.       И не смогла. В голове образ моей постели так или иначе главенствовал. Гуляющей по Барселоне, подъедающей малину с кустов на даче родительского дома или нагой в японском онсэне увидеть себя не вышло.       — Знаешь… Наверное, само место не так уж и важно, но я просто хотела бы тишины, — проговорила я. — Может, она мне, конечно, и надоест через пару дней, но всё же немного времени побыть там, где нет людей, новостей и прочего.       — Я тебя понял. Устрою.       — Спасибо, — об этом сюрпризе я могу вообще не думать, понимая возможность Лето способен организовать всё что угодно. Очередной плюс равенства статусов, который позволяет не переживать о том, что он делает что-то слишком большое ради меня.       — Помни, что я здесь, — просто говорит он, — И ты можешь в любой момент связаться со мной или приехать в гостиницу. Тебе не обязательно переживать всё в одиночку.       — Я слышала это уже столько… — закатила глаза я.       — Ну ты же не жалуешься, когда в самолёте тысячный раз слушаешь, как правильно застёгивать ремень безопасности. Почти то же самое.       — Хорошо… Теперь правда нужно спешить, скоро начнутся соревнования, а я всё же хочу посмотреть, что ждёт меня послезавтра.       Мы прощаемся, я выхожу на улицу и ещё минут пять просто стою, вдыхая прохладный влажный воздух. В это же время телефон вновь начинает вибрировать, но не от звонков, пошли сообщения. Замену объявили. На этом моменте я просто отключила звук везде, кроме контактов Ольги, Джареда и родителей.       На самом деле, я могла бы просто запереться в номере и настраивать себя на лучшее, ведь примерный расклад сил мне в принципе понятен. Надя откатается хорошо, поэтому Юля будет, скорее всего, последняя по очерёдности на произвольной, за ней японка, кореянка. Лейн окажется где-то на четвёртом месте, поэтому я выступлю не последней. Но я понимаю, что на виду у всех, наоборот, буду чувствовать себя спокойнее. Общественное внимание на меня никогда особенно не давило: я с ним живу с самого начала сезона и давно перестала делать вид, что его нет.       Я периодически бросаю взгляд на большой экран, где идёт трансляция. Камеры и правда будто не отлипают от меня: на каждом общем плане я с американским флажком, сосредоточенная, слишком серьёзная для роли «болельщика». Это даже смешно. Я ничего не делаю, просто сижу и смотрю, но объектив снова и снова выхватывает именно меня, будто заранее подготавливая зрителя к следующей главе.       Командник тянется своим особым ритмом. Я боялась, что у меня не будет эмоций, но я реально переживала за Лейн… Я ловлю себя на том, что автоматически прокатываю в голове чужие программы, отмечаю уровни, заходы, недокруты. Профессиональная деформация, от которой никуда не деться. И всё же временами я просто позволяю себе быть зрителем, на несколько секунд, не больше.       Мой прогноз, в общем, сбывается. Надя первая. Блестящая, уверенная и шикарная, она задала уровень своей задорной программой под ABBA. И это та самая Надя, которая ещё вчера сомневалась в себе и спрашивала: «А вдруг не получится?». Я стараюсь не показывать свою радость за неё слишком явно, но мысленно я очень счастлива, что у неё получилось.       Японка вторая. Нежная, изящная, чистая, её энергетика совсем иная. Такая же, но чуть более слабая по технике кореянка замыкает тройку. Лейн за ними, четвёртая. Нормально. Пока объявляют её оценки, мы все стоим в КиКе, радуясь и поддерживая. Боже, никогда не чувствовала себя столь фальшиво.       Перед заливкой льда объявляют перерыв перед парным, зрители покидают свои места. Мы же переходим в лаунж-зону для спортсменов под трибунами, где можно спокойно посидеть, выпить кофе, перехватить протеиновый батончик. Кто-то потягивается, кто-то проверяет телефон, все в основном группками. Ко мне подходят фотографироваться другие спортсмены, и я не отказываю в селфи.       — А со мной фото? — в какой-то момент рядом появляется Тайлер Уоллис. Я всё ещё помню, что он звал меня на кофе, поэтому не спешу расслабляться.       — Я думаю, нас достаточно нафоткали вместе, пока мы сидели на трибуне, — пожимаю плечами я, — Но если тебе так нужно…       — Ты всегда такая холодная? И злюка, — он карикатурно обиженно поджимает губы, — Я всего лишь хотел поздравить тебя с попаданием в командник.       Нашёл с чем поздравлять, конечно. Был бы реальный выбор, то я непременно сняла бы с себя ответственность.       — Ага, я очень счастлива, да, — не скрываю сарказм. — Мой тренировочный план не был на это рассчитан.       — Ну лучше одна программа, чем две, — говорит Тайлер, рассматривая стол с закусками, возле которого я и стояла, — У меня вот две, но я особо и не рассчитываю на личку.       Ему в какой-то мере легко говорить. Вторая Олимпиада, а с первой привёз золото в личном турнире и серебро с командных соревнований.       — Почему?       — В этом году слишком много соперников, — он задумчиво выбирает банан из корзины с фруктами, вытягивая в итоге тот, что более зелёный, — командник выиграть проще, поэтому почему бы не вложиться в общее благо?       — Хочешь сказать, что не веришь в собственную победу?       — Ну, я могу взять золото, но должна быть максимальная концентрация и бла-бла-бла… Мне хватило этого на первых Играх, а сейчас я просто наслаждаюсь тем, что я здесь.       — Интересная позиция, — в его словах есть разумное зерно. Можно сколько угодно говорить о победах, однако нельзя игнорировать, что большинство понимает, насколько далеко они от пьедестала. В этом случае ценен сам факт попадания на Игры: отобраться, превзойти соперников, которые, возможно, не один цикл шли к путёвке через травмы, сложности… И стать худшим среди лучших уже не кажется такой плохой перспективой.       — Я просто здраво оцениваю свои возможности и хочу получить удовольствие от проката. И тебе того же советую, — хмыкнул Уоллис, — тем более у тебя произволка клёвая. Давно не видел таких крутых постановок.       — Спасибо. Мне твоё Болеро тоже нравится.       — Ай, банальщина, — отмахивается он. — Но судьям это нравится больше, чем моя новая постановка, так что с тренерами вернули прошлогоднюю. Я правда уже не могу слушать эту музыку.       — Что ж, через пару недель ты о ней на время забудешь. Если, конечно, не собираешься на Чемпионат Мира.       — Если ты поедешь, то и я, — и вновь этот флиртливый тон. Нормально же общались.       — Тогда я воздержусь.       — Что ж, жаль, — улыбается он и встаёт со стула, но не уходит, опирается бедром о стол, занимая больше моего пространства. — Я надеялся, что ты не будешь столь категорична.       — Ты слишком высокого о себе мнения, Уоллис.       — Неправда. Я как раз очень скромный. Просто объективно понимаю, что с моим участием любой турнир становится интереснее. Причём, как бы я ни выступал. Да и вне соревнований…       Я качаю головой, но губы всё равно дёргаются в смешке. Он это замечает и цепляется.       — Вот, — подхватывает Тайлер. — Если я способен заставить тебя хотя бы улыбнуться, кто знает, после соревнований мы могли бы провести время вместе ещё веселее.       — Посмотрим, — говорю я сначала уклончиво, пытаясь остаться вежливой.       — Я люблю «посмотрим». Это не «нет».       Я закатываю глаза. Его настойчивость меня раздражает, но я всё же не могу не отметить мысленно, что в других обстоятельствах, наверное, задумалась бы о его предложении. Он правда хорош собой. И в нём есть то, что я ценю в мужчинах — решительность, уверенность.       Этим меня покорил в своё время Лето. Хотя слово «покорил» здесь мне совсем не нравится… Я не горная вершина, однако я делала всё, чтобы проще было отказаться от отношений со мной. Джаред ничего не выигрывал от того, что сближался со мной. Скорее наоборот. И мы оба до сих пор рискуем нашими репутациями.       — Это не «да». У меня кое-кто есть, — поэтому приходится ставить точку, теперь я знаю, насколько важно обозначить границы. Причём не для себя, а для других. — Если вдруг что-то изменится, я тебе обязательно сообщу.       Нет.       — Что ж, жаль… Но я буду этого ждать, ну не может быть твой бойфренд круче, чем я, — а ведь когда-то он даже и не замечал меня. Ведь в российской сборной я была ребёнком, мы могли мериться достижениями, делать селфи, но этим всё и ограничивалось, потому что Тайлер на несколько лет старше. Тогда он вообще не смотрел в мою сторону как на девушку.       Я ловлю себя на странной мысли: если бы Уоллис только знал, с кем я встречаюсь. Не просто «кое-кто есть». Не абстрактный бойфренд из тени. А человек, имя которого само по себе создаёт больше шума, чем любой четверной. Человек, рядом с которым вся эта лёгкая олимпийская бравада выглядит ребячеством. Посмел ли Тайлер шутить, или бы он смотрел на меня уже совсем иначе?       — Ладно, — задерживает на мне взгляд чуть дольше обычного, потом обворожительная улыбка сменяется более нейтральной. — Похоже, у меня изначально не было шансов.       — Ага, — усмехаюсь я, — удачи нам.       — Удачи.       Он всё же решает покинуть моё личное пространство и присоединяется к компании парней из американской и японской сборных, которые разместились на диванах неподалёку. Словно ничего и не было.       Перерыв заканчивается через десять минут, объявляют о возобновлении соревнований. Я беру бутылку воды и возвращаюсь на трибуну. Лёд уже блестит под светом прожекторов, спортсмены выходят на шестиминутку. В шуме зала мои мысли вновь утихают.       Сейчас на льду те, кто не претендует на высокую строчку в турнирной таблице. Американский дуэт, например, никогда не поднимался на подиум Гран-при, их максимум — призовые места на национальном чемпионате. И сегодня им вряд ли светит попадание в тройку. Командник очень ярко показывает, что нет всемогущих федераций, у каждой есть свои слабые места. У России — мужское одиночное катание, у азиатских стран — танцы на льду, у США — парное. Никто не идеален. И теперь борьба идёт не столько за баллы, сколько за умение балансировать компромиссом, который позволит максимальному количеству спортсменов получить медали.       Они станут олимпийскими чемпионами, если мы все откатаемся хорошо. Теперь я тоже часть этой системы. Я стараюсь удерживать себя в нейтрали, не думать о завтра, но всё же на меня начинает находить то, за что так переживала Надя.       Ответственность.       Мой результат конкурентоспособен, я принесу достаточно баллов, чтобы вывести команду вперёд. Я могу исполнить олимпийскую мечту целой сборной, я, я, я… Шум арены постепенно схлопывается в тонкий звон в ушах. Как будто кто-то выкрутил регулятор звука и оставил только высокий, неприятный писк. Плечи напрягаются сами собой. Дыхание становится поверхностным — короткий вдох, слишком быстрый выдох. Ладони холодеют. В груди появляется неприятная тяжесть, словно воздуха стало меньше, хотя его столько же, сколько минуту назад.       Я замечаю, как сжимаю бутылку воды так сильно, что пластик прогибается и хрустит под пальцами. Моё лицо в этот же крупно фиксируют камеры трансляции, и на нём я выгляжу абсолютно спокойно, будто всё в порядке. Но нет, на самом деле ни хрена не в порядке.       Это ощущение хоть и знакомо мне, однако привыкнуть к нему невозможно. Паника, нарастающая внутри, окутывает меня чёрными липкими щупальцами. Мне кажется, что если я сейчас встану, ноги могут подогнуться, а я слечу с верхнего яруса трибуны нашей сборной.       Мысли начинают захватывать меня. Если я сорвусь, если ошибусь, если не дотяну, если подведу. Каждое «если» спиралью накручивает следующее, и логика здесь уже не работает. Я знаю, что один прокат не равен катастрофе, спорт — это система, а за мной стоят тренеры, команда, опыт, но в моменте это знание не спасает. Организм реагирует так, будто от моего выступления зависит не ебаная командная медаль, а что-то гораздо более первобытное и жизненно важное. Внутри поднимается волна иррационального ужаса, не имеющего чёткой формы, и именно от этого становится особенно жутко.       Очередное напоминание о том, что я ничегошеньки не могу контролировать в своей жизни, даже саму себя. И с таким настроем я собралась выступать?       Мне дико хочется к Джареду. Закрыться, забыть и не видеть ничего до собственного выхода на каток, но я так не могу. Я должна…       Должна.       Должна.       Должна.       Это слово застревает в голове, навязчивой трелью множась в ушах. Я не слышу никакого здравого смысла, хоть он и есть, я знаю, что ситуация не безнадёжна и даже не ужасна. Всё на удивление нормально.       Однако Олимпийский лёд сразу усложняет абсолютно всё. Мою предыдущую жизнь уже определили эти Игры. А всю следующую, похоже, определят минуты на льду.       — Ты что-то бледная, — прикосновение к плечу выдирает меня из потока мыслей. Опять Тайлер. Его внимание становится слишком навязчивым.       — А? — я стараюсь делать вид, будто ничего не произошло.       — Всё нормально?             — Голова кружится, наверное, сахар упал, — вру, потому что моя команда не должна знать, какие мысли у меня на уме. Они и так меня ненавидят, зачем давать ещё повод. — Я только завтракала.       — У тебя нет аллергии на арахис?       — Нет.       — Тогда держи, — он достаёт из кармана олимпийки «Сникерс» и протягивает мне. Блин, так вообще нельзя делать, но я моментально разворачиваю его и откусываю сразу треть. Я не помню, когда ела этот батончик в последний раз, но сейчас его приторная слабость отвлекает. Глаза расслабленно закатываются. Чёрт, это потрясающе. — Я понимаю, ты держишь вес, но кушать тоже надо.       — Спасибо.       Теперь он смотрит на меня чрезвычайно пристально и серьёзно. Боже, я поняла! Кажется, я неосознанно, но правдоподобно я разыграла расстройство пищевого поведения. Ну да ладно…       — Ты же потом не пойдёшь блевать? — кажется, это его задело.       — А ты не хочешь, чтобы твой «Сникерс» пропал зря?       — Я серьёзно… — он наклоняется ко мне ближе и говорит тихо, чтобы не привлекать к нам внимание. В это время очередная пара ждёт оценки в КИКе. — Ива… Ты знаешь Иву Линден?       Это фигуристка, которая выступала ещё в его первом Олимпийском цикле, то есть лет семь назад. Она что-то да выигрывала, но она, по-моему, заняла бронзу на чемпионате Мира тех лет и закончила довольно быстро.       — Мы не были знакомы лично.       — Знаешь, почему она перестала кататься?       — Нет.       — Она жила на салатных листьях, энергетиках и тик-таке. И никто об этом не знал, ведь на людях она ела нормально, а потом шла в туалет и сблёвывала всё, что содержало хоть какие-то калории… А в один день Ива не смогла встать с постели, её ноги не слушались. Оказалось, у неё было сразу три компрессионных перелома позвоночника. Она так умело скрывала свои проблемы, что я даже и не догадывался.       Мм, так это ещё и личная история… Нет, я не отрицаю проблемы. Мне вот повезло с генетикой и отношением моей семьи: я не полнела, как другие девочки, а за моим рационом следил диетолог. Я всегда ела столько, сколько нужно вкусной и питательной еды, не давясь одной лишь варёной куриной грудкой и грейпфрутами. Привычка есть правильно закрепилась за годы, и мне не страшно угостить себя чем-то сладким. Я просто знаю и чувствую, что у меня не будет сил, если я буду есть как попало.       Но я — это всегда большое исключение из правил. Ива не единственная спортсменка с такой диетой, их даже не меньшинство. Чем ты меньше, тем легче прыгать — неоспоримый факт. А тренеры не всегда хотят разбираться в чём проблема, поэтому они просто ставят девочек на весы в любой непонятной ситуации. Так всё и развивается. Ну и молодость прощает ошибки с рационом, проблемы начинаются позже.       — Как она чувствует себя сейчас? — интересуюсь я, продолжая жевать шоколад.       — Она умерла три года назад, — он отводит взгляд, — Ива посадила себе здоровье так, что сердце просто не выдержало… И я очень надеюсь, что ты мне не соврала и в самом деле не успела поесть.       На секунду в мыслях пролетает идея признаться, что у меня случилась паничка, но я быстро от неё отказываюсь. Мы не настолько близки. Однако у меня нет расстройства пищевого поведения, поэтому от продолжения этого спектакля я не испытываю чувства вины.       — Всё нормально, — я похлопываю его по спине. — Правда. И мне очень жаль твою подругу.       Он кивает, но не улыбается, как обычно. Несколько секунд мы молчим, глядя на лёд, где следующая пара уже занимает исходную позу. Потом Тайлер негромко что-то бурчит себе под нос и слезает с трибуны, а я остаюсь на своём месте. История про Иву неприятно оседает где-то внутри, рядом с мыслями про ответственность, Олимпиаду и эти бесконечные «должна».       Пары сменяют друг друга, музыка, аплодисменты, объявления оценок — всё сливается в один ровный шум, который больше не давит, а наоборот, убаюкивает. Иногда я ловлю себя на том, что просто смотрю на следы коньков на льду и думаю вообще не о фигурном катании, а о том, как странно устроена жизнь: четыре года работаешь ради нескольких минут, а остальное время просто ждёшь этих минут.       К концу соревнований я чувствую не столько волнение, сколько усталость. Эмоциональную, не физическую. Слишком много людей, шума, разговоров, мыслей. Когда объявляют окончательные результаты дня, я хлопаю вместе со всеми, обнимаю наших ребят, кого-то поздравляю, кому-то говорю, что всё нормально и завтра будет лучше, хотя сама ненавижу эту фразу. И мы расходимся, возвращаясь в Олимпийскую деревню.       И дальше уже рутина: поужинать, затем короткая тренировка в зале.       Потом я ещё немного хожу по беговой дорожке, больше чтобы разогнать ноги, чем ради какой-то тренировки, смотрю в одну точку перед собой и ловлю себя на ощущении странной нереальности происходящего. Слишком долго мы к этому шли, слишком много об этом говорили, и вот Олимпиада началась, а внутри нет ни торжественности, ни восторга — только усталость, режим и постоянная мысль о завтрашнем дне. В какой-то момент я выключаю дорожку, вытираю лицо полотенцем и понимаю, что больше на сегодня ничего от себя не требую. День закончен. Осталось только дойти до комнаты, принять душ и постараться уснуть.       В комнате становится немного легче. Я сушу волосы, раскладываю на завтра вещи, проверяю расписание, ставлю будильник, сразу несколько, на всякий случай. Всё это я делаю автоматически, как делала сотни раз на соревнованиях, и именно эта привычная рутина наконец немного успокаивает.       Я ложусь на кровать, беру телефон, чтобы поставить его на зарядку и, может быть, немного полистать что-нибудь перед сном. В комнате тихо, только гудит кондиционер, за окном огни деревни, и на секунду мне кажется, что день наконец закончился и можно просто уснуть, ни о чём не думая. Моя соседка так и не объявилась, поэтому я всё ещё имею роскошь наслаждаться одиночеством.       Однако стоит мне открыть телефон, сразу становится понятно: спокойного сна мне не видать. Уведомления даже на беззвучном режиме сыпятся одно за другим. Сообщения, отметки, ссылки. Слишком много.       «Голливудский холостяк Джаред Лето встречается с фигуристкой Анной Радовой».       Блять.