Часть 6
9 октября 2025 г., 17:51
По ощущениям, уже наступило утро. Нехотя открыв глаза, Пэнси уставилась пустым взглядом в тонкие занавески, увешивавшие балдахин кровати. В её комнате царила темнота: гобелены надёжно скрывали солнечный свет. Хоть какая-то польза от этих кусков бархатной ткани в нежном пудровом оттенке.
Софи приложила руку ко всему в этом поместье, превратив даже комнату дочери в покои ангела.
Пэнси поднялась и наконец откинула белоснежное пуховое одеяло. Она толком не спала всю ночь, пытаясь отделаться от чувства, что это облако перьев задушит её.
Ежедневная рутина ухода за собой, кислый взгляд на новые наряды в гардеробной — всё это стало подобием ритуала для начала дня. Пэнси спустилась к завтраку чуть раньше матери. Она проводила взглядом эльфов, которые торопливо покидали столовую, и села во главе огромного мраморного стола.
Их с матерью разделяло такое большое расстояние стола: Пэнси всегда сидела в одном конце, Софи — в другом. Она задумалась, в чём вообще смысл трапезничать вместе, если они толком даже не могли разглядеть друг друга за этими вазами с цветами и серебряными подносами с фруктами? Эта помпезность уничтожала искренность и уют отношений между ребёнком и родителем. Они годами терпели тиранию Эдгара, чтобы продолжить то же самое — только в светлой обёртке.
Мать впорхнула в гостиную, и Пэнси оторвала взгляд от стола. Софи проплыла в столовую и с довольной улыбкой заняла своё место.
— Доброе утро! Мерлина ради, какая чудесная погода! Неужто нас ждёт прекраснейший день? — Мать воодушевлённо разгладила салфетку и выжидающе посмотрела на дочь: — Не так ли, милая?
— Непременно, — покорно кивнула Пэнси.
Ей больше нечего было добавить.
Как только началась трапеза, потянулись пустые минуты разговора ни о чём и непонятно для чего. Пэнси старалась выглядеть довольной.
Софи собиралась на закрытый светский бранч к французской чистокровной элите. После она рассчитывала посмотреть площадь заколдованных фонтанов — популярную достопримечательность магического Парижа.
Мать спросила, какие планы у Пэнси. Она постаралась мягко объяснить, что сегодня хочет пропасть из этой вселенной. Софи сокрушалась о солнечном дне, который будет потрачен впустую, и не оставляла дочь в покое, пока Пэнси не согласилась сопровождать её.
Но на деле Пэнси так сильно хотелось отдохнуть ото всех вокруг — и особенно от самой себя. Сверхчувствительность и чуткость к другим людям, аналитический склад ума давали ей увидеть больше, чем надо. И порой это выматывало. Иногда она мечтала выйти из собственной головы и тела: она так сильно надоела сама себе, что терпеть это казалось невыносимой пыткой.
Тем временем ментально односторонний разговор продолжался.
— Хвала всем неземным силам. Мы наконец можем жить так, как хотим, — сияла Софи, помешивая чай. — Больше нет этих мрачных стен, этих проклятых портретов, никаких грубых, плотных платьев под горло. Я так ненавижу всё, что с ним связано.
Пэнси перестала жевать.
Только не это…
— Ненавижу само напоминание об Эдгаре, — продолжила мать, позабыв о чае. — Изверг, животное. Мне тошно вспоминать его лицо. Все вокруг верещали о его статности и красоте, но я знала, что он исчадие ада. Мерлин, эти его глаза… — Она поёжилась.
Пэнси казалось, что ей перекрыли кислород. Она осторожно сжала столовые приборы, чтобы унять тремор в руках.
Только не снова…
Взгляд отчаянных зелёных глаз уткнулся в начищенную до блеска серебряную вазу с цветами. Её отражение в ней вновь напомнило, на кого она похожа как две капли воды. Пэнси прикрыла веки.
Софи тем временем опять унесло:
— Все его эти друзья — ироды. Пусть они сгниют в Азкабане. Я так сильно хочу, чтобы они мучительно страдали до самой смерти. Они видели, как он измывался надо мной. Они слышали все те ужасные вещи, которые он говорил мне. Они смеялись, поддерживали его.
— Мама, — тихо выдавила Пэнси, но остальные слова задохнулись по пути: лёгкие словно наполнились густым маслом — вязким, обволакивающим, не дающим дышать.
Слова Софи об Эдгаре каждый раз стучали по тонкому стеклу равновесия так, словно рьяно старались его разбить. Пэнси не знала, что говорить в такие моменты; не знала, что делать и как быть.
Она слышала, как кровь пульсирует в её висках, искажая звуки. Мать всё ещё говорила, но слова уже расплывались, превращаясь в гул, как будто стены зала начали петь глухим, пустым голосом. Мир снова дрогнул.
Где-то в груди поднялась дрожь. Мелкая, но опасная, похожая на то, как начинается лихорадка. Пальцы стали липкими, а серебро в руке — ледяным. Пэнси сжала нож и вилку чуть сильнее, пытаясь зацепиться за реальность. Только не тонуть.
Безуспешно.
Она закрыла глаза, и мир начал исчезать. Столовая потускнела, звуки стихли, запахи — мёда, духов Софи, жареного хлеба — потянулись дымом и исчезли. Всё стало серым, невесомым, бесплотным.
Она больше не слышала мать. Только шорох собственного дыхания — учащённого и поверхностного. Она была где-то внутри себя: в комнате без дверей, без окон, где безопасно, хоть и пусто. И пустота эта успокаивала и пугала одновременно.
Внезапно послышался лёгкий шорох крыльев.
Резкий свист рассёк воздух, и что-то мягко шлёпнулось о стол. Пэнси открыла глаза.
Сова уселась около вазы, глядя на Софи с невозмутимым любопытством. Рядом с тарелкой матери упала газета — а нет, кажется, это было письмо. Софи моментально отвлеклась, сделав глоток чая, и оживлённо развернула послание. Её довольное выражение лица и некая девичья скованность при прочтении письма заставили Пэнси вынырнуть из подводного пространства, где всё звучит глухо и искажённо.
Мир возвращался: запах сирени, лёгкий лязг столовых приборов, журчание воды в фонтане за окном, чьё-то письмо в руках матери.
Пэнси не заостряла внимания на реакции своего тела минутой ранее, старательно убеждая себя относить это к защитному механизму. Здесь не о чем волноваться. Все справляются со своими проблемами по-разному. Ей, видимо, было проще раствориться в дыме, нежели вступать в открытый разговор с Софи.
Битва за Хогвартс прошла всего два месяца назад. Её отца казнили немногим позже. Паркинсон не могла по щелчку пальцев стереть всё и начать с чистого листа. Незначительные выпадения из реальности не повод бить тревогу, ведь так?
***
Бранч проходил в поместье семьи Деларош — одной из древнейших французских династий, чьи корни уходили в ту самую эпоху, где слово «чистокровный» не требовало пояснений. Дом, утопающий во вьющемся плюще, был построен ещё до первой Гоблинской войны и напоминал скорее миниатюрный замок с каменными галереями, арочными окнами, изящными лестницами. Ландшафт сада — тщательно выстриженный, фонтан — с белым мраморным кентавром, и над всем этим — дышащая уравновешенная тишина старого богатства. По кругу фонтана важно прохаживались павлины с поразительно ярким, почти надменным оперением — изумрудным, синим, золотыми акцентами. Их шаги были неспешны, демонстративны. Пэнси задержала взгляд на одном из них. — У Нарциссы были белые, — сказала она, не глядя на мать. — Драко нервничал, когда их видел. Софи молча отставила чашку, будто не расслышала. Но Пэнси знала — расслышала. После войны всё разрушилось. Люциус оказался под угрозой поцелуя дементора, и только вмешательство старых связей сдерживало неизбежное. Драко же будто исчез. Нарцисса превратилась в тонкую тень между адвокатами и налоговыми инспекторами, расплачиваясь за гостеприимство, оказанное Тому Реддлу. Пэнси отправила Драко партию писем за этот месяц. Не гневных, не умоляющих — просто человеческих. Ни на одно он не ответил. В нынешней ситуации было мало справедливости, о которой так трубили в «Пророке». Чистокровные династии оказались под сильным ударом. Историю пишут победители, а они редко когда интересуются мотивами. Пэнси обвела взглядом поместье. Здесь не было вычурных радостей, золотых завитков и розовых тонов, которыми теперь так любили украшать мероприятия новой политической волны. Тут всё было строже, старше, холоднее. Аристократия, спрятавшаяся в тени перемен. Среди приглашённых мелькали те, чьи фамилии в Лондоне уже произносились вполголоса: Бонжюль, Армагу, Лабрюн, Леклер. Франция всё ещё хранила остатки чистокровного снобизма, хотя публично от него давно открестилась. Этот бранч, как и большинство подобных встреч, не анонсировался, не обсуждался и не фиксировался в газетах. Он просто происходил — между собой. Пэнси надела платье цвета бургунди с высоким воротом и открытой спиной. Ткань плотно обтягивала фигуру. — Пэнси, дорогая. — Софи задержала её, взяв под локоть. — Семья Монтэгю уже здесь. — Я вижу. — Пэнси послушно натянула улыбку, слишком натренированную, чтобы быть неуклюжей. Грэхэм отвлёкся от разговора, заметив их, и слегка кивнул. Его родители, мистер и миссис Монтэгю, выглядели как пара из старого портрета: прямые спины, тусклое серебро в волосах и бесстрастные взгляды. Пэнси поприветствовала их по всем правилам: достаточно формально, чтобы не выглядеть угодливо, и достаточно тепло, чтобы избежать упрёков Софи. Но напряжение в её плечах не исчезло. Они с Монтэгю отошли в сторону и сели за столик за фонтаном. Её жених не отличался умением вести занятные светские беседы. Его уровень скорее доходил до удовлетворительного, учитывая, сколько времени и денег было потрачено на его обучение. Грэхэм отпивал чай — мелкими, совершенно бесполезными глотками — и неуместно размахивал чашкой, скользя взглядом по толпе. Его глаза то и дело выискивали что-то, будто он был не на дипломатическом приёме, а на квиддичном матче и пытался углядеть снитч. — Опусти уже эту проклятую чашку на блюдце, Монтэгю, — наконец процедила Пэнси. — Ты меня нервируешь. — А сколько уже времени? — в очередной раз за эти полчаса спросил Монтэгю. — Четверть первого. — Это без сорока пяти минут час? — Нет, — её голос остался мягким, почти ласковым, — это без семидесяти пяти минут половина второго. Грэхэм нахмурился. Он иногда не улавливал её колкостей до конца, но и не обижался — восприятие у Грэхэма было грубое, как у жеребца. Что-то в этом, впрочем, даже казалось ей безопасным. Но сегодня он явно находился на взводе: вокруг него витала нервозность и невыносимое томление, которое стало раздражать Пэнси. — Не ожидал, что ты такая садистка. — Как хорошо, что твои ожидания не моя зона ответственности, — ядовито улыбнулась Пэнси. — Почему ты всё время спрашиваешь о времени? Грэхэм повернулся к ней, проводя рукой по рукаву сюртука, как будто выравнивал складки, чтобы не смотреть в лицо. — Сегодня должен прийти глава комитета по спорту. Жан-Батист Меллеро. Он и его жена. — И? — Пэнси убрала чашку на поднос и чуть приподняла бровь. — Я хочу заручиться его поддержкой. Грэхэм редко бывал столь сосредоточен — если вообще когда-либо бывал. — Поддержкой… для чего? — Я… — Он осёкся, потом всё же продолжил, почесав затылок: — Я хочу открыть школу. Верховой езды. На гиппогрифах, фестралах, может, на ещё чём-то. Детская и взрослая программа. Спокойные особи, безопасные тренеры. — И ты считаешь, что комитет международной федерации спорта… — Может дать мне нужный статус. Я не прошу финансирования. Только признания. Без них это будет кружок богатых идиотов на лужайке. А с ними — полноценный институт. — Институт. — Пэнси на миг опустила взгляд. — Никогда не думала, что ты хочешь этим заниматься. — Я тоже не думал. А потом понял, что это первое, чего действительно хочу не ради денег, не ради семьи, не ради брака. Просто хочу. — Он замолчал, будто испугался собственной искренности. В его глазах действительно что-то горело. Нечёткое, но настоящее. Как свет в оконце на болотах. Пэнси вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то едкое. Не раздражение. Зависть. Она не помнила, когда у неё самой последний раз что-то горело внутри. Цели в её жизни всегда навязывали другие — отец, Драко, общество. Единственной «великой» идеей, за которую она когда-либо держалась, была война. Не потому, что она верила в чистоту крови, а потому, что это было понятно. Чётко. Великая цель, которой можно подчиниться, можно заслужить похвалу. Благодаря которой быть частью чего-то большего. Сейчас — ничего. Ни идеи, ни желания, ни даже собственного хобби. Только брак, который должен спасти её династию и мать. Она отвела взгляд, как будто застала саму себя за чем-то постыдным. Грэхэм же снова поднял чашку — теперь аккуратно, двумя пальцами за ручку. — Кстати, хочу сделать тебе комплимент, — сказала Пэнси, желая сбросить с себя водоворот тяжёлых мыслей. — С тех пор как ты сделал нормальную стрижку, ты выглядишь… очень даже терпимо. Грэхэм застыл на секунду, а после внезапно громко рассмеялся. Он не стал ни понижать тона, ни просить прощения у других гостей за нарушение этикета. Даже несколько недовольных гримас не убавили его веселья. — Салазара ради, Паркинсон. Это мало похоже на комплимент. — И всё же — это был он, — фыркнула она, пряча улыбку. — Я стараюсь. — В таком случае я так невыразимо благодарен. Это было очень… незабываемо.***
Она стояла, облокотившись на прохладный металл перил и глядя, как один из павлинов с ленивой грацией старого аристократа пересекает сад. Остальные уже перешли на бокалы с мёдом, обсуждая ставки на чемпионат по квиддичу. Кто-то смеялся в глубине дома — слишком громко, слишком показательно. Софи, конечно, улыбалась. Софи всегда улыбалась в правильных местах. Звук открывающихся ворот не вызвал волнения — скорее лёгкий всплеск любопытства среди гостей, уже пресыщенных друг другом. Некоторым стало даже весело: ещё одна фигурка в безупречном костюме — возможно, повод обсудить. Пэнси же напряглась сразу. Почти машинально. Он шёл по гравию не спеша, с руками в карманах, будто, прогуливаясь, случайно свернул не туда. Теодор Нотт был, как всегда, безупречно небрежен — в дорогом, но мятом льне, без галстука, с потёртым браслетом на запястье. Волосы взъерошены, губы тронуты ленивой полуулыбкой. Он выглядел так, словно опоздал намеренно. Словно всё это — и фонтан, и павлины, и позолоченные тосты — происходило в театре, на который он давно не покупал билеты. — Господин Нотт, — слегка растянула гласный мадам Деларош, делая шаг вперёд, — как же мы рады… Он склонил голову с той грацией, которая делала его почти обаятельным — пока он не начинал говорить. Трижды поцеловал хозяйку поместья. Улыбнулся остальным гостям, но отдельно кивнул Грэхэму — коротко, почти по-мальчишески, салютом, как будто на поле после матча. Затем — словно только сейчас заметив её — взглянул на Пэнси. Его глаза задержались на ней на секунду дольше, чем это было бы вежливо. Затем он отвернулся, не сказав ни слова. Тео проходил от одного стола к другому, приветствуя гостей. Грэхэма забрали родители для знакомства с сыном Дебуа. Глава комитета международного спорта отправил сову о том, что время отбытия порт-ключа изменили и он не сможет присутствовать. Монтэгю же заметно расстроился, но решил не терять времени и заручиться поддержкой тех, кто сегодня был на бранче. Пэнси, воспользовавшись моментом, ускользнула на дальнюю веранду, стараясь больше ни с кем не контактировать. Она не удивилась, когда спустя время увидела Нотта, идущего к ней. В последнее время это стало негласным правилом. — Я была почти уверена, что ты не придёшь. — Я тоже, — просто ответил он, опираясь на кованые перила и прикуривая сигарету. — Но как видишь, принудить можно к чему угодно, если знать как. — Здесь не так невыносимо, — сказала Пэнси, не поворачивая головы. — Ну, я вижу, что ты в своей среде. — Нотт бросил острый взгляд на платье Пэнси и сделал глубокую затяжку. — «Чистота крови — залог сохранения силы магии», — едко процедил Тео, и дым сигареты заклубился у его лица. — Сколько нужно войн, чтобы выбить эту дурь из их голов? Она не стала спорить с его взглядами на социальное устройство волшебного сообщества, потому что сама подвергала сомнениям догмы о чистоте крови. Однако ей был ближе и роднее чистокровный круг общения, нежели стремительно набирающие популярность маглорождённые борцы за новый мир. — Мне не нравится быть лицемером, как большинство присутствующих здесь. — И всё же ты здесь. — Пришёл. Чтобы молчать у фонтанов и раздражать павлинов. Салазар, был бы Малфой сейчас здесь — это его выражение лица, когда павлины подходят ближе. У них с Тео было много общих детских воспоминаний. Как и с большинством детей из чистокровных семей британского магического сообщества. Нотт задумчиво посмотрел на сад, туда, где подстриженные кипарисы отбрасывали тени на гравий. Казалось, что сегодня на него навалилось слишком много и он не смог сохранить силы, чтобы держать маску беспечного короля вечеринок. Люди чаще всего притворяются не в том, что им плохо, а в том, что им хорошо. И в этом Теодор Нотт преуспевал. Сейчас же ему явно было плохо. Пэнси не спешила поддержать его или успокоить. У неё даже не возникло такого желания. Эмпатия, видимо, постепенно атрофируется, когда ты живёшь в постоянной деструктивной обстановке. Всё, чего ей хотелось, — сломать его до конца, выпотрошить и извлечь наружу всю безобразную и неприятную правду. Она прищурилась: — Чем же таким тебе мог пригрозить отец? Нотт не спешил отвечать. Искоса взглянув на Пэнси, он продолжил курить. Её такая реакция не удовлетворила. — Видимо, перспектива остаться без денег может приструнить даже самого отпетого моралиста. Она таки добилась желаемого. Нотт мгновенно ощетинился, и сигарета, вспыхнув, пропала у него из рук. — Думаешь, мне нужны эти деньги? Меня не напугать отзывом наследства. Его глаза сияли зелёным пламенем; он был явно не в себе. Тео, которого привыкла знать Пэнси, отшутился бы, съязвил или проигнорировал её. — Думаешь, я вообще хоть когда-то хотел стать его наследником? — Если бы мы все имели возможность делать то, что хотим, больше половины из нас тут бы никогда и не оказались, — отмахнулась Пэнси. — Тебе кажется, что ты борешься с обществом, что ты не такой, как все, но пока за тебя говорит не твоё нахальное поведение и громкие слова, а твои поступки. Нотт нахмурился, оттолкнувшись от перил. — Пока всё, что ты делаешь, так это развеваешь по ветру своё наследие. Теодор Нотт — король вечеринок и крах легендарной династии. Без пяти минут никто, если Нотт-старший не примет радикальных мер и не усмирит твой юношеский максимализм, что он сейчас и делает. Мне даже жаль твоего отца. Ты доставляешь ему столько проблем, а он просто переживает о тебе. Наступила тишина. Тео отступил от поручней и молча двинулся к лестнице, намереваясь покинуть веранду, но всё же остановился и посмотрел на Пэнси: — Переживает?.. Знаешь, как по мне, будущая миссис Монтэгю, лучше стать никем, чем быть тем, кем я не хочу быть. Он мрачно усмехнулся и направился к воротам. Без фанфар, без очередного театра. В веранде всё ещё пахло табаком, буйным цветением и илом фонтана. Их приветствие в этот раз вроде как закончилось в её пользу. Они выстроили странный баланс из токсичных диалогов длиной в пару минут. Она не жалела о своих словах, но что-то внутри сжалось от мысли, что однажды Тео действительно прекратит бороться и смирится со своей участью. Видимо, он всё-таки стал для неё некой надеждой на более лучший исход — при достаточных усилиях.
