Самая Длинная ночь в Наружности

В рюкзаке болталась уже ополовиненная бутылка, что Волк взял из бара, бросив в кассу чаевые за этот вечер, и подержанный ноутбук, который небезопасно было оставлять там, где он ночевал — не притон, скорее стойло для рабочих лошадок, но спизженый гель для душа убедил в необходимости замочков на шкафчиках. Волк съехал с квартиры Мака на следующий же день, не дожидаясь визита родственников, которые захотели бы его выселить. Просто под высоченным потолком, что кружился и улетал всё выше в небо, оказалось внезапно нечем дышать, будто пустили слезоточивый газ. Каждое тик-так часов заставляло нервно вздрагивать, прислушиваясь к шагам в подъезде в ожидании, когда щёлкнет замком входная дверь. Это не реальность и в ней жить было нельзя, он ушёл. Зима в этом году совершенно не собиралась заканчиваться, будто за окном было уже сорок третье февраля. Грязный мокрый снег у обочин, раскатанный машинами в лужи, сопливый морозец и убогая серость. На окраине города снега было чуть больше, это немного примиряло с той мерзкой кашей, что была внутри. Так проще было притвориться, что календарь застрял. Как будто сон, а во сне всё можно. Волк не знал, зачем опять приехал сюда, просто стоял у забора, держась за решетки и смотрел на лысые кусты и скамейку у дуба, на гаражи, что сыпали ржавчиной на сгнившие картонные коробки, из которых летом, наверное, строили штаб или целый замок. Ветер пытался взъерошить уложенные гелем волосы и нырял под воротник, щекоча ноющий позвоночник. Отчего-то хотелось по-детски лизнуть решетку забора, влипнуть в неё, вмерзнуть, принести жертву на крови. Волк втянул ноздрями воздух, будто выискивал след, но вокруг кружили только въевшиеся запахи бара, реальности, что не позволяла продавить себя через плотную мембрану, вталкивая туда, за почерневший от старости забор.       — Волк? — неуверенный голос за спиной шоркнул по больному, напоминая, где он и почему. Волк обернулся, беззаботная улыбка не натягивалась, упорно оголяя лишь по-звериному заострившиеся клыки. Ральф стоял, зябко вползая ушами в ворот куртки и хмурился, пытаясь рассмотреть его в свете подкосившегося фонаря, в зубах торчала сигарета. Наверное, за сигаретами он и выскочил, иначе не объяснишь ночные воспитательские прогулки.       — Ты чего торчишь здесь?       — Да так, хотел… Чего хотел, так сразу словами было и не обозреть. Повыть на луну, окропить пьяными слезами свой выбор, пролезть на территорию и биться в стены, ища запах иголок. В ту ночь билетов в далёкий край, где не бывает сорок третьего февраля, не всем хватило, и лезть лишь одной ногой в приоткрытую щель без поддержки было страшно. Но время шло и, может, уже не стремно было попытаться выторговать у Рыжего ещё один билетик? Однако Волк всё не решался набрать его номер, зато с регулярностью изжоги от доширака садился на автобус и приезжал к окнам, что его не ждут.       — Пойдем-ка, — позвал вдруг Ральф. — Выглядишь паршиво, надо кофе. Волк разозлился в момент, ощетинился, глядя из-под снежной чёлки. Злился на себя, на Ральфа, на новые заломы, что отпечатал возраст и недобрый характер в уголках воспитательских глаз. Отступил на шаг, готовясь не то к прыжку, не то к побегу. Где-то хлопнула дверь, и он сник. Кивнул, попросил сигарету, стало легче. Они плелись через двор, не разговаривая, поднимались молча, сваливали груз с плеч вместе с куртками на вешалку, и лишь когда щёлкнула кнопка-огонек включенного электрочайника, а Волк достал из рюкзака бутылку, Ральф усмехнулся и сказал:       — К этому кофе лучше колбасы. Печенья у меня всё равно нет. Легкой беседы ожидаемо не вышло. Волк вообще не считал, что нормально пить с бывшим воспитателем, не прикрываясь вечером встреч или выпускным, но пить с тем, кто такими же обходными тропами избегал темы ушедших, наверное, приемлемо. Алкоголь своё дело знает, создает друзей из воздуха, снимает скованность языка. Можно пожаловаться на работу, на клиентов без берегов, на соседей за стенкой. Можно раскрыть страшную тайну о том, кто на спор в Доме у моря спер воспитательские плавки и где их спрятали. Можно плеснуть ещё по одной.       — Ты видишься с кем-то? — спросил Ральф. Волк пожал плечами. Рыжему он не звонил, Лорда привычно сторонился, Рыжая куда-то пропала.       — Как Макс? — уточнил запрос Ральф.       — Нормально, — Волк глянул в стакан. — Учится, живёт, — поднял глаза на Ральфа. — У него всё хорошо, правда. Волк искал приют у Макса пару раз, в том доме его тепло встречали до сих пор, несмотря на то, что спасать никого уже не надо было. Крёстная не изменилась, Макс, вроде бы тоже, но Волку показалось, что они стали больше семьей друг другу, чем прежде. Во время затяжного чаепития после обеда бабка и внук иногда синхронно поворачивали птичьи головы к окну, и на их лица выходила улыбка, похожая на солнце в лютый мороз — ясная, но не греющая. Макс не боялся произносить имя Стервятника вслух, не боялся тоски и вовсе не собирался без брата растаять и раствориться, как Тень в сумерках. Он справлялся гораздо успешней некоторых. В голове звенел коктейль усталости, шумной ночи и высокоградусных посиделок, в желудке застрял горячий ком, давящий на ребра, а ресницы противно слипались. Волк взглянул на Ральфа из-под завесы волос. Стало смешно. Вот они сидят два одиночества на продавленном диване, поливая душевные раны марочным коньяком, проводили своих на ту сторону под лозунгом «ради их же блага», держатся, храбрятся и дальше по списку для настоящих мужиков. Вот же ж сраная хрень! Может, теперь ещё утешить друг друга? Неверной рукой Волк поставил свой стакан на стол, едва не промахнувшись, уперся коленом в диван для устойчивости и потянулся к Ральфу, сцапав его за ворот. Перед мутным взором мелькнула собственная пожёванная шрамом татуировка под закатанным рукавом рубашки, и Волк закрыл глаза, чтобы её не видеть.       — Притормози, — Ральф отцепил его пальцы от себя, но не попытался отпихнуть. Горячий шар из желудка покатил к выходу. Волк вскочил, шатаясь, хватаясь за диван, за стол, за спинку стула.       — Мне надо в туалет, — объявил он и завис, теряясь в чужой комнате.       — Там лампочка перегорела, — сообщил Ральф. — Возьми фонарик в столе. Светить фонариком в жерло унитаза показалось внезапно забавным, и Волк с ненормальной решимостью дернул на себя ящик стола. В глаза бросилось яркое пятно, и Волк вытянул наружу смятый шелковый галстук канареечной расцветки в засохших пятнах. Этот предмет гардероба так резко выбивался из образа Чёрного Ральфа, что сбивал с толку даже больше всего выпитого.       — Это что? — севшим голосом спросил Волк.       — Не знаю, — пожал плечами Ральф. — Подарил кто-то, уже не помню кто.       — Он ужасен.       — Фонарик там дальше. Волк, вспомнив, что искал, сунул назад яркую тряпку, нащупывая наконец нужное, проковылял мимо внимательного взгляда в прихожую и, распахнув дверь в ванную, зажёг фонарный свет. Свет не зажёгся. В груди защекотало, заскребло, заломило, стиснуло горло, а вместо выдоха из легких поднимался смех. Катился мелкими камушками, грохочущими валунами, превращаясь в удушливую лавину, и Волк даже не сразу понял, что этот смех его. Перед глазами стояла чернота, прямо напротив тусклым полумесяцем светился бок раковины и смутное отражение в зеркале над ней напоминало собственное, но оно колыхнулось, словно поверхность озерца, и поползло в стороны. Перебрал — стукнулось в черепную коробку и загудело. Из водостока полез росток какой-то волосатой лианы, а верхом на смесителе устроилось семейство светящихся грибочков. Колючая ветка чуть не ударила по лицу, Волк отшатнулся.       — Волк, что с тобой? Ральф подскочил с места, взволнованный внезапным приступом истерического смеха. Схватил его за плечо, разворачивая к себе и заглядывая в лицо.       — Никогда бы не подумал, что у тебя… — Волк смеялся уже тихо и как-то совсем нездорово, — у вас… что здесь, — он вновь отвернулся, указывая широким жестом на дверь в ванную. — Кто бы знал, что он так близко!       — Кто «он»? — недобро уточнил Ральф, невольно втягивая воздух носом. Пахло влажной корой, сгнившими давно прошлогодними листьями, хвойными иглами и волчьей шерстью.       — Лес! — с восторгом хохотнул Волк. — Лес. Изнанка. Прямо у тебя за дверью, Чёрный Ральф, под обоями, под диваном, за зеркалом, — Волк обводил взглядом комнату, зеленеющую и чавкающую болотом. — Ты думал, они не смогут уйти отсюда, потому что твоя комната для них чужая территория? Но ты сам привел сюда Изнанку чёрт знает когда. Она всегда была здесь, — с ошеломляющим пониманием выдохнул он.       — Опять этот ваш бред, — заворчал Ральф. Но Волк его уже не слушал, схватил за рукав и дернул за собой. Ральф запнулся, испугавшись налететь на раковину, но никакой раковины не было. Только мягкий прелый ковер под ногами, приподнятый то тут, то там липкими шляпками грибов, голые стволы огромных сосен и колючие лапки маленьких ёлочек, тыкающих в лицо на каждом шагу. Волк отпустил его, и они теперь шагали след в след, пробираясь через бурелом с понятным обоим стремлением. В голове становилось всё яснее с каждым шагом, тошнота отступала, а воздух, наполняя легкие, заставлял расправлять плечи, хотя разумней было бы пригибаться и уворачиваться от хлёстких веток. Постепенно заросли стали расступаться, а земля под ногами выглядела утоптанной, похожей на тропинку. Поднимающееся из-за горизонта солнце воткнуло яркие пики лучей меж редеющих ветвей, и Волк остановился, замер как вкопанный. Дорогу ему преграждал шестилапый зверь, огромный, вонючий и подранный местами. Он недобро покачивал хвостом из стороны в сторону и не отводил горящих глаз.       — Ну привет, — оскалился Волк в ответ, чувствуя, как вдоль позвоночника пробивается густая шерсть. — Я пришёл насовсем. Остановишь?