Великие открытия

Вопреки ожиданиям Гарольда, в исследовательском центре в Сан-Диего его встретили весьма радушно в роли нового руководителя. Никаких перешептываний и косых взглядов он не приметил, как ни старался, и подозревал, что за этим могли стоять сотни угроз и увольнений. Сперва он был растерян, но заботливые руки проректора, забравшего его рано поутру из дома Свона, сразу привели его в главную лабораторию. Увидев свое будущее поле деятельности, молодой ученый потерял дар речи от охватившего его восторга, почти позабыв, какой странной дорогой судьба привела его сюда. В его полном единоличном распоряжении теперь были все новейшие технологии, среди которых было несколько видов ускорителей частиц разного размера и совершенно огромный синтезатор материи, способный манипулировать почти любыми загруженными в него веществами разве что не в промышленных масштабах. — Мастрэ Свон высказал пожелание, чтобы вы научили эту машину печатать гравитониевые пластины, — сказал проректор с долей скепсиса. — Я всегда считал, что гравитоний — выдумка научных фантастов. Однако вы утверждаете, что открыли его. — Истинно так, — Гарольд восхищенно ощупывал трубу электронного микроскопа, нависшую над одним из столов. — Я всегда верил в то, что это возможно. Два года работал над поиском… — Верил? — бывшее все это время исключительно доброжелательным лицо проректора вмиг помрачнело. — Профессор Мильтон, вам не кажется, что вера в любой форме крайне неуместна для человека вашего интеллекта? — Кажется, мы стали забывать о том, что почти все великие открытия прошлого опирались на веру в недоказуемые постулаты, профессор Андерс, — он замер перед огромным экраном на стене, выводившем показатели всех приборов и готовым в любой момент произвести их анализ. Он прикусил губу от зависти, вспомнив о том, что ему приходилось проводить все сводки вручную, теряя снова и снова файлы с данными и выполняя одни и те же действия заново из-за собственной невнимательности или банального невезения. — И… все-таки я пока еще только доктор. — Что ж, — Андерс усмехнулся, выжидающе подняв перед собой датапад. — Каков ваш план? — Для начала — разработать программу синтеза, чтобы гравитоний мог существовать вне изоляционного контейнера. Мне понадобятся люди, время и очень много энергии, — Гарольд пытался выглядеть серьезным, но суетливые жесты выдавали его волнение. — Через час я пришлю вам более конкретный список. — Ваш чудо-гравитоний ещё и нестабилен? — проректор усмехнулся и сдвинул седые брови. Он выглядел довольно бодрым, но размеры носа и ушей и белизна в волосах выдавали, что ему было в разы больше лет, чем совсем молодому по меркам этого мира Мильтону. — Почему-то мне кажется, что вы недолго будете занимать мое место, юноша. Мне вас почти жаль. Пожав плечами и кивнув на прощание, Андерс покинул лабораторию. Гарольд остался наедине с собой и немедленно взялся за дело. Скоро он вспомнил о том, что теперь у него была возможность перекинуть часть однообразной работы на ассистентов, и процесс мог идти в разы быстрее. Он снова был на своем месте. Огромная, практически собственная лаборатория долгие годы была пределом его мечтаний, и сейчас молодой ученый был счастлив, словно никакого недоразумения с мастрэ Своном не было, а по его жизни просто пролетела чудесная фея. Погрузившись в любимое дело, он также позабыл о том, что теперь у него есть дом — лабораторные столы оказывались весьма удобны после полутора суток беспрерывной работы на одном энтузиазме, во время которой Гарольд забывал даже есть. Никто не осмеливался тревожить его сон. Большинство сотрудников центра были моложе профессора Андерса и взгляды их были шире. Многие из них находились в абсолютном восторге перед тем, что делал их новый руководитель, с искренней верой в возможный успех испытывая каждый следующий образец. В конце концов стабильная формула была найдена. Не изменивший своих свойств в течении недели образец 14 был признан стабильным. Радость Гарольда была почти незаметна на фоне бурного восторга персонала научного центра, и даже старый проректор признал, что был с ним неосмотрительно дерзок и скептичен, в шутку назвав его реинкарнацией Николы Теслы. Однако молодой ученый не стал отмечать свой успех с остальными, тут же погрузившись в настройки синтезатора материи, которому предстояло совершать манипуляции со столь сложным материалом. Деятельность профессора Мильтона держалась в строгой секретности от внешнего мира и даже от младшего персонала. Всех любопытных от главной лаборатории отводила бдительная охрана, однако находились особенно настойчивые, которым позволялось общаться с профессором в те редкие минуты, когда он выходил проветриться на общий балкон, а минуты такие происходили примерно раз в двое суток. Один из наиболее восторженных и упорных поклонников, которых не подпускали к лаборатории, аспирант Аткинс, умудрялся вылавливать Гарольда на пожарных лестницах, которыми тот предпочитал пользоваться из-за суеверного недоверия к закрытым пространствам лифтов. На его вопросы, как и на все прочие, Гарольд отвечал односложно, потому что не имел привычки обсуждать свою деятельность с кем-либо, кроме собственного оборудования, и с каждым разом улыбался внезапному почитателю все более застенчиво. После нескольких неудачных попыток Аткинс все же улучил момент и, не прерывая разговора, просочился в лабораторию вслед за ним. Мильтон был слишком погружен в свои исследования, чтобы возражать, а охрана в этот момент по счастью делала вечерний обход. Осознав, что на его территорию попал тот, кому там быть не положено, Гарольд вяло запротестовал, но его возражения утонули в лавине посыпавшихся вопросов. Казавшийся таким тихим и восторженным поначалу, Аткинс с хищным азартом ходил между столов и оборудования, словно в надежде найти ответ на свои вопросы здесь. — Не переживайте, профессор, я ничего не трону! — голос аспиранта сквозил раздражением, какого ранее в нем не наблюдалось. — Я переживаю, как бы… с вами ничего не случилось, — Гарольд растерянно пожал плечами. Он нёс ответственность за результат, а не за поведение других сотрудников. Если за чрезмерное любопытство постороннему грозило наказание, это его не касалось. В его планах было провести несколько тестов на свежераспечатанной пластине гравитония, в данный момент закреплённой на потолке, и, возможно, впервые за сутки поспать, однако в присутствии Аткинса ни то ни другое он делать не хотел. За дверью послышались суетливые шаги. — Аспирант Аткинс, вам стоит либо уйти отсюда, либо спрятаться, — Гарольд еще раз посмотрел на своего гостя и увидел, что тот замер с раскрытым ртом, глядя в потолок, на котором еще с утра стоял забытый после первой демонстрации стул, захваченный гравитационным полем. — О, это норма, он просто… Не дав ему договорить, Аткинс достал из кармана металлический шарик и подбросил вверх. Пролетев около метра, он замер в высшей точке, а затем с нарастающим ускорением полетел еще выше, пока не ударился о потолок и не прокатился по нему. — Это же… Дверь распахнулась и в лабораторию вошел Свон в сопровождении пары охранных роботов SR-9. Аткинс немедленно рванул в сторону окна, но выпущенный одним из них разряд быстро обездвижил его. Гарольд почувствовал, как кровь отлила от головы, но совсем не от восторга. Пусть Айзек был как всегда сдержан и спокоен, в его облике в этот момент появилось что-то жуткое. Он прошел к пойманному шпиону, не обращая внимание на ученого, и тот на мгновение подумал, что сейчас он раскроит череп несчастного аспиранта ударом своих жестких ботинок — просто развлечения ради. — Вы не явились на общий сбор, Морген Рэткин, — словно в подтверждение его мыслей начальник с силой надавил носком на висок жертвы. — И вы находитесь на запрещенной для ваших любопытных крысиных глазок территории. — Я… Аткинс. — Я прекрасно знаю, кто ты такой. Мой человек наконец-то засёк твою секретную линию. И я сгною тебя в подвале с радиоактивными отходами, как и любую другую крысу, сующую нос в мои дела. Айзек с силой пнул узника в лицо, отчего тот заорал, вырвав руки из хватки и приложив к, по всей видимости, сломанному носу. Затем, будто получив мысленный приказ, охранники подхватили сведенное болью тело Аткинса и поволокли к выходу. Гарольд успел заметить, как несколько капель крови упали с его рук на чистый пол. Свон вновь возник перед ним, жёлтые глаза, казалось, горели от злости, а приподнятые противоположной гравитацией волоски добавляли его облику дикости. Гарольд замер, чувствуя себя так, словно каждая секунда этого молчания выносила ему новый смертный приговор. — Прежде чем вы что-то сделаете, я имею право знать, что… — быстро заговорил он, но Свон вдруг подхватил его на руки и подбросил к потолку. Сам того не ожидая, ученый был захвачен противоположной гравитацией и грохнулся на гравитониевую пластину, чудом не свернув себе шею. — Идиот, — произнес Айзек почти неслышимо. — Да что происходит? — ученый попытался придать голосу резкости, но из-за боли от ушиба издал нечто более похожее на жалобный стон. — Моя работа — гравитоний, я не обязан запоминать их всех в лицо! — Рэткин полгода провел в этом центре неопознанным, а значит у него как минимум достаточно мозгов для того, чтобы понять, откуда на потолке стул. А у тебя их, похоже, недостаточно, чтобы защищать от промышленного шпионажа мою секретную разработку. Однако я вижу, что ты смог стабилизировать гравитоний, раз он до сих пор не упал оттуда, как и ты, — Свон провёл указательным пальцем по нижней губе, и его лицо постепенно снова сделалось спокойным. — Поэтому я тебя не убью. Он развернулся и направился к выходу из лаборатории. — Рэткин? Да я даже не знаю, кто это! Дверь закрылась и освещение, за исключением аварийных ламп, погасло. Гарольд помял ушибленные конечности и оглядел полутемную лабораторию со столь непривычного ракурса. Тончайшая пластинка гравитония создавала ограниченное гравитационное поле, находиться в котором было совершенно комфортно. Гарольд подпрыгнул и вновь приземлился на потолок — так же, как если бы он делал это на полу. Он прыгнул выше и приземлился чуть медленнее, однако подпрыгнуть еще выше он был просто неспособен. — Вот черт. Ученый снова посмотрел на пол, внезапно осознав плачевный факт: исследовательский центр закрыли на проверку и в ближайшие несколько часов никто не зайдет в лабораторию. Не зайдет и не снимет его с потолка. Гарольд накрыл лицо рукой, чувствуя себя ужасно глупо. Несколько раз прогулявшись взад-вперед по пластине, нерешительно глядя на отметки ее границ, он решил, что все же не хочет искушать судьбу и спускаться столь радикальным способом. Достав из кармана халата пад, он уселся на злополучный стул и, от нечего делать, погрузился в чтение файлов.

***

Спустя часы Гарольд крепко спал, устроив голову на спинке стула, после двух суток без сна казавшейся мягчайшей подушкой. Ничто не беспокоило его, как если бы он находился под убойной дозой регилиума. — Гарольд, — позвал его мягкий голос откуда-то издалека. Проснувшееся прежде всего остального организма воображение нарисовало перед ним ангела, по странному недоразумению представшего в образе его начальника, по совместительству супруга, к которому совершенно не клеились ни добрый взгляд, ни искренняя открытая улыбка. Ко всему прочему, он почему-то стоял вверх ногами. — Мастрэ Свон, вам так идет набедренная повязка, ходите так всегда… — сонно промямлил он. — Гарольд! — голос снова позвал его, чуть более резко и настойчиво, и ученый почувствовал, что его «ангел» больно щипнул его за щеку. — Какой вы грубый, — с усилием приподняв отекшие веки, профессор Мильтон вернулся в неуютную реальность. — А… почему вы стоите на потолке? — Ты месяц не был дома. Лицо настоящего Айзека было, как всегда, холодным и непроницаемым, словно неизвестный скульптор высек эти черты в небесном камне и в ужасе проклял свое творение. Однако эти черты тревожили меньше, чем фальшивое ангельское лицо. Гарольд тут же вспомнил вчерашний день, и все ответы пришли сами. Свон стоял под ним на столе, и гравитоний безнадежно портил его прическу. Во всем его облике было что-то странное, но ученый не мог понять, что именно. — Я не мог спуститься, — Гарольд поднял руку чтобы протереть глаза, однако был тут же схвачен за нее. — О нет-нет-нет, не делайте этого! Айзек дернул его на себя, но вместо того, чтобы просто сбросить сонного супруга с потолка, сам невольно приподнялся над столом, зависая в хрупком балансе между двух источников притяжения. На мгновение оба они словно застыли в воздухе, но оттолкнувшемуся от потолка Гарольду удалось пересечь незримый гравитационный рубеж большей частью своего тела, после чего они оба рухнули на пододвинутый Айзеком стол. — Это можно было сделать менее болезненно, — он беспокойно взглянул на супруга, принявшего большую часть удара на спину, но тот никоим образом не продемонстрировал недовольства. Затем он неуклюже спрыгнул на пол, несколько раз споткнувшись из-за подкатившего головокружения. Свон поднялся следом, потирая голову, и Гарольд наконец заметил, что белки его глаз заметно раскрашены кровью из лопнувших сосудов. Никак не прокомментировав падение, он хмуро размял чуть менее пострадавшие плечи, и уголки его губ неуловимо дернулись. — Идем домой. — Но я еще не закончил здесь, — он кивнул на лабораторное оборудование за спиной. Гравитониевая пластина была успешно напечатана, но он желал провести ещё несколько экспериментов на других нестабильных образцах. Да и в дом мастрэ Свона он совсем не хотел возвращаться. До вчерашнего дня он почти забыл о его существовании и роли в его жизни, слишком глубоко погрузившись в привычную научную среду, в которой можно было удобно закрыться от сложностей и условностей мира за стеной. — А на потолке спится не хуже, чем в кровати. — Гарольд, — напряжение все сильнее проступало в чертах Айзека, нарушая его безразличный облик. — Это приказ! — Вы приказываете мне пойти домой? — ученый с подозрением прищурился, при этом чувствуя странный прилив уверенности от того, что Свон называл его по имени. — Простите, но я не вижу в этом смысла. Насколько я успел вычитать из нашего договора, подобные распоряжения не относятся к моей деятельности и… — Мне нужно, чтобы ты был там, где я смогу постоянно тебя контролировать, — Айзек старался говорить короче и резче, но ученый не мог не заметить сколь тяжелым было его дыхание. — Теперь, когда Рэткины знают о тебе, я не могу быть спокоен. У меня дома тоже есть лаборатория — уверен, тебе хватит места для персональных тестов. Сэра всё подготовит. Связь с ассистентами будешь поддерживать дистанционно. Идем. Гарольд широко раскрыл глаза, вдруг окончательно проснувшись. Только сейчас он наконец вспомнил о существовании других корпораций помимо огромного монстра под началом Свона. Тех самых, которым он так боялся выдать свои секреты. Имя Рэткин не говорило ему ни о чём, но жестокость, с которой Айзек вчера расправился с одним из них, наводила на мысль, что он был связан с кем-то из реальных конкурентов. Гарольд не хотел ничего об этом знать, но теперь, похоже, был вынужден учитывать и эту переменную. Он больше не существовал в придуманном идеальном вакууме. Он имел значение, способное поколебать баланс сил во всём мире. И Айзек Свон, способный переломить его лёгким движением руки, на самом деле был вовсе не заинтересован в его смерти. Он нужен был ему. Нужен был ему живым. И само допущение, что его могли переманить враги, или кем бы ни были эти Рэткины, тревожило Свона настолько, что он не мог заснуть, не убедившись в безопасности своей ценной собственности. Пусть его всё ещё считали вещью, Гарольд вдруг ощутил некоторую уверенность и власть. Айзек был человеком, очень уставшим и встревоженным оттого, что никому на свете не мог доверять. Не ангелом. Не статуей. Не призраком. Когда они сели в поезд, Гарольд заметил, что лицо супруга разгладилось и стало спокойным. Его опухшие веки медленно опускались, затем резко с усилием приподнимались и снова начинали опускаться. Айзек вздрагивал, словно его тело на самом деле готово было уснуть прямо здесь и сейчас, и ему стоило огромных усилий просто сидеть прямо. Гарольд невольно осмотрелся — в поздний час в вагоне было почти пусто и никто не смотрел в их сторону. Пути до дома Свона было несколько минут, и всё же в последнюю из них он отключился, и его тело накренилось на сидящего рядом супруга. Гарольд придержал его рукой, не позволяя совсем навалиться на него, но не стал отталкивать. Поезд остановился. Айзек тут же очнулся и, крепко взяв супруга за руку, вытащил из вагона. Когда они зашли в движущийся туннель, он снова начал отключаться, пусть даже стоя. Гарольд встал напротив него и схватил за плечи ровно в тот момент, когда он почти было рухнул вперёд. — Мастрэ Свон! — воскликнул он, удерживая его тело на весу. Это было непросто — с каждой секундой оно тяжелело, всё больше наваливаясь на него, пока Гарольд уже не обхватил его руками. Голова Айзека безвольно опустилась и уткнулась лбом в его лоб, и тут учёный почувствовал, что изо рта у него пахло регилиумом. Этот человек не просто не смог заснуть. Он не смог заснуть даже с сильным снотворным, ранее вырубавшим его за секунды, и только теперь, когда они были на территории его дома, он наконец смог расслабиться. Гарольд вздохнул и успокоил себя тем, что на сходе с движущейся тропы их наверняка будет ждать Сэра, которая в силах перенести хозяина в постель. Нужно было лишь потерпеть минуту. — Господи, во что я ввязался, — пробормотал учёный. — Бога нет, — сонно возразил Айзек и окончательно отключился.

***

В темной комнате на большом парящем экране демонстрировалась приостановленная запись. С переднего плана, занимая большую часть снимка, в расфокусе взирало лицо молодого ученого, явно не брившегося уже около месяца и не мывшегося примерно столько же. Но самое важное, как и всегда, крылось в деталях позади него. — Поразительно. Амадей Рэткин сложил руки на животе, плавно потирая друг о друга основания больших пальцев. Из приоткрытого рта торчал колосок и медленно ритмично покачивался от движений его языка. Призрачный свет экрана отражался в очках, превращая их в сияющие во тьме круги. Будучи одним из богатейших людей планеты, он не мог позволить себе полную иллюминацию — со времен Гренландского договора его семья демонстративно отказалась от использования дешевой электроэнергии, которую в избытке предоставляли полярные батареи Swan Energetics, а их собственный главный источник оказался крайне нестабилен, несколько раз увеличив территорию Евроазиатской ядерной пустоши и окончательно поставив крест на использовании атомных реакторов, и без того вызывавших неодобрение Армии Мира. Большинство больших корпораций, составлявших Гренландский договор, давно приняли тот факт, что метод Swan Energetics оказался наиболее успешен и безопасен в выведении цивилизации из энергетического кризиса после Третьей или Последней Мировой Войны. Рэткины объявили их слабаками, обреченными рано или поздно прогнуться и быть сожранными огромным бездушным лебедем, и проходившие десятилетия лишь подтверждали их прогнозы. — Сиротке повезло, как никогда прежде. В дверь трижды постучали, и в кабинет вошёл старший сын. Остановившись на ковре перед столом Амадея, он позволил себе отдышаться, прежде чем начать говорить. — Свон вычислил Моргена! — лица говорившего было не разглядеть из-за того, что свет экрана теперь был позади него. — Сандей, сын мой, — Рэткин-старший приподнял сцепленные в замок ладони к груди, продолжая поигрывать соломинкой во рту, — Где твоё уважение к отцу? Врываешься, не дождавшись разрешения, говоришь, не дождавшись приветствия. — А ты не обращаешься ко мне соответственно моему сану! — возразил Сандей. — Прости, что я пренебрегаю традициями, но мой внучатый племянник нуждается в помощи Семьи. Ты послал его шпионить за учёными Свона, и вот чем это кончилось. В который раз. Амадей тихо посмеялся, откидываясь в кресле. — Он уже мертв, Сандей. Ты можешь за него теперь только помолиться. Однако, если ты обернешься, ты поймешь, в чём был смысл его жертвы. Старший сын обернулся на экран, и в тишине был слышен его восхищённый вдох. Глава семьи неспешно продолжил: — Морген устроился в Swan Scientific по моему прямому распоряжению. Это — последний снимок, который ему удалось сделать в главном исследовательском центре Сан-Диего. Теперь мы знаем, что он так тщательно прятал. — Поразительно. Заблудшее дитя, ставшее главой науки бездушных. — Что ты знаешь о нём, сын? — Отщепенец по имени Гарольд Мильтон. Происходит из поселения Сан-Антонио к югу от Евроазиатской язвы. Был в числе кандидатов на отбор в послушники Синкретии, но ему было отказано так как он старший ребёнок в семье и должен был быть опорой матери. Но он пренебрёг этой священной ролью и бежал из города. После его имя всплывает в списках Санданаского университета. Он посвятил себя науке, в девятнадцать лет получил докторскую степень за… — Сандей прервал отчёт, очевидно пытаясь вспомнить верную формулировку, — эффективную модификацию обратного конвертера живой материи, — хоть он скорее всего не представлял значения этих слов, счёл уместным усмехнуться, словно считал сомнительным это достижение. — Ничто не предвещало подобного успеха, но похоже это дитя поцеловано Господом. Однако… Морген рисковал ради фотографии? — Смотри внимательнее, сын мой. Эта фотография. Что на на ней неправильно? Сандей подошёл к экрану совсем близко, сперва долго всматриваясь в размытые пиксели лица учёного, затем постепенно сдвинулся в сторону и сделал шаг назад. — Зачем на потолке стул? — спросил он тихо, словно обращался к самому себе. — Господи… кажется ты создал камень, который не сможешь поднять. Если это то, что я думаю… это дитя — настоящий самородок. — Не самородок, — протянул Амадей и сплюнул соломинку на пол, где ее тут же с удовлетворенным жужжанием поглотил робот-уборщик. — Настоящий алмаз, который сиротка каким-то чудом выловил среди шлака. Гравитоний — это лишь начало, Сандей. Начало нашего конца, если мы ничего не предпримем. — Это серьезная угроза, отец… Такая технология ещё больше склонит баланс в пользу Свона. Марсиане точно захотят… такую пластинку. Тысячи таких пластинок. Что мы будем делать? — Завербовать. Община в которой он вырос подконтрольна Синкретии, используй свои ресурсы. Если не поможет живительная проповедь — похитить и завербовать силой, — Амадей тяжело вздохнул. — Если не поможет и это… — Принять радикальные меры, согласуясь с традициями семьи, — пробормотал Сандей. — Позволь напомнить, отец. Отщепенцы — не бездушные. Синкретия не одобряет их убийства без весомого повода. — Наши традиции также запрещают причинять ему вред. Ровно как и договор, запрещающий уничтожать наследника большой корпорации, — ладони Амадея легли на стол, отгребая в стороны кипы журналов. — Гарольд Мильтон — не только выскочка. Он ещё и официальный супруг сиротки, а значит — член семьи. Его убийство привлечёт ненужное внимание Армии Мира. — Скольких из нашей семьи он уже убил? И сколько раз выходил живым там, где погиб бы любой другой? Может быть такова воля Божья, и мы зря ей сопротивляемся? — Скорее это испытание нашей веры, — возразил Амадей, шумно прокашлявшись. — И мне не нравится слышать сомнения от тебя, сын. Ты — будущий Патриарх. Ты будешь нести слово Бога, и слово Семьи. Морген — лишь одна из многих жертв, которые нам пришлось принести в этой борьбе. — Разумеется, отец. Но не кажется ли тебе, что мы интерпретируем происходящее неверно? — Как жаль, что в тебе нет и доли той верности, что у твоей старшей сестры. — Убив Абеля, сестра прогневала Господа и навлекла проклятие на Семью! Это не верность, а безрассудство. Амадей наклонил голову, спрятав лицо от света. Несколько секунд в тишине слышно было лишь его тяжёлое хриплое дыхание, пока Сандей после дерзких речей замер, не издавая ни звука. — Я хочу, чтобы лично ты привлёк свои ресурсы и организовал ловушку для этого Мильтона в его родной общине. Он точно не устоит перед возможностью посетить дом теперь, когда он — богатый господин, — сказал он наконец, расценив молчание сына как знак смирения. — Если тебя так заботит судьба Моргена, то ты за него и отомстишь. Ступай. — Будет исполнено, отец.