Великие открытия

Айзек неподвижно лежал на кровати в белой спальне, оборудованной всем необходимым для поддержания в нём жизни столько, сколько потребуется. В измученном лице не осталось ничего от идеальной модели, смотревшей с рекламных голографий и новостных репортажей. На посеревших губах темнели многочисленные ранки, щеки ввалились, заставляя скулы казаться неестественно острыми, а морщины — более глубокими. Тени вокруг глаз, не скрытые теперь косметикой, расплылись и стали еще ярче на фоне мертвенно-бледной кожи, на которой только теперь Гарольд смог рассмотреть множество тонких старых шрамов. Волосы, хаотично разбросанные по подушке, казались совершенно белыми в тусклом дневном свете. Кроме слабой кардиограммы, единственным признаком того, что мастрэ Свон все еще был жив, было замутнение, то и дело возникающее на поверхности дыхательного клапана. Таким он оставался с тех пор, как десяток лучших врачей «Ферреро» в течение шести часов восстанавливали работоспособность его организма из состояния минус три под присмотром присланных Армией Мира независимых лиц, присутствовавших в виде голограмм, призванных убедиться, что никто не нарушит клятву Гиппократа из личных или финансовых мотивов или с умыслом нарушить мировое равновесие. Таким же он переплыл океан и вернулся в свой особняк. Поначалу Гарольд заглядывал в белую спальню каждые полчаса и подолгу сидел на полу рядом с кроватью, надеясь уловить по беспроводной связи хоть какие-то признаки того, что его супруг мог скоро очнуться. Он мог слышать биение его сердца, отражавшееся в церебральном порту, которому также вторила линия кардиограммы. Эта пульсация постепенно упорядочила его воспоминания и помогла отодвинуть эмоции, которых было всё ещё слишком много, чтобы осознать за раз. Его личную почту осаждали репортёры, желавшие взять интервью у супруга Свона и узнать подробности случившегося, и он отвечал «без комментариев», отбрасывая всех желающих осветить возможную смерть Айзека в неопределённость. Подписывая договор, Гарольд и подумать не мог, что ему однажды действительно придётся столкнуться с его обратной стороной, если супруг больше не очнётся. У него ещё было время, но это время стремительно таяло. Новость о взрыве посреди нейтральной территории разлетелась быстро, и лишь у Айзека были доказательства причастности Рэткинов и Синкретии. Независимая инспекция Армии Мира не смогла обнаружить никаких указаний на возможного виновника, и теперь все в нетерпении ждали его показаний. Или его супруга. Экстренный брифинг был назначен через месяц, за который Свон должен был вернуться из комы, или же за него будет обязан выступить его наследник. Гарольд понятия не имел, что говорить. Сэра предоставила ему запись допросов над Моргеном Аткинсом и Альбертом Рэткином, но он ни слова не смог воспринять — его тут же начинало трясти от злости. Её было слишком много. Так много, что видя жестокость, с которой Айзек расправлялся с ними обоими, он ощущал греховное удовольствие, с гребня которого снова срывался в бездну внутренних противоречий. Он знал слишком мало, чтобы видеть в этом что-то ещё. Выжженные поля вновь и вновь вставали перед его глазами. Посреди них сровненная с землей пылающая хижина фрау Доркли, единственной посредницы из Сан-Антонио, получившей лицензию на заключение торговых соглашений с людьми из-за стены. Вдалеке — утонувший в пыли разодранный остов сегрегационной стены, за которой все, что он знал, превратилось в пепел. Знал и, вопреки столь долгому отрицанию, все-таки любил. И погубил, случайно став джокером в колоде правящих корпораций. Гарольд чувствовал себя застывшим на границе между двумя мирами, один из которых сгорел дотла, а другой всё ещё был абсолютно чужим. Он будто во сне бродил по дому, заглядывая в доселе не интересовавшие его комнаты, надеясь, что информационный шум поможет отвлечься. Он и сам не заметил, как оказался в подземном зале перед лабораторией, где теперь, после того как Сэра навела порядок, сгинувшая столетия назад эпоха казалось снова ожила. Портреты, до этого валявшиеся в углу под слоем пыли, теперь висели на стенах, и с одного из них на каждого выходящего из дверей лифта взирала пожилая синьора Эвита. Стопки журналов теперь расположились в шкафах, столы, стулья и диваны расставлены по определённой логике, а в странной столешнице, за которой стояли бутылки, наконец-то можно было узнать старинную барную стойку Оказавшись среди прошлого, за которое цеплялась прежняя хозяйка этого места, Гарольд ощутил подобие покоя. Прямо сейчас он в чём-то был похож на эту женщину — ему также не хотелось принимать тот факт, что его мир уже никогда не станет прежним, и из своей реальности он охотно убежал в чужую, дышащую давно утраченной историей. Представив себя героем одного из романов двадцать первого века, Гарольд уселся за стойку и протянул руку наугад к одной из бутылок. Даже после уборки её стекло выглядело пыльным. — Хенесси 2077 года. Последняя бутылка на Земле, — заговорил бархатный глубокий женский голос. — Уверен, что пришло время открыть её? Гарольд вздрогнул и огляделся. В зале не было никого, но когда его взгляд невольно зацепился за портрет госпожи Свон, он догадался, кому принадлежал этот голос. Очевидно, Эвита не только воссоздала часть знакомого ей мира в этой комнате — она оставила здесь и частицу самой себя, сделав свои воспоминания вечными. Он снова вгляделся в её образ — густые длинные чёрные волосы, присыпанные сединой словно пылью, почти столь же тёмная кожа, поражённая голубоватой язвой радиочумы, напоминающей маску вокруг глаз, большие губы, такие же, как у Айзека, на которых застыла полуулыбка. Ему резко стало не по себе от чувства, что он крадёт у неё, и он поставил бутылку обратно. — Не торопись. Лучше расскажи мне. Гарольд оперся на столешницу и взлохматил волосы. Он понятия не имел, в каком виде здесь сохранился осколок сознания Эвиты, но прямо сейчас он был не против поговорить с кем-то, кто звучал более живым, чем Сэра, даже если был давно мёртв. — Кажется, я заблудился, — сказал он вслух то, что давно вертелось у него на уме как вырванный откуда-то листок, швыряемый ветром в окно. — Я не должен быть здесь. — Но ты здесь, и тебе явно надо выпить. — Я не думаю, что достоин… чего-то из этого, — признался он, блуждая взглядом по разноцветному стеклу и этикеткам с легендарными названиями. Под столешницей началось движение, и спустя минуту одна из металлических панелей на поверхности сдвинулась, и из-под неё поднялся бокал, наполненный вином. — Я тоже не решалась. Но мне так хотелось пить, что я создала новый сорт винограда и вырастила его под куполом Сан-Диего. И оказалось, что вино из него вкуснее, чем любое древнее пойло. Гарольд взял бокал и сделал глоток. Сегодня вино «Vita E» было дорогим развлечением — несколько сотен эси за бутылку. Виноградники до сих пор были на прежнем месте, и их было прекрасно видно из окон университета. Но во времена когда жила Эвита, там был лишь сгоревший лес, который бывшим боевым роботам приказали выкорчевать, чтобы засеять один из немногочисленных сохранившихся участков неискажённой радиацией и солёными дождями почвы. Вино из первого урожая раздавали всем желающим как символ возрождённого из пепла мира, и сегодня некоторые из тех бутылок пылились в частных коллекциях ценными реликвиями. Он допил бокал, и напряжение последних дней постепенно стало ослабевать. Эмоции, которые он отгонял, поднимались на поверхность, но не огромным потоком, а медленно, позволяя прожить и прочувствовать их одну за другой. Лица и голоса мёртвых появились в его памяти, будто каждый из них лично явился попрощаться. Мать разочарованно причитала и грозила пальцем. Отец укоризненно качал головой. Полузнакомые братья нечленораздельно бормотали что-то друг другу. Клара Тереза выкрикивала проклятия. Старик Себастьян, вечно жевавший плесень, рассказывал свои бредовые видения. Маленькая сестра вопросительно смотрела в глаза. Патер Альберт говорил что-то о грехе, целясь в него из самострела. Бургомистр распевал богомерзкие песни прямо у порога церкви, но никто его не прогонял. Потом их будто заслонила огромная тень. Гарольд плохо представлял, как выглядел старший сын Амадея Рэткина, волей которого всё это произошло, поэтому сейчас его разбушевавшаяся фантазия нарисовала ангела смерти — жуткую крылатую тьму, из которой таращились тысячи огненных глаз, в каждом из которых отражался ядерный взрыв. Слёзы стекали через отросшую щетину и срывались на дно опустевшего бокала. Гарольд отставил его, и механический щуп тут же унёс его обратно под столешницу. — Весь твой мир сгорел. Но ты смогла построить новый среди хаоса, ненависти и отчаяния. Продолжала праздновать торжество жизни даже тогда, когда чума стала твоим приговором. Как тебе это удалось? — Я не знаю. Думаю, Господь всё же любил меня. Он сделал меня умной, упрямой и очень-очень сердитой птицей. Приводил в нужное время в нужное место. Дал мне новое сердце, когда старое разбилось вдребезги. И всегда подсказывал, кого держать поближе, а кого послать к чёрту. Гарольд невольно усмехнулся. В его давно мёртвой собеседнице было больше жизни, чем во всём этом доме, а её речи странным образом связывали настоящее и прошлое красивым ярким швом. Строгость, интеллект и внутренняя сила в ней сочетались с искренней, почти наивной верой в лучшее. Из-под столешницы снова поднялся полный бокал, и Гарольд не стал отказываться от щедрого предложения покойной синьоры. — Тебя он тоже любит. Потому и привёл в этот дом. Ты, должно быть, совершил великое открытие, раз тебя сочли достойным работать в моей лаборатории. — Айзек не бог, — пробормотал он, уставившись на своё отражение в бокале и улетев мыслями в белую спальню, где всё так же лежал мастрэ Свон. Эмоции снова подступили к горлу. Он всё ещё боялся. Боялся того, что станет, если Айзек в самом деле умрёт. Эгоистично боялся ответственности за весь мир, которая могла упасть на его плечи, совсем не готовые к подобному. — А кто такой Айзек? — спросила Эвита. Гарольд поднял взгляд на портрет. Сознание покойной, сохранённое в цифровой копии, конечно не могло знать ничего о ком-то, кто не жаловал её визитами. Она была голосом из далёкого прошлого, заставившим его иначе взглянуть на настоящее. И её совершенно естественный вопрос отозвался в нём новыми чувствами, показавшимися только сейчас, когда другие, явив себя, немного отступили. — Он спас мне жизнь. И сам чуть не погиб, — рыдания сдавили ему горло, и в этот раз, он не сдерживал вырывавшихся из груди всхлипов. Выровняв дыхание, он осушил бокал до дна. — Я едва знал его. И ненавидел, — прокричав последние слова, он перешёл на шёпот. — Теперь это уже не имеет значения. Он не очнётся, так ведь? — Ты говоришь с Эвитой Свон? Или с Богом? — в голосе покойной прозвучала усмешка. Словно тысячи маленьких ледяных игл вонзились в его грудь от осознания собственного одиночества. — Бога нет, — ответил голос Айзека в его мыслях, и Гарольд почувствовал, что должен был быть совсем не здесь. *** Внутренний двор центра E-Vita заливал мягкий свет зимнего солнца. Множество маленьких детей резвилось около большого фонтана, словно выросшего прямо из воды недалеко от одного из берегов искусственного пруда, подобно лотосу. Они играли с холодными брызгами и весело смеялись, вбегая в нее по колено. Им всем было не больше пяти лет. — Кукушонок! — один из них подбежал к Айзеку, чтобы плеснуть в него водой, но он быстро перехватил руки ребенка, вернув «подарок» шалунишке в лицо. Мальчонка скорчил обиженную физиономию. — Я не в настроении играть, Питер. — Ты зануда! Поэтому тебя любят только птицы! — Лучше бы и я был птицей… Айзек сделал шаг назад и отвернулся к паре лебедей, качавшихся на поверхности пруда в тени деревьев. Ему было ужасно скучно. Большинство детей навсегда покидало центр достигнув пяти лет. Ему же через пару дней должно было исполниться четырнадцать, и он ни разу не видел своих создателей и даже не знал их имен. Никто не пришёл за ним. Прозвище, поначалу казавшееся ужасно обидным, с годами обрело смысл и вместо раздражения вызывало лишь горечь. Он отломил кусок от прямоугольного синтетического пайка и положил на вытянутую ладонь. Птицы повернули к нему головы и подплыли ближе, когда он опустился на корточки. Он радовался, когда лебеди доверчиво касались клювами его руки, позволяя на прощание чуть погладить шею — этот жест был самым искренним, нежным и теплым из всех, что ему довелось испытать за недолгую жизнь. — Какое дивное взаимопонимание, — вкрадчивый низкий голос прервал его приятное забытие. Айзек обернулся и увидел над собой пожилого мужчину в черном плаще, расшитом золотом. — Прекрасные лебеди и еще более прекрасный юноша, — неизвестный наклонился и грубая шершавая рука игривым властным жестом приподняла Айзека за подбородок. — Я бы много отдал за такое прекрасное создание. Ты чей? — Уж точно не ваш, мастрэ… — он отшатнулся, оказавшись у самой кромки воды. — Мастрэ Свон! — донесся издалека голос воспитательницы Марты. — Вижу, вы решили, наконец, пообщаться с сыном? Айзек почувствовал резкую слабость во всем теле и отступил в холодную воду, надеясь, что она приведет его в чувства. Мнительный рассудок тут же начал выискивать в незнакомце знакомые черты и, находя их, напрягался еще больше. — Должно быть, вы ошиблись. У меня нет, и не может быть сына! — чуть резко ответил мастрэ Свон, но тут же сгладил свое возмущение мягкой улыбкой широких губ. Айзек нервно тряхнул головой. Он знал, что этот человек врет. Знал, что сейчас он отойдет к Марте, и та будет спорить с ним, пока он не уйдет. Что-то во всем происходящем было вопиюще неправильным. Он посмотрел на свои руки — на них все еще оставались сухие крошки с пайка. Он перевернул их ладонями вниз и зажмурился. — Это сон… — когда он раскрыл глаза, на месте его рук были крылья, а сам он покачивался на поверхности воды, совершенно такой же, как те, кого он минуту назад кормил. — Опять. Который раз уже это повторяется? — Так ты лебедь, а не кукушонок! — Питер и другие ребята смотрели на него и казались теперь совсем крошечными. Их лица были как никогда полны удивления и участия теперь, когда с его происхождения внезапно спала завеса тайны. — Лицемеры! Я не желаю вас видеть! — он закрылся от них веером белых перьев. Сам не зная как, он понимал, что это повторялось с ним бесконечное количество раз во множестве разных вариаций. Но сейчас что-то было не так. — Айзек! — новый голос позвал с берега. Вместо толпы встревоженных детей на него смотрел смуглый молодой человек с вьющимися чёрными волосами, одетый в заношенный лабораторный халат. Он стоял на коленях с протянутыми вперед руками и по непонятной причине вызывал доверие. Айзек определённо знал его. — Вернись, пожалуйста! — Гарольд! — ответил лебедь, с трудом вспомнив имя, и как только это удалось ему, ткань сна начала меняться. Светлый зимний день обернулся тьмой, а вода в пруду окрасилась красным. Образы недавнего прошлого один за другим всплывали в мыслях и проецировались вокруг оглушительными взрывами, и скоро весь берег озера был объят огнём. Жар ощущался таким настоящим, что он спрятал голову под крылья. — Это сон! — Гарольд приближался к нему, расталкивая всплывшие из-под воды пучки проводов. — Я знаю. Но я не могу проснуться! Лебедь почувствовал, как руки Гарольда приподнимают его крыло. Человек казался совсем маленьким и хрупким, но без страха взглянул в глаза огромной птицы. — Айзек, — он взял в ладони его лицо. Его голос был тихим, но каким-то образом заглушал взрывы, ветер и пламя. — Прошу, вернись. Я не хочу потерять тебя, так и не узнав. Пламя сомкнулось над ними куполом, и огонь стал осыпаться с него прямо в воду, поджигая и её. Лебедь отстранился от человека, взмахнул крыльями и попытался взлететь, но перья начали осыпаться с него. Едва приподнявшись в воздух, он рухнул вниз, снова став человеком, а вместо воды под ним оказались острые камни, пронзившие тело. Айзек закричал от боли. Слишком реальной, чтобы быть частью сна. Окружавшее пламя исчезло и сменилось тьмой, в которой сгинули все образы и звуки. Осталась лишь переполнявшая его боль. А это значило, что скоро сон оборвётся и начнётся сначала. — Я должен был взлететь… — прошептал он. Реальность сна снова начала меняться. Темноту от края до края рассекла полоса света, и неведомая сила толкнула его вверх. Белый свет превратился в потолок, на котором играли тусклые отражённые лучи солнца, прокравшиеся в белую спальню с улицы. Боль никуда не исчезла, и тело казалось тяжёлым и словно чужим. Подобное с ним уже было не впервые. Просто нужно было время. Он услышал рядом размеренное дыхание и чуть повернул голову на звук. Гарольд лежал рядом, держа его за руку. Глаза были закрыты, но было видно, что они быстро двигались под веками. Айзек потянулся к нему рукой, но что-то пошло не так, когда синтетические волокна киберусилителей, заменявших большую часть мышц, пришли в действие. Движение вышло слишком сильным и резким, обрушившись на щёку Гарольда ударом. Тот резко распахнул глаза и вскрикнул. Айзек тоже вскрикнул от неожиданного спазма сосудов, и вся остальная боль тут же сделалась ярче. Следом за спазмом по телу прокатилась судорога, согнув все конечности к телу и вынудив перевернуться набок. — Айзек! — взволнованно воскликнул супруг, вскочивший на ноги. Его лицо одновременно выражало смесь испуга и радости. — Ты… ты правда вернулся? — Это не сон, — сказал он, стараясь не закричать снова. — Я не знаю как, но тебе удалось разорвать эту кошмарную петлю. — Он вернулся мыслями к образам сна, повторявшимся слишком много раз, чтобы забыться сразу. Как бы ни было больно сейчас — это было ничтожно в сравнении. — Спасибо, Гарольд. — Всё-таки церебральный порт сработал. Я смог снова попасть в твой сон. — Судя по твоей отросшей бороде, у тебя ушли недели, чтобы до этого додуматься, — судорога понемногу отпустила его, и он расслабил конечности, более не пытаясь пошевелиться. Гарольд даже не нахмурился. Похоже, он был действительно искренне рад. — Я успел на брифинг? — Он сегодня вечером. Но… ты ведь едва очнулся. Ты уверен? — Нет, — он попытался разогнуть руку, и новая судорога прокатилась по синтетическим волокнам, больно ударив по нейронам мозга. — Состояние двенадцать. Восприятие восемьдесят пять. Адекватность реакций… — Айзек вдруг осознал, что говорит все свои мысли вслух, но не смог остановить этого, — почти нулевая. Они не проверили совместимость. Или это было сделано нарочно. Моё собственное тело могло просто убить меня из-за неудачно направленного импульса. Никто не нашёл бы виноватого. Хитро. — О чём ты? — Гарольд опустился на корточки и заглянул супругу в глаза. В его лице читалось беспокойство — разумеется, этот человек был ограничен во всём, что не касалось его области, и понятия не имел о том, какие последствия могла иметь плохая совместимость киберимплатнов, когда из них состояло почти всё тело. При этом столь активная избыточная речь была чем-то явно несвойственным тому, кого молодой человек помнил, как своего супруга. Айзек тяжело вздохнул. Так или иначе самое труднопреодолимое уже было позади. Остальное было лишь делом времени. *** Только что вышедший из комы Айзек был совершенно недееспособен. Времени до брифинга оставалось слишком мало, чтобы как-то прояснить, насколько сильно пострадал его мозг и способен ли он был адекватно мыслить, пусть Гарольд и был рад снять с себя необходимость думать и решать за него. Поэтому сейчас он соблюдал осторожную дистанцию, не перегружая Айзека лишней информацией, но втайне надеясь или, скорее, предвосхищая — со смесью надежды и иррационального страха, что рано или поздно неполадки пройдут, и мастрэ Свон, сейчас беспрестанно монотонно бормотавший малопонятные вещи самому себе, снова станет строгим начальником, который потребует полного отчета обо всем, что он успел сделать. Или не сделать. Ко всему прочему, Айзек почти не мог двигаться. Из пространных объяснений, состоявших почти наполовину из незнакомых Гарольду терминов, цифр и оборотов, он уяснил, что новая печень, имплантированная медиками из «Ферреро», конфликтовала со старыми имплантами, и часть последних пришлось временно деактивировать, чтобы организм безопасно провёл рекалибровку. Собственные живые мышцы Свона были почти бесполезны и не годились даже на то, чтобы поднести чашку ко рту, не расплескав содержимое. Это делало невозможным личное выступление на брифинге. Сейчас Айзек больше походил на сломанного робота, чем на уверенного лидера, и никакая косметика не способна была это скрыть. Как оказалось, на такой случай у Свона существовала настраиваемая голограмма самого себя, управляемая через церебральный порт. Но даже голограмма не могла скрыть это странное расстройство речи. — Погрешность образа два и четыре, вероятность обнаружения десять. Адекватность низкая. Стабильность церебрального канала пятьдесят два, нужно увеличить. Моя речь… полное безобразие, — брови и губы Свона то и дело дёргались. Он сжимал зубы, пытаясь подавить избыточную активность импульсов, но от того она лишь усиливалась, порой придавая его лицу монструозные выражения. Гарольд снова чувствовал себя потерянным. Радость от пробуждения супруга сменилась новой тревогой. Он утверждал, что всё в порядке, но в следующую секунду снова начинал бормотать почти бессвязные потоки мыслей и данных. Сбой синтетики в его теле был более масштабным, чем Айзек хотел изначально признавать, а Гарольд лишь внутренне цепенел, пытаясь представить доступными ему способами, что сейчас с ним проиходило и как ужасно он должен был себя чувствовать. — Чувствительные органические компоненты не выдержат вероятность тридцать, риск летального исхода пятнадцать плюс пятьдесят риск повреждения мозга, больно, нельзя всё сразу, нужна постепенная регулировка, — Айзек, одетый в ночное платье, полулежал в большом кресле, которое сейчас слушалось его лучше, чем собственное тело. Его голограмма, одетая в серый шарель, уже сидела за столом переговоров, готовая отвечать за него. До брифинга оставалось меньше часа. — Современные импланты совсем другая частота и энергия. — Айзек, я ничего не понимаю, — признался Гарольд уже не в первый раз. — Я не могу это контролировать. Непроизвольно вербализирую любые вербальные мысли. Ты видел, как вели себя мои руки, речевой центр такой же, его не отключить, нельзя, это мозг, мозг сложный, нельзя прерывать обмен импульсов. Снова могу умереть. Во сне я был нормальным. Не смогу управлять голограммой. Не обязательно я. Голос настроен. Нужен текст. Сэра не поймёт, — пугающе резким движением Айзек повернул голову к супругу и уставился на него так пристально, что Гарольд вздрогнул. — Ты мне поможешь. — Я? Но чем? — Буду говорить тебе, ты будешь передавать голограмме только то, что нужно. Только палец… палец… нажму на альтернативную панель, я так уже делал, сосредочься, мы обманем их, мне просто нужно немного времени, нужно было проснуться раньше. — Но как я буду за тебя отвечать? — Ты во сне говорил, что хочешь узнать меня получше. Вот тебе отличный шанс. Я говорю, а ты угадываешь, что сказал бы мастрэ Свон этим дуракам. Думают, что моя смерть им поможет. Небо обрушится. Будет хаос. Будет война. Война. Мир не переживёт ещё одной. Крысы хотят войны. Крысы верят, что выживут, — бормотал он, дёргая головой вбок чуть ли не на каждом слове. Гарольд снова почувствовал, как всё внутри завязывается в узел от того, насколько нечеловечески жутко прямо сейчас выглядел мастрэ Свон. Ему стоило немалых усилий гнать от себя ассоциации с больными и одержимыми, но в то же время из всех приходящих на ум определений пропало слово «бездушный». Почему-то после того, как он второй раз увидел Айзека в его сне, он был уверен — под этой оболочкой из выращенной в контейнере плоти, имплантов и синтетических волокон всё-таки была живая душа. К которой он, сам того не ожидая, чувствовал сейчас сострадание. — Я попробую, — выдохнул он. Когда всё было готово, прямое подключение через порт активировалось, и Гарольд обнаружил себя за пределами собственного тела. Он не просто управлял голограммой — он был ею, будто персонажем одной из виртуальных игр, в которые он никогда не играл — лишь слышал, что там подобное было возможно. Ему нужно было не только говорить, как Свон, но и двигаться. И скрывать свои настоящие чувства. К счастью, у него всё ещё было немного времени, чтобы преодолеть страх перед столь необычным и неожиданным опытом. Он успел составить небольшую приветственную речь, опираясь на показания Айзека и предоставленный Сэрой отчёт о результатах независимой экспертизы, и оставалось лишь надеяться, что дальнейшее обсуждение не потребует от него знаний, которыми он не располагал. Столпы света упали с потолка и собрались в голограммы глав корпораций. У Хельги Терции был вид слегка уставший. Амадей Рэткин сидел в своем кресле расслабленный и довольный. Талиана Лойк, владевшая госпиталем «Ферреро» и понёсшая от ядерного взрыва наибольшие убытки, скучающе скребла ногтями поверхность стола. Императрица Ямато Арису Хошида отрешенно смотрела перед собой, очевидно не понимая, зачем она здесь вообще. Голографический Айзек походил на статую и был почти неотличим от настоящего. — Мистер Свон! — Рэткин щелкнул пальцами и заговорил прежде чем прозвучала приветственная речь. — Как же я рад видеть главного конкурента в добром здравии! Из уст настоящего Айзека донеслось несколько тихих ругательств, которые Гарольд не счёл нужным транслировать голограмме. — До нас дошли слухи, что вы были на месте взрыва и сильно пострадали. Возможно даже впали в кому, — с плохо скрываемым сарказмом добавила Хельга. Гарольд прислушался, надеясь расслышать в бормотании Айзека хоть какую-то инструкцию, но эмоции, которые тот очевидно испытывал, глядя на конкурентов, превратили его речь в кашу из ругательств и пожеланий скорее помереть и разориться — благо, шумоподавляющее поле не позволяло другим присутствующим это услышать. Это были его настоящие мысли, но озвучивать их, конечно, не стоило. И после нескольких секунд сомнений Гарольд, наконец, решился. — Слухи сильно преувеличивают, — заговорила голограмма Свона, — мне пришлось взять небольшой отпуск, но я по-прежнему готов заботиться о благе человечества. Как и все мы, — он оперся на стол, сложив руки в замок. — Ради мира. — Отлично. Но лучше чуть менее эмоционально. И пусть он улыбнется, — прокомментировал настоящий Айзек, и Гарольд почувствовал себя чуть увереннее и начал читать заранее заготовленную речь. — Приветствую вас на экстренном заседании, дорогие коллеги. Как вам всем известно, на территории нейтрального поселения Сан-Антонио сдетонировала ядерная боеголовка, очевидно, лежавшая там со времён Войны. Велика вероятность, что подобное снаряжение также находится и на территории других нейтральных поселений, попадающих под влияние Синкретии, и я считаю это достаточной причиной созвать независимую комиссию для исследования данного вопроса и дальнейшего изъятия старого оружия у отщепенцев. Рэткин нахмурился, распластав ладони по поверхности стола. — Твой источник достаточно надежен? — Разумеется, — протянула голограмма, злорадно оскалившись. — Запись проведённого мной допроса уже передана Армии Мира. Вопрос лишь в том, чтобы выяснить, сколько ещё людей причастны. — Вы что-то медленно говорите, мастрэ Свон. Вы точно в порядке? — подала голос Талиана. — В полном, — уверенно ответила голограмма, улыбнувшись ещё шире. — Уверен, это она подстроила. Она знала, что будет. Знала, что у меня нарушится речь. Ожидала этого. Старая тварь. Ты давно должна была сдохнуть, — пробормотал настоящий Айзек за спиной Гарольда. — Я хочу копию допроса, Свон, — Терция игриво повела плечами. — На Марсе давно не видели хорошего артхауса. Гарольд почувствовал, как кровь резко прилила к лицу. Сердце забилось так сильно, что в ушах зашумело. В глазах потемнело от охватившей его ярости, и с каждой секундой всё сложнее было не разразиться самой настоящей бранью в лицо тех, кто столь беззаботно посмеивался над событиями, уничтожившими его мир. — Гарольд. Не теряй рассудок, — Айзек за его спиной снова заговорил громче, и хотя он всё ещё тараторил почти без эмоций, этот голос отдёрнул Гарольда от края. — Они не знают, что это ты говоришь с ними. Они не знают, что ты потерял там больше, чем любой из них. Только факты. Только цифры. Твоя ярость и боль только развлечёт их. Ты не хочешь доставить им удовольствие. Не хочешь ведь. Они должны чувствовать опасность. Знать, что однажды расплата всё равно их настигнет. Не от моей руки. Договор сильнее любого из нас. Армия Мира не знает жалости. — Боюсь этот кинематографический шедевр тебе не по карману, Хельга, — возразила голограмма Свона после долгой паузы, во время которой Гарольд с трудом поборол отвращение. Амадей Рэткин, наблюдая за изменениями в его лице, вновь заулыбался. — Погибло семьдесят тысяч человек, мы на века потеряли почти тысячу гектаров плодородной почвы, а все прибрежные города европейской зоны получили существенную дозу радиации и ближайшие несколько лет будут вынуждены снова накрыться куполами, — под конец перечисления последствий взрыва эмоции всё-таки прорвались в его речь, но Гарольд быстро одёрнул себя. — Это не должно повториться. Дальнейшее обсуждение продлилось недолго. Компьютер пересчитал убытки, принесенные происшествием, и произвольно выделил из персонала каждой корпорации по несколько независимых наблюдателей, которые должны были отправиться с расследованием на нейтральные территории. Хельга посетовала на то, что придется снова ждать — ее подначальным требовалось время, чтобы долететь с другой планеты, но старый военный компьютер был непреклонен, требуя четкого соблюдения протоколов следствия, заложенных в него еще во времена Гренладского договора. Как и в прошлый раз, участники брифинга исчезли один за другим, приложив пальцы к столу. И, как обычно, последним ушел Рэткин, пронзив голограмму долгим мрачным взглядом. Голограмма погасла, и разум Гарольда вернулся в его тело, по которому тут же пробежала дрожь. Он ощупал своё лицо в суеверном страхе, хотя до конца даже не мог понять, чего именно испугался — так сильно, что позабыл о злости, бушевавшей в нём секунды назад. Словно личина мастрэ Свона, которую ему пришлось примерить на себя, разбудила в нём прежде неведомую гордыню, дав иллюзию реальной власти над теми, кто причинил ему боль. — Надеюсь, мне больше никогда не придётся этого делать, — он обнял себя за плечи, постепенно осознавая, сколь огромным и опасным было испытанное им искушение. Корпорация Свона могла бы легко раздавить всех, кто надеялся разорвать её на куски, но такое нарушение договора непременно вызвало бы ответную реакцию. Случилось бы именно то, чего все в этой комнате — по крайней мере на словах — пытались избежать. И только сейчас Гарольд Мильтон в полной мере прочувствовал тяжесть ответственности, которая была в его руках на короткий миг, и значимость доверия, которое оказал ему супруг. — Ты справился на семьдесят, — прокомментировал Айзек. — Это лучше чем ноль пять, которые могу сейчас я. Они явно догадались, что это голограмма, но скан моего пальца подтверждает, что именно я был на брифинге. Следующий брифинг нескоро. Я успею прийти в норму. Ты очень поддержал меня, Гарольд. Самое сложное позади, — после этих слов он замолчал, откинувшись на вделанную в кресло подушку. Очевидно только теперь он смог расслабиться и позволить мыслям перестать облекаться в бесконечные слова. — А ведь если бы вы не встретили меня, вы бы не были сейчас в таком состоянии, — Гарольд покачал головой. В ответ на его слова Айзек, вместо нового потока слов, протянул к нему руку и чуть сжал ткань его халата. Конечность дрожала, выдавая то, каких усилий это стоило ему прямо сейчас. Гарольд осторожно взял ладонь супруга в свою. — Не ты спрятал бомбы в своём маленьком городе. Рано или поздно, они были бы применены. Возможно — с куда большими жертвами. Встретить тебя было большой удачей. Сто пятьдесят лучше. Тридцать шесть больше не один. Я не собирался говорить это, — его речь снова оборвалась. Гарольд удивлённо взглянул на него, не уверенный в том, что услышал всё верно. На лице, почти переставшем дёргаться, можно было отчётливо прочитать, как тревожило его непроизвольно высказанное допущение, что кто-то живой в этом мире мог быть ему дорог не только, как источник дохода. — Вам нужно отдохнуть, мастрэ Свон, — сказал Гарольд, так и не найдя, чем ответить на внезапное признание. — Пожалуйста, зови меня Айзек. Если хочешь знать меня, а не просто одного из лебедей.

Конец первой части.