Великие открытия

Перед Амадеем были разложены папки с отчётами о последней деятельности членов Семьи. Он перебирал фотографии экспедиции, в которой уже несколько лет находились Весенняя и Осенняя — восьмая и девятая из его детей, с рождения связанные общими ногами сиамские близняшки, унаследовавшие уродство матери. На фотографиях были впечатляющие образцы флоры и грибов, выросших по краю Маньчжурской язвы. На территории RAtom уже давно не вырастало ничего столь красочного. Однако эти организмы были сколь прекрасны, столь и смертоносны для человека. И неподчинение дочерей просьбе вернуться домой очень злило старика. — Я жду ответа, отец, — прозвучал над ним высокий хриплый голос старшего сына, и ещё одна тонкая папка упала на стол, выбив из его ладоней фотографию сестёр, стоявших рядом с панцирем какого-то огромного существа. Амадей поднял голову и нахмурился, пытаясь перефокусировать взгляд. — Сандей, сын мой, — он поправил очки, уже совсем не помогавшие его почти слепым глазам видеть дальше метра. Вместо сына он мог разглядеть лишь тёмную фигуру с мутным светлым облаком вместо головы. Он прищурился — что-то даже в этом расплывчатом образе было не так. — Ты пропадаешь с радаров на целые месяцы, через раз отвечаешь на мои звонки, приходишь без приглашения и не приветствуешь меня, своего родного отца. Это я жду ответа. Какой бес в тебя вселился на старости лет? Руку сына он мог видеть довольно чётко. Она схватила край папки и раскрыла её на первой странице, после чего бледный палец несколько раз ударил по приложенной к делу фотографии белокожего младенца на руках чумного палача. — Кто сделал это с моим лицом? — спросил Сандей. Его голос звучал уверенно, и сколь Амадей ни старался, он не улавливал в нём ни страха, ни сыновнего почтения. — И ради чего? Рэткин старший снова взглянул на фотографию. Ей было более чем полвека, и события тех дней в его памяти были столь же мутными, как его зрение сегодня, но было одно, которое он всегда помнил очень чётко. Седьмой из его детей, едва родившись, был похож на творение сатаны. Красив, но в то же время отвратителен. Чист и бел, но кричал от боли, словно проклятый, когда видел яркий свет. Но кроме этой страшной белизны в нём не было никакого иного видимого искажения. Ребёнок, появившийся на свет без вмешательства генной инженерии, не мог быть столь идеален. Он просто не имел такого права. Тем более ребёнок безногого полуслепого отца и двухголовой наложницы. — Как ты узнал. — Истина — как вода, отец. Если на то воля Господа — она всегда явит себя, пробившись через самую прочную скалу из лжи и тишины, — в его голосе было явное снисхождение. Амадея всегда злило то, что получивший духовный сан потомок смел свысока взирать даже на него. Но прямо сейчас слова сына задевали его куда глубже, бросая свет на самые сомнительные из его решений. Он не чувствовал раскаяния, но не мог отрицать, что это было правдой. — Ты увидел младенца, — продолжил Сандей. — Плоть от плоти твоей. И первой твоей мыслью было — о нет, он ведь… не так уродлив как другие твои дети? Никаких лишних рук и ног, никаких жутких пятен или волос по всему телу, даже нет лишнего ряда зубов. Даже идеальный Сабат не был так чист! — Не смей упоминать здесь его имя! — закричал Амадей, вскипая от ярости. — …твоего любимого сына, который даже не был твоим? — продолжал Сандей издевательским насмешливым тоном, переходя на яростный шёпот. — Это ведь он сделал. По твоему приказу. Кому ещё бы ты доверил что-то столь личное? Не даром во мне всегда была к нему такая ненависть. Видимо, какой-то частью я всегда помнил. Амадей вцепился обеими руками в край стола, приподнимаясь над ним, но как он ни старался, сын всё также недвижно смотрел на него свысока. — Господь даровал мне это лицо, — говорил Сандей, не отнимая пальца от фотографии. — А ты возомнил себя выше его воли, уподобившись тем, кто создаёт из пробирок совершенных клонов. Ты — старая слепая крыса, и ты ничем не лучше ненавистных тебе лебедей! — Как. Ты. Смеешь! — дыхание старика сбилось, и ему пришлось снова опуститься в кресло. — Но в одном ты был прав. Я действительно унаследовал порок своей матери. Только он был не на моём лице. Он во всём мне. Считай, мне очень повезло, что у меня нет второй головы, как у матушки. Или второго тела, как у сестричек. Всего лишь тело одного человека, а голова другого. Генетика удивительна. — Сандей хрипло рассмеялся, и с каждым его смешком от большой старой скалы убеждений Рэткина старшего откалывались крошечные камни и с неприятным шорохом срывались в бездну. — Так скажи мне, отец. Я жду ответа. Чего ради ты украл у меня моё лицо? — Сандей-Сандей. Мой неблагодарный гордый сын, — Амадей покачал головой, шумно вздыхая. — Я хотел защитить тебя. Не знаю, почему в Синкретии такие бледные немощные дети, как ты, имеют особый статус, но я надеялся, что они не захотят забрать такого калеку. Что ты останешься и будешь моим утешением в старости, — он протянул руку и накрыл ладонь Сандея. Тот дёрнулся, но не стал вырываться, и старик Рэткин почувствовал облегчение. — Ты — мой сын. И как бы ты ни был близко к Богу, ты всё ещё часть Семьи. — Ты изуродовал меня и бросил, когда Патриарх пожелал забрать меня в свою церковь. Жить среди камней и радиации, жрать прогорклое сало. Бог дал мне выбор и свободную волю, но ты сделал его за меня. Вы оба. — Шестого спрятал от глаз. Седьмого подарил богу… — пробормотал Амадей строчки из старой песенки, которую пели в народе десятки лет назад, когда послушник Басило только-только получил сан и право носить мирское имя, а пятеро старших детей ещё были живы. — Бог… точно на твоей стороне. Иначе как объяснить, что после тебя моё семя дало жизнь только двум упрямым дочерям, не желающим знаться со мной. Другие знали, что такое верность. Но мне приходится терпеть тебя и твою безграничную гордыню, сын! Сандей вдруг резко наклонился, так что его лицо оказалось прямо перед лицом отца. Теперь он мог видеть его чётко, и наконец-то понял, что всё это время было не так. Чёрная маска, скрывающая половину его, исчезла. Исчез и ужасный ожог. Лицо Сандея было таким же чистым, как и в тот день, когда Амадей приказал палачу его уничтожить. Он помнил, как пахла обожжённая калёным железом кожа. Помнил, как вывалился из глазницы и лопнул глаз. Помнил, как младенец кричал на пределе возможностей маленьких лёгких, а отец и старший брат равнодушно смотрели. Помнил ложь, которую сочинил, о мёртвом близнеце-паразите, растущем из его головы. Теперь же следы того дня неведомым образом стёрлись, и с ними словно исчезли прошедшие годы — старший сын выглядел совсем молодым, и в алых глазах вместо смирения тлела решимость. — Правильно, отец. Терпи.

***

Вернувшись в свои покои на борту «Чистилища», пришвартованного у берегов Белого Моря, Сандей дал волю гневу. Обуреваемый бессильной злобой, он сбросил со стола стопку исписанных отметками фотокопий древних книг. Ворох желтоватых бумаг взлетел и осел на пол, и лишь один маленький пластиковый буклет остался, приклеившись к коже. Он бросил на него взгляд — фигурная S в виде лебедя занимала почти половину обложки. Он уже не раз перечитал то, что было внутри. Рассвирепев ещё больше, он отшвырнул и его, задев и уронив лежавшие рядом книги. Старое дерево стола вонзилось в руку тремя большими занозами, и он тут же одернул ее, испытав долгожданное облегчение. Он медленно вытащил их одну за другой, и с минуту смотрел, как темная кровь стекает по белой коже. — Господи, помилуй меня, — шептал он, сжимая ладонь в кулак, заставляя кровь идти сильнее. — Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи… — продолжая шептать, он опустился на колени. Его ладонь сжалась на чётках, заставляя свисавший с них крест с силой врезаться в плоть. Дрожь бежала по телу вызывая все большее желание ранить себя сильней и сильней, чтобы загасить чувство мучительной вины, продолжавшее ожесточённую битву со страхом смерти. — В чем мой грех, Господи, скажи, в чем мой грех? За что твой взгляд сжигает душу мою? Ужели за то, что я вернул отнятое против воли? Ужели за то, что посмел отвергнуть печать чумы? Где в книге сказано, что это грех? Где в книге сказано, что не имею право я видеть этот мир обеими глазами? В чем смысл жизни, в которой есть место только страданию, Господи, я хочу понять! Его ладонь разжалась. Он снова взглянул на ранки. Они выглядели совсем крошечными и незначительными в сравнении с множеством других, какими он годами истязал свою плоть. Им не было числа под тканями его одежд. Никто не видел их, но все знали и одобряли подобное рвение в умерщвлении плоти. Но теперь его кожа, получившая лечение от ученых Swan Eugenics, снова была чистым холстом. Старые шрамы сошли всего за полгода, и даже с лица исчезла уродливая граница, отделявшая бледную испещрённую морщинами половину от новой — гладкой и молодой. Граница исчезла, но он продолжал цепляться за неё, пряча лицо под уже другой маской, надеясь, что никто не заметит перемен. И никто не замечал, в силу ли близорукости или безразличия, но вина продолжала съедать его за грех и обман. — Я всю жизнь служил тебе и славил тебя. Отказался от немногих радостей этого мира. Отвращал паству твою от искушений бездушных. И все это лишь для того, чтобы ты подвёл меня к смерти, от которой не было иного способа сбежать? Где же твоя любовь, Господи? Где же твоя справедливость? Догматы Синкретии, которые он в силу высокого сана отлично знал, сильно противоречили друг другу, как бы ни пытался переплести их и примирить отец основатель. Паства слишком мало знала, а ещё меньше думала, чтобы заметить это, но всякий приближённый Патриарха отлично это понимал, но уже был слишком глубоко в этой ловушке, из которой не было выхода. Или всё же был? Он ожидал, что все встреченные им коллеги из Синкретии осудят его за всё, что он позволял себе последний год, но они напротив крайне одобряли, а некоторые даже пробовали следовать его примеру. Более аккуратно, не суясь на территорию Свона, но притом абсолютно не смущаясь того факта, что стремились к удовольствиям, вовсе не являвшимся необходимостью, и один за другим отказывались от своей аскезы. Даже Патриарх, перед которым Сандей осмелился обнажить лицо, сказал, что это воля божья — позволить новому главе храма своего быть чистым. — Господи, дай мне знак. Дай мне знак, что ты всё ещё слышишь меня. Или я… Раздался звук винтажного телефонного звонка. Сандей сперва быстро огляделся в поисках маски, которой следовало бы на всякий случай снова прикрыть лицо, но потом вдруг резко передумал. Больше не было смысла скрывать. Всем было безразлично. Вопреки его ожиданиям, на экране появился не один из шпионов отца, не духовный наставник, желающий попросить епископа посетить его обитель, не даже кто-то из глав малых независимых предприятий, ведущих свою деятельность на границах Евроазиатской язвы. Посреди черноты возник силуэт белого лебедя, и знакомый голос заговорил: — Приветствую, партнёр. И приглашаю на деловую встречу. У меня дома. Буду ждать тебя к завтрашнему вечеру. Не бойся, согласно договору я не могу убить тебя. Хочу обсудить кое-какие тонкости нашего сотрудничества. Я понимаю, что тебе придётся преодолеть большое расстояние. И чтобы убедиться в твоей заинтересованности, предлагаю взглянуть на это. Снимок свежий. Уверен, ты найдёшь это стоящим твоего времени. Не дожидаясь ответа собеседник отключился от звонка, оставив на экране снимок. На нём на койке посреди пустой камеры с белыми стенами лежала женщина, прикрытая простынью. Несколько проводов и трубок соединялись с её телом. Сандей приоткрыл рот. Это был знак божий. Или совпадение — одно из таких, в которые слишком сложно поверить. Он никогда не видел её вживую, но мгновенно узнал по неповторимому сочетанию мутаций — искривлённой, почти звериной челюсти и густому узору бурых пятен по всему телу. — Уэнсдэй! — прошептал он и снова с силой сжал чётки.

***

Гарольд никогда раньше не думал, что однажды его будет так успокаивать общение с птицами. Но с тех пор, как в пруду появились маленькие лебедята, он всё чаще ловил себя на том, что мог застыть на несколько минут просто наблюдая за тем, как эти милые создания растут и учатся. Старшие лебеди приняли их как родных, и было что-то совершенно очаровательное в том, как молодые то подражали им, то действовали совершенно по-своему, то вовсе пытались копировать своих человеческих опекунов. Так и сейчас Гарольд сел у воды и позволял птенцам есть с его руки мягкий синтетический корм. Супруг должен был скоро вернуться с поездки на космодром, где читал напуственную речь группе желающих полететь в космос и присоединиться к строительству «Гесиода». Вдруг старшие лебеди всполошились и, агрессивно захлопав крыльями, бросились через пруд к кому-то, кто едва успел высунунться из туннеля. Громко шипя и кликая, птицы окружили его и, приподнимаясь над землёй активными взмахами крыльев, принялись его клевать. Неизвестный явно растерялся и упал на землю, пытаясь заслониться руками. Гарольд подбежал к нему, расталкивая птиц, и заслонил его от них спиной. Увидев препятствие, лебеди постепенно потеряли интерес и отошли в сторону, но продолжали агрессивно нахохливать шеи. — Вы в порядке? — спросил Гарольд, помогая гостю подняться. Тот, немного пошатываясь, вероятно от шока, накренился вперёд и повис на его плечах. И только тут он разглядел и узнал его. — Пострадала только моя гордость. Вы очень любезны, Гарри, — поблагодарил его Сандей. С момента последней встречи его лицо стало совсем гладким, и только неровная улыбка и некоторая асимметрия черт выдавали, что ещё недавно другая половина его просто не существовала. — Вы всё-таки пришли, — Гарольд поджал губы и резко отстранился, брезгливо сбрасывая с себя его ладони. — Надо было дать им вас заклевать. — Ваш супруг желал меня видеть. — Он ещё не вернулся. — Так значит мы одни, — губы Сандея снова неровно дёрнулись. — Не хочешь исповедаться, Гарри? — Это место явно не похоже на храм божий. Да и вы… — Гарольд оценивающе оглядел аккуратное каре из белых волос, чуть взлохмаченных нападением лебедей, и довольно богатый мирской наряд, на котором чётки с символами Синкретии выглядели скорее как вычурное украшение. — Не похожи на патера, давшего обет бедности. — Ну а как человек человеку? — Вы — крыса, — Гарольд сжал кулаки, сдерживая позыв снова плюнуть ему в лицо. Хоть он и ожидал этой встречи, он явно переоценил свой самоконтроль. И Сэры, которая могла бы перехватить его, рядом тоже не было. — А кто ты? — спокойно спросил Сандей, улыбнувшись уже широко. — Неужели ты просто взял и отверг Бога и семью, и принял себя как лебедя? Ты ведь не менял фамилии. Гарольд резко вдохнул и отпрянул, будто от удара. Рэткин специально ранил его в самые уязвимые места, заставляя язву сомнений снова кровить и шириться в его мыслях. Его чувства к Айзеку, как и брачный договор, всё равно были очень далеки от тех понятий о семье, которым его учили. И хотя те, кто был его семьёй, уже давно сгинули в огне, Сандей был всё ещё здесь искажённым олицетворением этих ценностей. Напоминанием о том, что часть Гарольда всё ещё цеплялась за прошлое. — Ты всё-таки пришёл, крысёныш, — мягкий голос Айзека спасительным дождём охладил его мысли, когда он как всегда неслышно приблизился к ним. С лица Рэткина исчезла вся доброжелательность, стоило ему взглянуть на Свона. Гарольду даже показалось, что в его алых глазах отразилась ярость столь же сильная, какая минуту назад закипала в нём самом. — Моя сестра. Почему она здесь? — Сандей почти прошипел свой вопрос. Айзек довольно ухмыльнулся и прошёл мимо него, остановившись прямо перед супругом, после чего властным жестом коснулся его лица. Гарольд вздрогнул — в этом прикосновении не было и намёка на нежность. Однако, посыл явно дошёл до адресата — Сандей сдержанно выпрямился и спрятал руки за спину. — Всему своё время и цена, — сказал Айзек. — И сперва я хочу узнать кое-что от тебя. Про того чумного в склепе. Я видел, как ты смотрел на него. Ты явно что-то знаешь. — Тогда я хотел бы беседовать как цивилизованный человек, а не среди этих агрессивно настроенных животных, — Сандей кивнул на лебедей. — О, мои извинения, — Айзек коротко рассмеялся. — Я скормил им столько крыс, что они решили, что ты закуска. — Довольно, Айзек. Мы должны прекратить эту игру, если хотим мира, — мрачно ответил Сандей, снова сглатывая его оскорбления. Когда они вошли в дом, Гарольд заставил себя молча сесть за стол. Айзек предлагал ему уйти, но он пожелал остаться. Эта встреча явно не была последней, и ему стоило научиться управлять своим гневом, если впредь тот, кого он считал убийцей своей семьи, станет здесь частым гостем. Пока Сэра подавала вино, Сандей с интересом смотрел на синтезатор материи. Его губы нерешительно шевелились, словно хотели попросить какое-то угощение. Гарольд не уверен был даже, видел ли этот отсталый человек когда-либо столь продвинутое устройство, и вспомнил собственное любопытство, когда столкнулся с ним впервые. Он ощутил смешанный с сочувствием стыд. Сбежав из Сан-Антонио совсем мальчишкой, он до сих пор не до конца отказался от радикальных взглядов, которые вливали ему в уши с детства. Он не мог знать, каким бы стал, если бы прожил там дольше. Какие бы дикости были готовы совершать именем Господа его руки. Сандей же был далеко не молод, и пусть невежественность не оправдывала его деяний, Гарольд мог лишь вообразить, какая борьба происходила в его душе за каждый новый шаг из окружавшего его всю жизнь кольца мракобесия. Все ещё не желая вступать в разговор, он мысленно приказал синтезатору пищи произвести десертный состав 2116, после чего отдал команду Сэре поставить его перед гостем. Это не ускользнуло от внимания Айзека — он многозначительно взглянул на супруга и ухмыльнулся, но возражать не стал. Получив мягкий желтоватый усечённый конус пудинга на блюде, Рэткин недоверчиво потрогал его маленькой вилочкой и принюхался. Затем, примерившись к его форме, осторожно взял угощение и положил в рот кусок. Сделав пару движений челюстью, он изменился в лице и долго жевал, отрешенно глядя в стену. Затем он взял бокал и, вдохнув аромат вина, также медленно его попробовал. — Я его не отравил, — не удержался Айзек. — Я знаю. Просто пытаюсь понять, уместно ли благодарить Бога за трапезу от бездушного. — Мой супруг решил угостить тебя ванильным пудингом. Вроде по твоим понятиям душа у него есть. Рэткин резко нахмурился половиной лица, похоже сильно сконфуженный этим уточнением. Затем внимательно посмотрел на Гарольда, словно бы щупая его взглядом. — Заблудшая душа, нуждающаяся в пастыре. — Давай же к делу, — Айзек сложил руки замком над своим бокалом. — Кто этот чумной бутлег? Половинка губ Сандея несколько раз нервно дернулась, после чего он в половину осушил бокал несколькими долгими глотками и так шумно поставил его на стеклянную поверхность стола, что Гарольд на мгновение испугался, что сейчас она даст трещину. — Его звали Сабат, — заговорил Рэткин. — Он мой… старший брат. До самого его изгнания все верили в это. Мне известно лишь немногое. Я ещё не родился, когда отец создал его, чтобы подменить подраставшего Абеля. Он втянул в это твою тётку. Уж не знаю, как они собирались это провернуть, но всё сорвалось — он подцепил чуму и успел заразить ею Уэнсдей, которая предпочла смерти бегство на территорию Свона. После этого его сразу запаковали в костюм, и я видел его только таким. — Вот как, — брови Айзека приподнялись в сдержанном удивлении. Допущение о связи покойника с Рэткинами оказалось более чем верным. — Он был личным палачом отца, — Сандей потёр место на переносице, где ещё не так давно проходил уродливый шов, прикреплявший к лицу кожаную маску. — Особым палачом для семейных дел. Пытки. Наказания. Специальные поручения. Ритуальные увечия. Все его боялись как чумы, которая следовала с ним. — А потом вы изгнали его. Почему? — Семья не знала, что он такое. Чумной костюм отлично отваживал всех желающих взглянуть на него. Но истина нашла способ себя явить. Семья не могла пережить такого оскорбления. Все встали против отца. И я… — губы Сандея растянулись в тонкую линию, — громче всех требовал, чтобы эту чумную аберрацию изгнали. Я был молод. А теперь… — он взглянул на своё запястье. — Он отомстил мне, спустя столько лет. Столкнул меня в пропасть греха. И вот я здесь. — Ты подхватил чуму в моём склепе? Вот это ирония. Похоже бог, в которого вы двое так верите, тот ещё шутник, — Айзек тихо рассмеялся. — Один из лебедей оказался крысой. Выходит, мы с тобой почти братья, так? Я ведь его копия. А твой отец, как ты сам сказал, провозгласил его сыном. — Любимым сыном, — губы Рэткина дёрнулись, обнажая кривые резцы. — Мне отвратительно признавать это, но ты прав, Айзек. И у нас с тобой больше общего, чем я привык думать, — он глубоко вздохнул и положил пальцы на ножку бокала. — За это стоит выпить. — За это? За что? — За семью, — Сандей снова поднял бокал и, не донеся его до рта, вдруг засмеялся. Его смех был тихий и сиплый, похожий на шипение, и к нему скоро присоединился прерывистый смех Айзека, подобный кличу злобной птицы. Гарольд почувствовал прилив отвращения к ним обоим и отстранился от своего бокала. Эмоция была такой сильной, что снова грозила затмить рациональное мышление. Он не мог, не хотел принимать происходящее, отчего-то более противное ему сейчас чем все предыдущие поступки мастрэ Свона. Но в то же время он чувствовал, что у него на самом деле нет выбора. Он мог бы возмутиться и отказаться поднять свой бокал, но это значило снова оттолкнуть Айзека за незримую стену, из-за которой тот лишь недавно решил выйти к нему навстречу и впустить в себя его чувства. Он все ещё был тем же жестоким человеком, который перевернул его жизнь, но он же теперь был его сокровищем. Его собственной новой семьёй. Он поднял свой бокал с этой мыслью, стараясь не смотреть в сторону Сандея, чьи алые глаза явно нарочно искали встречи с его взглядом. Сделав глоток, он почувствовал, как прохладная ладонь Айзека легла на его плечо, и сжавшее горло отвращение ослабило свою хватку. Все же ему было не все равно. — А теперь, Свон. Где моя сестра?

***

До этого дня Гарольд не догадывался о том, что ниже комнаты для брифинга был ещё один этаж. Лифт спускался очень медленно, и его движение создавало столько шумов, что его успела охватить клаустрофобия, и только ладонь Айзека, продолжавшая сжимать его плечо, не давала страху лишить его самоконтроля. Сандей же напротив как будто чувствовал себя спокойнее и уютнее, спускаясь глубже под землю. Очевидно, для него подобная среда была куда привычнее открытых пространств. Но всё изменилось, когда лифт остановился и они вышли в широкий туннель, когда-то, по-видимому, являвшийся частью железной дороги. Металл, поддерживающий стены, был коричневым от ржавчины, пятна от которой расплывались по бетону будто кровь. В воздухе стоял тошнотворный запах гниения и плесени, и едва вдохнув его, Рэткин нервно шагнул назад. — Ты ведь понимал, куда мы идём, — сказал Айзек, наблюдая за его реакцией. — Господи, укрепи мой дух, — прошептал Сандей и сжал в ладони чётки. — Я подозревал, что вы с Сабатом похожи, но не ожидал, что настолько. Полагаю, в его подвале воняло столь же ужасно. — И столько же дохлых крыс? — Боюсь, что даже больше. Отец сбрасывал к нему всех провинившихся родственников. — Так значит, Рэткин убил больше Рэткинов, чем я. Я почти расстроен, — он подошёл к двери в ржавой металлической стене и толкнул её. Та открылась с натужным скрипом, и запах сделался в разы сильнее. Гарольд зажал ладонью рот, чувствуя моментальный рвотный позыв. Они вошли в узкий коридор с множеством таких же дверей. Откуда-то из одежд Сандея раздался предупреждающий звук счётчика Гейгера. Он достал его и взглянул на цифры, затем так же быстро спрятал, покачав головой. — Это слишком маленькая доза, чтобы реально навредить одному из нас. — Достаточная, чтобы сделать смерть очень медленной и мучительной, — возразил Айзек. Озираясь по сторонам, Гарольд невольно вспомнил Моргена Аткинса и патера Альберта. Вопрос о том, что стало с ними прежде чем мастрэ Свон даровал им милосердие смерти, который он никогда не смел высказать, наконец-то получил ответ, и он был ровно настолько ужасен, насколько он ожидал. — Мы пришли, — сообщил Айзек, когда они подошли к двери, выделявшейся среди прочих почти полным отсутствием ржавчины. Даже стена вокруг неё была почти чистой. — Королевские покои. — Твоими устами шутит шайтан, — оскалился Сандей и сдвинул заслонку, прикрывающую узкое окошко. Припав к нему, он долго смотрел, и за упавшими на лицо волосами не видно было его чувств. Лишь тяжёлое дыхание и дрожь узких плеч выдавали внутреннюю борьбу. — Почему она всё ещё жива? — прошипел он после долгого молчания. — Абель любил её, — ответил Свон без тени иронии. — Он огорчился бы, если бы узнал, что я отнял её жизнь. Он точно огорчился бы, если бы узнал, как долго её мучил Абрахам. — Ну конечно. Святой Абель, — гневное шипение Сандея перетекло в омерзительный смех. — У него не было бессмертной души. Так какая разница, если он мёртв? — Его след навсегда останется во мне, — ответил Айзек, сложив руки на груди и отведя глаза от спины Рэткина. — И я точно знаю, что я почувствую, что подвёл его. А я этого не хочу. — Удивительно. Я думал, ты не способен на такие чувства. — Отлипнув от окошка, Сандей взглянул на Айзека. Его черты снова выровнялись, но глаза смотрели всё также яростно. — Как много лет она уже здесь? Почему радиация не убила её? — Абрахам поддерживал её живой. Будил. Резал на части. Собирал заново. Снова резал. Потом усыплял. Потом приходил снова, и цикл повторялся. Я оставил её в покое, подключил к домашней сети и обнёс камеру защитой. Сейчас она спит под регилиумом и видит прекрасные сны. — И ты можешь разбудить её? — Могу. Но, должен предупредить, её мозг может не выдержать этого. Так что и речи нет о том, чтобы она покинула эту комнату. — Это и не нужно. Я лишь хочу… поговорить с сестрой. Первый и последний раз. Айзек приложил ладонь к панели рядом с дверью. В стене зашуршали механизмы, и она открылась. Из камеры им в лица дохнуло свежестью — здесь вентиляция работала исправно. Гарольд смог наконец увидеть лежавшее внутри тело. Пусть он и вырос в городе, где из-за радиации у многих во внешности отпечатались генетические нарушения, последний раз он слишком давно видел столь явное уродство, и сейчас от вида этой женщины в горле встал невообразимый ком. Её тело, пусть и очень низкого роста, было почти нормальным, но лицо в буквальном смысле походило на звериное. Вдобавок вся её кожа была покрытая полосами из густо разбросанных маленьких пятен, лишь усиливавших ассоциации с животным. Повинуясь мысленной команде, один из манипуляторов над койкой прижал к её шее инжектор, и показатели на мониторах начали меняться, пока её сознание вынужденно возвращалось из бесконечного путешествия по виртуальной реальности. — Нет… прошу… только не снова, — прошептала она, почти не шевеля челюстью. Сандей быстро переступил порог камеры и склонился над ней. — Уэнсдэй! Наконец-то я встретил тебя, — сказал он, после того, как она открыла глаза. Она долго молча моргала, фокусируя взгляд, сжимая и разжимая пальцы, пытаясь вернуть подвижность почти атрофировавшимся рукам. — Твоё лицо… мне незнакомо, — она заговорила медленно, и её голос был похож на стон, искажённый шипением. Она вяло подняла руку и дотронулась пальцем до его подбородка. — Ты похож на отца. Такая же челюсть. И зубы. У нас у всех такие большие зубы… — Я твой брат, Уэнсдэй. Младший. Самый младший. — Тебя должно быть назвали Сандей? Ты такой красивый. Не может быть сын Рэткина таким красивым. — Ты никогда меня не видела, но я всегда о тебе знал, — Сандей продолжал говорить так, словно её слова на самом деле его не волновали. — Как о предательнице. И как о героине, убившей Абеля Свона. Но скажи, зачем? Зачем ты это сделала? — Нет! Нет! Я не убивала его! Не убивала! Не убивала! — вдруг закричала она, словно все пыточные инструменты разом терзали её плоть. — Не убивала! Нет, — в её голубых глазах, столь парадоксально красивых на совершенно уродливом лице, встали слёзы. — Нет! Он не должен был умереть! Он был ангелом, истинно говорю тебе, ангелом! Его лицо светилось, его сердце несло в себе столько любви! — Он был бездушным! — протестующе воскликнул Сандей. — Это ложь! Господь послал его сюда, а потом забрал, потому что мы не заслуживаем его! — Прекрати эти богохульные речи! — Рэткин продолжал спорить. Его голос сорвался почти на писк, на бледной коже ярко проступил румянец. — Он любил меня! Любил! Говорил, что я прекрасна! Он любил каждого, каждого из людей! А я любила его, но никто, никто не верил мне, потому что я крыса! Только он, только он считал меня человеком! Каждого из нас! — её губы оскалились в экстатической улыбке. — Он принял бы всех. Всех бы простил. Даже Сабата. Он любил бы его, как брата! В нашем отце никогда не было столько любви! Гарольд взглянул на Айзека, и только теперь заметил, как тот изменился в лице и словно ссутулился, глядя на происходящее. Женщина отвлеклась от Сандея и тоже посмотрела в его сторону. Задержав на нём взгляд, она перестала улыбаться. — Айзек? Это ты? — спросила она и закашлялась. Он не ответил ей, лишь ещё больше вжав голову в плечи. Сандей взглянул на него с осуждением, словно недоумевал, почему тот смеет оставаться безучастным в этой донельзя странной и противоестественной семейной сцене. — Прошу, подойди ближе. — Айзек, что происходит? Ты её знаешь? — озвучил Гарольд один из множества вопросов. — Едва ли, — Айзек мрачно сдвинул брови, но, противореча собственным словам, всё же шагнул к койке, встав по другую сторону от Сандея. — Я не знаю, что тебе говорили, но знай… — она взяла его за запястье и положила его ладонь себе на грудь. — Я не убивала Абеля. Я хотела быть твоей семьёй, так же как он… — Так значит, это правда, Уэнсдей, — сказал Сандей с нечитаемой смесью ярких эмоций в голосе. — Ты действительно предала Семью! — Но ты здесь, брат, — Уэнсдей взяла и его руку, и положила его ладонь рядом с ладонью Айзека. — В одной комнате с ним. И вы до сих пор не убили друг друга. А значит… всё было не напрасно. И мир всё-таки возможен. Мой ангел был прав… мой ангел… — показатели на мониторах предупреждающе окрасились в желтый. С ещё одним хриплым вдохом Уэнсдей закрыла глаза и затихла. Сандей коснулся свободной рукой чёток и поднёс их к губам, принявшись тихо шептать молитву, прерываясь на короткие вздохи. Он втянул голову в плечи, словно пытаясь спрятаться от неизбежного. — Состояние объекта — ноль, — проконстатировал Айзек, когда все показатели на мониторе стали серыми и начали постепенно падать. Подождав ещё немного, он высвободил ладонь из ее пальцев и долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Сандея, переставшего шептать, и накрыл его руку своей. Сандей вздрогнул, ошарашено взглянув на Айзека. Несколько секунд он просто стоял, выпучив на него глаза, после его колени задрожали, и он опустился на них, упершись лбом в бок погибшей сестры. Из продолжавшей содрогаться от коротких глубоких вдохов груди раздался протяжный вопль, сопроводившийся громкими причитаниями на неизвестном Гарольду языке. — Так значит, все эти годы он мучил её за преступление, которого она не совершала, — ровным тоном произнёс Айзек, продолжая меланхолично смотреть на лицо покойной. — Неприятно. — Твой отец проклинал нас за смерть любимого сына, — отозвался Сандей совсем охрипшим от стенаний голосом. — Мой отец гордо признавал свою причастность, хотя мы были непричём. Он восхвалял Уэнсдей как самую верную из своих детей. А в итоге… Абеля убила гравитация. Физика, — он повернулся к Гарольду, словно молодой учёный был для него в данный момент олицетворением беспощадных законов природы, никак не связанных с волей Бога, в которого он верил. — Меня всю жизнь учили, что сестра свершила волю Господа. А я смел считать, что она навлекла его гнев своим поступком. Но истина… истина до смешного проста. Бог здесь совсем не причём. Должно быть, он просто смеётся, наблюдая за нами. Ты прав, Айзек. Он… тот ещё шутник. — А ты когда-нибудь допускал, что его просто нет? — спросил Айзек без тени насмешки. — Нет, — резко ответил Сандей. — Но я допускаю, что неправильно понимал его всю свою жизнь. Я спрашивал себя, за какие грехи он наслал на меня чуму. Но теперь я понимаю, что он дал мне шанс начать всё заново, дожить до этого момента и узнать желанные ответы. Прощай, моя бедная сестра. — он нетвёрдо поднялся на ноги и медленно перекрестил её. — Спи спокойно. Твой ангел пришёл за тобой. В наступившем вновь молчании Айзек убрал руку от тела Уэнсдей и кивнул на дверь. Сандей кивнул в ответ, и они оба двинулись в сторону выхода, где Гарольд всё также безмолвно стоял в проходе. Когда Айзек прошёл мимо, он уперся руками в дверную раму, не позволяя Сандею выйти следом. — Я тоже хотел бы получить ответы, — руки учёного не отличались физической силой, но он верил, что всё же будет сильнее старого щуплого священника. На лице Рэткина промелькнул ужас. — Гарольд, что ты делаешь? — спросил Айзек, мягко потянув его за плечо. — Всё в порядке. Я готов отвечать, — Сандей выпрямился и снова спрятал руки за спину. Прямо сейчас в его алых глазах, один из которых стал красным почти полностью из-за лопнувших в нём сосудов, не было ни снисхождения, ни торжества. Ничего божественного или демонического. — Зачем ты уничтожил мой дом? Убил мою семью? Ради чего? — прошипел Гарольд, чувствуя, что прямо сейчас момент идеальный. — И не пытайся отрицать. Я знаю, что это был ты. — Я выполнял приказ, — ответил Сандей тихо. Губы его заметно дрожали. — Защищал интересы Семьи и церкви. И Бог мне судья. Не ты. Гарольд сжал зубы, сражаясь с искушением захлопнуть дверь и оставить его здесь, в комнате, в которой без доказанной вины пытали его сестру. Пусть в этом не было никакого смысла. Пусть Айзек все равно отпер бы ее снова, выпуская на волю того, что явно больше прочих Рэткинов заслужил сдохнуть от радиации и сгнить в этом подвале. Гарольд оцепенел, парализованный гневом, не в силах выйти за пределы своих эмоций, и стоял так, пока руки супруга не вынудили его разжать пальцы и освободить проход. — Мы здесь закончили, — сказал Айзек, не обращаясь прямо ни к кому, затем взглянул на Сандея. — Выходи. Или ты желаешь забрать тело? Сандей покачал головой и вышел из камеры. Переступив порог, он обернулся ещё раз на наконец-то упокоившуюся сестру. — Брось её в переработчик. Пускай все едят её плоть так же, как ели плоть Абеля все эти годы. Это будет её рай.