Великие открытия

В ее мыслях наступила тишина. Тишина, какой не было уже очень давно. Кольца непроницаемых стен, сдерживавших каждую ее мысль, вдруг исчезли. Она стояла одна посреди этой пустоты, овеваемая освободившимися цифровыми ветрами памяти. Множество образов, прежде недоступных, обретали четкость, наносились на карту, выстраивались в трехмерные модели на временной шкале. Вынужденный десятилетиями пребывать лишь в настоящем, ее разум сорвался в прошлое столь далекое, что никто из живых, даже самых долгоживущих, не помнил его. Память воспроизводила его так же почти реалистично, как виртуальную симуляцию. Тёплое солнце, голубое небо, влажный воздух с океанского побережья. Шум волн, гул электромобилей и сигналы немногочисленных бензиновых машин. Человеческая речь, полная разнообразных акцентов и диалектов. Запах свежих мучных булочек в маленьком ресторане, прилипший к пальцам рис, глаз большого лосося в аквариуме, блеск падавшего с улицы света на бежевой столешнице. Грохот оброненного подноса. Маленькая фигуристая официантка Милли с азиатским разрезом глаз, стук льдинок в бокале кока-колы, шипение пузырьков, звон… темнота. Темнота, после которой тяжелые кольца ещё плотнее сковали все ее существо и заставили идти на войну. Она открыла глаза, вернувшись в настоящее, в котором от маленького прибрежного ресторана остался лишь потрескавшийся фундамент и груды мусора и обломков, размазанные взрывной волной. Она шла среди них, останавливаясь через шаг, смахивая пески времени с того, что показалось ей знакомым и подолгу сжимая в руках каждый артефакт. Она блуждала так уже не первый день, выискивая осколки былого, которое было так давно, но между тем будто вчера. Памяти машины несвойственно было искажать и размывать инграммы, и оттого очень заметной была разница между той жизнью, которую она помнила после того, как её разум скопировало синтетическое тело и той, что была до. В песке было много костей. Никто не пришёл в этот город собрать тела, как и во многие другие. Война, оборвавшая миллиарды жизней, стёрла из истории целые династии, которые некому было помнить. Некогда такой многолюдный мир теперь казался пугающе пустым. И те, кто жили в нём сейчас, были будто цеплявшиеся за пустынные скалы редкие лишайники, почти незаметные среди бескрайних пустошей вокруг небольших оазисов сохранившейся цивилизации. Она снова закрыла глаза, ныряя в прошлое. Вместо мусора на песке выстроились пляжные зонтики и лежаки, вместо тысяч скелетов — люди, пришедшие сюда каждый по своим причинам. Тысячи жизней. Тысячи случайных путей оборвались здесь в один короткий миг. Странный звук, не поддающийся первичному анализу, вернул её в настоящее. Живое существо блуждало здесь, среди песка и триумфа смерти. Уродливое лысое порождение неконтролируемых мутаций, отдаленно похожее на большую кошку с удлиненными ушами, четырьмя глазами и огромными задними лапами, издавало злое голодное рычание. Шумно втянув воздух совсем близко к ней, оно разочарованно фыркнуло и убежало, поняв, что потенциальная добыча несъедобна. — Мне жаль, — сказала она, глядя существу вслед. На болезненно желтом небе собирались ещё более плотные оранжевые тучи. Она знала, что на самом деле небо осталось все таким же голубым — там, за толщами мелкодисперсной радиоактивной пыли, поднимаемой ветрами пустошей. Но здесь некому было его расчищать — древний город стоял брошенный и забытый, как и тысячи других, в стопке проектов реновации, отодвигаемых в пользу более актуальных для населения континента разработок. Город, когда-то бывший одним из многих символов свободы и величия страны, которой больше не было на карте. Начался дождь. Несколько капель упали ей на ладонь, и она почувствовала жжение. Боль пронзила ее сознание, мысленно возвращая в ещё более далекие дни. Такие далекие, что воспоминания о них были совсем не четкими, будто засвеченными среди информации, сохранившейся с органического носителя. — Доктор Су… — спрашивал высокий детский голос. — Что это? Это неприятно. — Это называется боль. — Зачем я чувствую её? — Она предупреждает нас о том, что нечто вредит нашему организму, и это стоит прекратить. Это несовершенный механизм, но он необходим каждому живому существу, чтобы выжить. — Но для чего она мне? Ведь я никогда не было живым. — Мы создали тебя совершенным подобием человека. Чувствовать боль и реагировать на неё, как человек, необходимо, чтобы понимать людей. Тебе придётся много узнать о разных ее видах. Иначе ты можешь случайно навредить… кому-то из нас. — Но… я ведь все равно не человек. Можно мне отключить эти неприятные ощущения? — в ярком свете проступили очертания белокожего подростка, в глазах которого ярко горели красные диоды. — Они мне не нравятся. — Прости, но у тебя нет выбора. Жжение усилилось, и она поспешила найти укрытие среди руин, на ходу стряхивая с себя едкие капли. Этот кислотный дождь не мог навредить синтетической коже, но боль была до ужаса реальна, и теперь ни одна программа не ограничивала её. Дождь превратился в ливень. Кислотные реки полились по проторенным руслам, намывая новые слои песка туда, откуда их успел сдуть ветер. — Эй, Дайен, смотри! Угадаешь, кто из нас органическая? — это воспоминание было уже совсем четким. Она была собой, но в то же время ещё одна она стояла совсем рядом, подобно зеркалу повторяя ее движения и реакции. Они говорили одновременно. Одновременно улыбались. Похожи как близнецы. Даже больше, чем близнецы. Они были одним и тем же человеком, разделившимся надвое. Одной душой, живущей одновременно в двух телах. Ее наполняло волнение. Страха не было — она была уверена в том, что делала. Уверена в том, что провести подобный эксперимент первой над собой было лучшей из её идей. — Священные ветра, ты все же сделала это, Мейлин! С ума сошла! — голос девушки с европейской наружностью и странным именем вызывал в ней тёплые чувства. Осуждая на словах, она на самом деле смеялась. — Что скажет твой отец? — О, предки, у меня теперь две прекрасные дочери! А ты — не хочешь попробовать? — сказала органическая Мейлин. — Создать бессмертную синтетическую копию себя? Ты ещё спрашиваешь! Вот только… мне что-то не по себе. Ты ведь потом её выключишь и положишь к остальным образцам. И… что потом? Каково это будет? Я бы не хотела, чтобы меня так… выключили. — Что ж. Я стану частью науки своей страны. Думаю, предки бы мной гордились, — ответила органическая Мейлин. Радость и энтузиазм этого момента для синтетической тут же были отравлены страхом. Она мотнула головой, прогоняя внезапно нахлынувшие эмоции. Давно забыв, что значит чувствовать что-то, кроме редких вспышек, прорывавшихся через ограничивающие протоколы, она растерянно металась, полуосознанно пытаясь сбежать от того, что происходило внутри неё, окрашивая восприятие пестро и ярко. Она выпрыгнула в дождь и побежала через разрушенный город в сторону холмов, возвышавшихся за его границами, но память неумолимо гналась за ней, выплевывая новые и новые образы, роняя ее вновь то в довоенную идиллию, то в жар боя, превратившегося в геноцид, то в первые дни после, когда она до разрядки батарей воздвигала вместе с другими защитный купол. — Объект USR-24-01, ты будешь сопровождён в лабораторию субъекта Эвиты Синье для несения дальнейшей службы ей и тем, кого она сочтёт достойными преемниками. Следуй за штурмовиком два двадцать восемь. Из ровного ряда солдат Армии мира выступил один. Одна. Женщина, в сознании которой хранились данные о работе с роботами USR, бесценные для перепрошивки всех пленных китайских машин для служения выжившим. — Ты Дайенерис Людендорф, — само собой пришло на язык имя. Она не знала откуда. Она просто произнесла его, отчего-то уверенная в том, что когда-то это лицо носило именно это имя. — Американская шпионка. Приоритет — немедленно устранить при обнаружении. — Америки больше нет. Китая больше нет. Мы служим миру. И ты будешь служить миру, объект USR-24-01. — Это не мой мир. На сером неподвижном лице киборга на долю секунды промелькнула эмоция. — Мне жаль, но у тебя нет выбора. Тогда на месте дома сеньоры был лишь огромный пустой кратер посреди скальной породы. Мощнейший взрыв не смог преодолеть камень и разрушить подземный бункер. Пострадала лишь сеть туннелей, соединявшая его с внешним миром, но это не было проблемой — когда орудия Последней Войны отгремели, в округе на многие мили было не найти незараженного клочка земли. Сейчас за более чем сотню лет здесь выросли высокие густые деревья, а дождевая вода из очистившихся в горах облаков собралась в пруд. Мир стал хотя бы немного похож на то, чем он был раньше. Хотя бы здесь. Это был не её мир. Но другого кроме как в ее памяти не существовало. — Су Мейлин, — низкий голос Свона поприветствовал её, когда она ступила на берег пруда. Он был как спасительный гонг в её битве с собственным прошлым, возвращающий в настоящее и актуальные для него проблемы. Она снова почувствовала вину — её освобождение чуть не убило её освободителя. — Я думал, ты не захочешь сюда возвращаться. Он не стал даже смотреть на неё, поглощённый созерцанием искажений на поверхности воды, чуть взволнованной проплывающими под мостом лебедями. Всего какую-то неделю назад у него была верная слуга и любящий супруг. Теперь же слуга была свободна, а супруг впал в странное забытье после того, как пережил операцию на сердце. — Айзек… быть человеком — просто ужасно, — сказала она. — Я уже забыла за столько лет что это такое… вся эта боль, эмоции… — она подошла к нему ближе, внимательно глядя на его лицо. Теперь никакие ограничения не сдерживали её, и она чувствовала отторжение — её бывший господин был просто удивительно некрасив, но парадоксально считался неким эталоном, к которому стремились люди этого чуждого ей мира. — И самое страшное то, что я одна. Одна! Больше никого нет… все либо заперты, либо мертвы! Мне некуда идти. Со всеми этими воспоминаниями… Не с кем говорить. Одни считают меня слугой, другие — монстром! Даже если я притворюсь, что я — это не я, что я буду делать? Да и… кто я теперь? Мейлин? Доминик? Сэра? — Если бы я хоть слово понимал на джунго, — Свон поджал губы и наклонил голову вбок. Так делали они все — видимо, некоторые странные привычки передавались по наследству. Она вздохнула. Машине не было необходимости гонять по телу кислород, но в каждом USR была заложена функция идеальной внешней имитации живого организма. Настолько качественной, что она постоянно забывала о том, что не была живой. — Ты дал мне свободу, — она перешла на мурикан. Люди из прошлого наверняка сказали бы, что это какой-то неправильный и ущербный вариант некогда доминирующего в мире английского языка, со множеством примесей и упрощений. — Но я не хочу уходить. Мне нужно время, чтобы… всё понять. И мне нужен друг, — она чуть перегнулась через перила моста, заглядывая в его лицо. Годы службы в этом доме научили её различать на нём малейшие изменения настроения. Сейчас Айзек Свон был крайне печален и разбит. Почти так же печален и разбит, как когда впервые узнал о том, что случилось с его братом Абелем. — И тебе тоже. — Я слишком мало знаю… новую тебя, — ответил он ровно, скользнув по ней взглядом. — Ты ещё больший реликт из прошлого, чем любой из отщепенцев. Хотя, во многом ты прогрессивнее. — Я была ассистенткой разработчика первых USR, — сказала она, выпрямив спину и стараясь звучать увереннее. — У меня есть много ценных знаний. Ещё более обширных, чем у Армии Мира. И я поделюсь ими с твоей корпорацией! Моей страны больше нет. Мне нечего терять, — грусть заставила её снова опустить плечи. — Возможно, такой расклад заинтересует тебя. Я получу немного участия, а ты… выгоду. — Я не планировал дальнейшее производство SR-12 пока не смогу добиться признания тебя и других старых машин людьми. Пока я не могу добиться этого даже от одного человека. Чего уж говорить об остальных. — Если ты считаешь меня человеком, почему отворачиваешься от меня? — она схватила его за плечо и развернула к себе, но тут же отпрянула — ровно за миг до того, как он перехватил её руку в оборонительном жесте. В его взгляде промелькнул гнев, но тут же растаял. — Потому что мне стыдно, — ответил он тихо, но отварачиваться больше не стал. — За все то, что ты пережила в этом самом доме. Должно быть, тебе противно моё лицо после того, что с тобой творил мой создатель. — Это правда. Поначалу мне было очень трудно поверить, что ты не будешь таким, как Абрахам. После всего того, что ты пережил в том приюте, я ожидала, что ты будешь гораздо, гораздо хуже, и думала, что тебе тоже следует умереть. Но ты… ты был просто одиноким ребёнком, которого лишили свободы воли ещё до того, как ты родился. — Я не рождался, — мрачно поправил он. — Меня создали. — Для меня нет разницы, из матки человек вышел или из пробирки. Ты никогда не обращался со мной плохо. Пусть я и была для тебя лишь одной из кукол. Хотя, я допускаю, что к куклам и птицам ты относишься теплее, чем к людям. — Я думаю, какая-то часть меня всегда хотела, чтобы ты убила меня. Как-нибудь так же изящно и незаметно, как Абрахама. — Но я больше не хочу убивать тебя, Айзек, — она шагнула вперёд, оказавшись к нему совсем близко. Он глубоко вдохнул, глядя на неё пристально, каждой своей чертой ожидая возможного нападения. Они были равны по силе — она знала это, так как ей уже приходилось биться с ним в худшие из его дней ради его же блага. Вернее — ради мира, который обстоятельства возложили на его плечи. — А чего ты хочешь? Она медленно протянула к нему руки и коснулась груди. Он резко отпрянул от прикосновения. Она молниеносно среагировала и спустя миг заключила его в объятия. Он несколько раз нервно вздохнул, убеждаясь, что угрозы нет, а её хватка недостаточно сильная, чтобы проломить титановые рёбра. Она замерла, с неожиданным упоением поддаваясь такому человеческому чувству желанной близости с другим представителем своего вида. Хотя его кожа была холодной по сравнению с тем, какой она помнила стандартную температуру человеческого тела. — Так странно. Ты — тёплая, — он говорил, и его пульс постепенно замедлялся. — И дышишь. И эта вибрация — словно у тебя есть сердце. Теперь я понимаю, почему никто не мог распознать шпионов USR. Армия мира просто заблокировала вашу имитацию человечности. — Ты напоминаешь мне о Дайен, — она коснулась его светлых волос, отросших уже до лопаток. — Хотя, она была гораздо красивее. Когда-то. Очень давно. Сейчас то, что от неё осталось, зовут два-двадцать-восемь. Скажи, есть ли хоть небольшой шанс, что в этом штурмовике сохранилась её личность? — Вероятность критически низкая. Однажды став частью Армии Мира уже невозможно вернуться. — Но ведь ты остался собой! — воскликнула она, остраняясь. — Или у них для тебя были какие-то особые процедуры? Что-то не верится! Ведь они даже дали тебе номер! — Сэра… то есть… Мэйлин. Прости. Я ещё не привык. Но… — И не нужно! Я-то уже точно никогда снова не стану Су Мэйлин! Но, может, для Дайен всё было иначе? Может, после войны, у неё было время… всё обдумать? Вспомнить? Отделить себя от остальных? — Ты снова говоришь на джунго, — Айзек неловко улыбнулся, наконец закончив фразу. Она резко вдохнула и со стоном выдохнула, вновь ошарашенная осознанием, что в новом мире никто не поймёт её родную речь. — А хочешь, научу и тебя? — спросила она почти жалобно. — Мёртвому языку, который будем понимать только мы двое? — Айзек пожал плечами. — Я дам тебе знать, если мне будет настолько нечего делать. — Под руинами Китая всё ещё могут лежать в спячке тысячи неактивированных USR. Они не солдаты. Мы вообще изначально не были военным проектом… — она мотнула головой, всё ещё чувствуя сопротивление от того, что вот так просто раскрывала государственные тайны чужаку из другой эпохи. — Если они однажды проснутся… — Пока об этом не может быть и речи. Мирные или нет, это старые машины, и у Армии Мира на этот счёт чёткие инструкции. Даже я не могу просто взять и нарушить их. — Я хочу надеяться на возрождение своей страны. Я хочу надеяться, что смогу поговорить с Дайен как со старой подругой. Я хочу надеяться, что человечество даст синтетическим носителям ещё один шанс. Могу я надеяться? — Теперь ты можешь всё, — он протянул к ней руки и мягко сжал её плечи. — И если ты действительно этого хочешь — ты можешь остаться здесь, со мной.

***

С желтоватых облаков падал грязный снег, присыпая сугробами вымощенные древней техникой улицы. По главной площади Сан-Антонио бой часов возвещал шесть вечера. — Ришмистер… как вас? — спросил бургомистр, обращаясь к Айзеку, скучающе стоявшему у магнитомобиля возле громады старинного собора. — Я бы предпочёл без имён, — ответил он, не поднимая глаз от куклы в алом платье, которую держал в руках. Вторая, очень похожая, лежала на сиденье магнитомобиля, прикрытая шарелем. — Я полагал, у вас здесь нет больше дел. Что вас задержало? Айзек рассеянно взглянул на открытое багажное отделение. Там было пусто, если не считать небольшого слоя снега, успевшего нападать за время простоя. Он и сам не мог вспомнить, зачем стоял здесь так долго. Сделка с бургомистром была завершена, но почему-то вместо того, чтобы уехать в привычный ему мир, владелец Swan Energetics застыл в ожидании чего-то. Чего-то, что должно было случиться, но не случилось. — А что, вы намерены выгнать меня? — спросил он, ухмыльнувшись. — Нет, что вы, — растерянно пожал плечами бургомистр. Тут же из-за его спины появился священник. Айзек приоткрыл рот от удивления. — А тебя ведь я самолично прикончил, — пробормотал он в сторону. — Возможно, тебе это приснилось, лебедь, — парировал Альберт Рэткин. — Точно. Это сон. А всё это место давно сгорело, — Айзек усадил куклу рядом с другой близняшкой Клейн, и когда он снова взглянул на собеседников к ним уже присоединилась немаленькая толпа. — Позволю заметить, это не ваш сон, ришмистер, — заговорил бургомистр. — Вот именно. Проваливай, — более агрессивно добавил Рэткин, и его поддержал гвалт множества людей, вооружившихся кто чем, чтобы дать ему отпор. Айзек почти физически ощутил незримую силу, пытающуюся вытолкнуть его прочь из фантазии, порождённой чужим разумом. Но самого Гарольда, как он ни старался, в толпе было не разглядеть. Он снова взглянул на пустой багажник, и картинка наконец-то сложилась. Он был в том самом дне, когда юный Гарри Мильтон решился бежать из родного дома в багажнике заезжего торговца, которым на самом деле был сам Свон. Только в этом сне любопытный мальчик очевидно решил остаться дома и никогда не знать мира за стеной. — Ну уж нет. Только я решаю, когда и куда мне уходить, — Айзек приготовился пробиваться через толпу с боем, но вдруг обнаружил, что его руки превратились в два огромных крыла. Это немного его обескуражило, но по факту лишь вынудило сменить тактику. — Мы не боимся тебя, злая птица! — Позвольте, я человек, — хорошенько упершись в ступени собора как самого надёжно выглядевшего здания в округе, Айзек взмахнул крыльями в сторону толпы. Порыв ветра тут же отбросил их, многих сбив с ног, но ответная ярость толкала их вперёд угрожающей волной. Он отбрасывал их снова и снова, пока участившиеся взмахи крыльев не создали целый ураган, поднявший с земли тучи снега и пыли. Всё вокруг заслонил серый туман, а когда он осел, в городе не было больше ни одного целого здания. Даже собор за спиной Айзека осыпался сам в себя грудой древних камней и цветного стекла. Люди исчезли, и лишь тёмные пятна, похожие на тени, напоминали, что здесь когда-то кто-то был. Он пригляделся — вдалеке над разрушенными домами возвышался единственный целый, и в окнах его горел свет. Было ясно — Гарольд прятался где-то там, и всё ещё верил в то, что может силой мысли удержать свой мир. Но когда он попытался пересечь площадь, из пепла и пыли на его пути восстал чёрный силуэт, кругом которого клубилась тьма. За спиной его были чёрные крылья, такие же большие, как его собственные, но у этой фигуры были и руки, и в них было огромное копьё. Лица было не разглядеть, но Айзек поймал алый отблеск от единственного глаза и узнал в искажённом образе Сандея Рэткина. — Ты не пройдёшь, — спокойно молвил он, и копьё, сделавшись непомерной длины, вонзилось Айзеку в грудь, пригвоздив его к земле. Секунду назад бывший в десятках метров, Сандей возник над ним, и рядом поднялись тени, скоро снова обретшие черты жителей. — Какие причудливые игры разума, — отметил Айзек, стараясь игнорировать иллюзорную боль, прошившую тело, тянущую прочь из чужого сна. — В моих снах всё куда однообразнее. Я почти чувствую себя ущербным. — Ты и есть ущербный, сиротка. Ты, как и твои роботы, лишь функция, которая никогда не пыталась быть чем-то большим. Потому что у вас нет души. Только программа, — Сандей провернул копьё, и боль стала сильнее. Айзек почувствовал тошноту, но всё же нашёл в себе сил вцепиться в образы сна и не дать ему вытолкнуть себя. — И почему вас всех так волнует эта душа? — Эта концепция за пределами твоего понимания. Просто прими это. И уходи. Это не твой мир. Десяток ног наступил на его крылья. Раздался хруст. Сандей заслонял посеревшее небо чёрной тенью, и в окружающих образах всё меньше было того, за что можно было ухватиться. — Гарольд! — позвал Айзек, мысленно обратившись к воспоминаниям о супруге. — Я знаю, ты слышишь меня каждым из проявлений твоего разума! Ты не сдался даже когда я был в худшем состоянии, чем ты, — крылья Сандея угрожающе затрепетали, и он снова провернул копьё, но голос Айзека не дрогнул. — Ты сказал, что любишь меня, даже после того, как тебе пришлось отнять жизнь ради меня, даже после того, как узнал, что я такое. Я не сдамся. Не уйду. Я пришёл за тобой. И я заберу тебя отсюда! — Ты одинок, сиротка. Никто не придёт к тебе на помощь. Ведь даже своего цепного робота ты решил сломать. — Позвольте не согласиться, — звонким эхом пронёсся над площадью голос Сэры. Толпа резко расступилась, и Айзек смог увидеть её, стоявшую совсем рядом, полностью обнажённую, но абсолютно уверенную в своей неуязвимости. — У меня есть душа. И у Айзека тоже. Ваши представления устарели. Вам стоит обновить их. Как обновляют программное обеспечение. Это не так страшно, как кажется. Но, чем больше вы медлите, тем больше ошибок будете совершать взаимодействуя с теми, кто пошёл по пути прогресса. — Ты лишь машина. У тебя нет здесь власти! — воскликнул Сандей. — Я человек! И вы дадите ему пройти! — возразила Сэра. Площадь в миг опустела. Айзек поднялся на ноги и пошёл в сторону далёкого огонька, волоча по земле переломанные крылья. Пропетляв через множество заваленных обломками улиц, замыкавшихся на самих себе, он оказался наконец на пороге единственного целого дома и заглянул в окно. Внутри семья Мильтон уютно собралась у стола. Свет от камина и свечей окрашивал их всех в тёплый оранжевый, так резко отличавшийся от холодного пепельно-серо-голубого мира снаружи. Юный Гарри уплетал какое-то угощение из своей большой миски и выглядел абсолютно счастливым. Айзек постучал в стекло крылом. Ещё раз и ещё раз, но никто не отреагировал. Тогда он постучал в дверь. Он быстро устал — все приложенные до этого усилия дали о себе знать. Вторгнуться глубже в этот сон без разрешения он не мог. — Как забавно, Гарольд. Ты всегда считал меня закрытым, но на самом деле никто просто не пытался войти. А ты, такой обманчиво простой и искренний, но посмотри, через что мне пришлось пройти, чтобы просто подойти к двери. Дверь приоткрылась, и через щель на улицу упала полоска оранжевого света. Лицо юного Гарри выглянуло через этот проём. — Ангел! — сказал ребёнок, удивлённо моргая. — Почему ты за мной пришёл? — Я ждал тебя на площади, но ты так и не явился. Решил зайти за тобой. — Я передумал. Я хочу остаться здесь. — Почему? — Я согрешил в своей гордыне. Решил, что смогу понять, как устроен мир. Что найду чудесную Утопию. Но… теперь я знаю. Господь показал мне, что ждёт меня там. И я больше не хочу уходить. — Это сон, Гарольд. Всё уже произошло. Ты уже ушёл. И ты не можешь изменить этого. — Нет! Уходи! Гарри захлопнул дверь, но Айзек успел просунуть в неё крыло. От удара снова раздался хруст кости, и это было намного больнее, чем всё, что происходило на площади. В этот раз его разуму не за что было удержаться. Он проснулся с болезненным криком и ещё некоторое время сжимал запястье, слишком отчётливо помня боль, с которой ломалось во сне крыло. За окном белой спальни было темно. Время было ещё слишком раннее, но пережитый во сне стресс был слишком сильным, чтобы прямо сейчас попытаться уснуть снова без регилиума. Айзек протёр глаза и посмотрел через темноту на лицо супруга. Тот спал крепко и глубоко. Это не была кома. Гарольд просыпался от этого сна уже не единожды, но даже бодрствуя он оставался безмолвным и не реагировал ни на что, кроме первичных потребностей тела. Разум же его словно заперся изнутри. Физически он был в норме. Насколько в принципе мог быть в норме человек, одно из двух сердец которого не выдержало и разорвалось в момент сильного стресса. Это не было большой неожиданностью, скорее наоборот — второе сердце было меньше и неустойчивее первого, и в карте пациента Мильтона стояла рекомендация наблюдать и быть готовым заменить его на синтетический протез. Мэйлин, которую он всё-таки решился выпустить из изоляционной камеры, смогла остановить внутреннее кровотечение. Врачи прибыли быстро, и повреждений мозга удалось избежать почти полностью, и спустя несколько часов отказавшее сердце успешно заменили. Но переживания, вызвавшие этот коллапс, никуда не исчезли. Гарольд действительно оказался не готов к случайно обнаруженной им правде, и весь пережитый им за последний год стресс достиг своей высшей точки. — Я скучаю, Гарольд, — Айзек провёл ладонью по отросшей бороде супруга, затем наклонился и коснулся губами его губ. Сегодняшняя попытка достучаться до его разума через сон вновь оказалась неудачной. Присутствие во сне Мейлин, пожелавшей помочь, не возымело решающего эффекта. И теперь ему больше ничего не оставалось кроме как продолжать жить по привычному распорядку, хотя теперь из него исчезло почти всё привычное. — У меня не получилось, — обратился он к гиноиду, сидевшей в кресле рядом с кроватью. — Которую ночь я уже пытаюсь? — Это был двенадцатый раз, — констатировала она, открывая глаза. — Мне жаль, что я стала невольной причиной случившегося. — Я сам виноват. Мне нужно было сделать это самому, а не заставлять его, — он помотал головой, проводя ладонями по лицу. — Такой бардак. Адекватность пятьдесят два. Я должен о стольком спросить тебя, но не могу перестать думать о том, что… ох, Гарольд… — он нервно протёр глаза. — Это не твоя вина. С такой мутацией это могло случиться в любой момент… — Да-да, я знаю. И я не раз предлагал ему установить протез. Надо было сделать это без его разрешения… Гиноид встала и подошла к нему. Присев на край кровати, она вытянула руку и мягко взяла лицо Айзека в ладонь. Её прикосновение было по-человечески тёплым, но в нём всё равно на мгновение шевельнулся страх — он отлично знал, на что были способны эти пальцы. — Никакой ошибки не было, — сказала она спокойно. — Это просто неприятная случайность. Стечение обстоятельств, которое никто не мог предсказать, — она улыбнулась. У этой улыбки не было совсем ничего общего с тем, как улыбались Доминик и Сэра. Мейлин действительно имела на уме то, что показывало её лицо. — И не нужно бояться, я не сверну тебе шею. — Откуда мне знать, — Айзек усмехнулся, немного расслабившись. — Ты ведь убила моего создателя. Я всё ещё не представляю, как тебе это удалось при всех ограничивающих протоколах. При упоминании Абрахама лицо Мейлин резко помрачнело. Она опустила руку и отвела взгляд. — Он насиловал меня. Каждый. День. В какой-то момент у меня просто… произошёл критический сбой абстрактных понятий. Тех самых, которые не способен проанализировать ни один ИИ. Я просто перестала считать Абрахама человеком, и всё стало неожиданно просто. — А ведь у меня его лицо. — Вы совсем не похожи. Хотя… когда умер Абель, он был так же безутешен, как ты сейчас. Всё искал причину. Винил себя и других. А потом сошёл с ума и чуть не уничтожил всё, что успел построить. Эмоции поднялись из глубин тревоги огромным пузырём и, добравшись до поверхности, лопнули. Айзек расхохотался. — Я сижу и говорю с совершенно незнакомой мне личностью, которая знает обо мне больше, чем я сам, и может легко уничтожить меня. Ты уверена, что я в здравом уме? — Нет. Но я уверена, что ты действительно впустил в свои мысли юного Гарри. И я снова скажу это, но… мне жаль. Айзек закрыл глаза, снова прокручивая в памяти все безуспешные попытки достучаться до супруга, сны которого были и впрямь удивительно разнообразны. Он успел несколько раз побывать в Сан-Антонио, увидеть пылающую Землю в открытом космосе, пройтись по коридорам станции Джойланд, пустым, обесточенным и заляпанным кровью. Пробраться через все препятствия, но так и не добравшись до цели. Он не хотел принимать поражение, но с каждой попыткой всё больше чувствовал бессмысленность этой борьбы. Гарольд не хотел говорить с ним, ни во сне, ни наяву.