Великие открытия

Гарольд проснулся на холодной и жёсткой металлической койке. Даже не открывая глаз, он ощущал монотонную вибрацию, проходившую через неё и передававшуюся всему его телу. Определённо, он был не на твёрдой земле. Он тут же вскочил на ноги и осмотрелся. Помещение, в котором он находился, было тёмным, ржавым, и совсем тесным — едва ли пяток квадратных метров, и напоминало скорее тюремную камеру, нежели спальню. Единственным источником света была оранжевая аварийная лампа на потолке. Он снова сел и некоторое время сидел на кровати, ожидая, что кто-то войдёт и сообщит ему, где он, но этого не произошло. В этот раз реальность очередного сна не стала объяснять ему правила, и он даже начал сомневаться, был ли это сон, хотя это и не было похоже ни на один из образов знакомой ему реальности. Подняв перед собой руки, он ожидал, что они будут искажёнными, но в этот раз то действительно были его руки. Он сам был одет в тёмную робу из грубой ткани, а когда снова решил встать, то почувствовал, как что-то металлическое впилось в его бёдра. Он приподнял подол и увидел закреплённую вокруг них конструкцию, прицепленную замком к поясу над подвздошными костями, единственным назначением которой, похоже, было причинение боли. Попытка снять её лишь усугубила противное саднящее чувство — похоже, для её безопасного устранения нужен был ключ. — Что за чёрт, — он выругался и толкнул единственную дверь. Та поддалась с натужным скрипом. Как оказалось, обуви у него тоже не было, и спустя несколько десятков шагов это обстоятельство дало о себе знать ещё одной болью. Холодные металлические полы местных коридоров были далеко не самыми ровными и чистыми, а местами и вовсе представляли из себя колючие ржавые решётки, об которые он скоро исцарапал стопы. Наконец, узкий коридор вывел его в более широкий с высоким потолком. По одну сторону его были большие окна из очень толстого многослойного стекла. Гарольд подбежал к одному из них и остолбенел. За окном был космос. Яркий и незнакомый. Совсем не похожий на чёрную пустоту, которую учёный видел, находясь на Джойланд, он раскинулся перед ним ярко-розовой туманностью удивительной формы, и на её фоне виднелся целый флот вытянутых космических кораблей, ощетинившихся острыми шпилями, плывущих через пространство на тонких солнечных парусах. — О, Господи, — воскликнул он, отпрянув от окна к противоположной стене, и несколько раз моргнул. — Мне это всё снится. Снится ведь? — Он ущипнул себя за руку, потом ударил по шипастым цепям на бёдрах, но боль нисколько не повлияла на происходящее. — Нет-нет. Проснись. Проснись! — очередной удар пробил кожу до крови, и та выступила тёмным влажным пятном сквозь ткань. Пара фигур в таких же рясах с надвинутыми на лицо капюшонами прошла мимо. Одна из них чуть задержалась, взглянув на застывшего перед окном учёного, но тут же догнала вторую. — Эй… эй! Может вы объясните мне! — Гарольд побежал следом. Догнав одного из них, он тронул его за плечо. — Прошу, скажите! Что это за место? Фигура обернулась и что-то ответила на незнакомом языке. Затем что-то спросила у второй. Вторая махнула рукой и что-то ей пояснила, после чего они двинулись дальше, не обращая на него внимания. — О, Боже… — он схватился за повреждённую ногу и прихрамывая засеменил по коридору. По пути ему попались ещё несколько человек разного роста и возраста, все как один одетые в монашеские одеяния, но ни один из них, похоже, не понимал его язык. И так было, пока он не наткнулся возле одного из окон на знакомое лицо. Точнее, он узнал её по рукам. — О, коллега Мильтон! Ваш черёд был проснуться теперь, — поприветствовала его доктор Ульянова. — Позвольте проводить вас в лабораторию. — Прости, не помню твоего имени, но… где мы? И почему… почему… — О, вы не помнить. Долго спать под райгелиум может нарушать память. Вы лететь с нами на «Чистилище». Скоро тысячу лет. — Но ведь… ты осталась на Марсе. С Иовеску и остальными… — Сильно нарушать память, — учёная сочувственно покачала головой. — Вериги уже неделю. Боль не помогать разум. — Так я сам их надел? И сам… пришёл сюда? И… — Его Преосвященство лучше ответит, — она развела в стороны нижнюю пару рук. — Я плохо понимать. Он много знать. Он ваш друг. — Его Преосвященство… Сандей? Он тоже здесь? Нет, это точно сон… — Беда-беда. Просыпаться уже много раз, говорить одно и то же. Коллега Мильтон нужно лучше питаться. — Избавь меня от этого. Как я оказался в космосе на корабле Синкретии? И… откуда у неё вообще корабли? — Перестроить подлодки. Вдохновиться классика. Весь корабль — один большой храм. Один большой дом, хранимый Господом. — Один большой храм… — Гарольд поёжился. Теперь мрачная давящая обстановка корабля приобрела совсем иной смысл. Скромная тесная комната была не тюремной камерой, а монашеской кельей, и в подобных здесь видимо жили все. Хотя, он не был уверен, что видел разницу между этими понятиями — и о тюрьмах, и о монастырях он знал лишь по книгам. — Чёрт. Он ведь тут главный, верно? — Его покои за часовней у самого носа корабля. Записаться на приём можно по телефону… — Ещё чего я буду к нему записываться. — Коллега Мильтон, это не уважительно! — почти жалобно возразила Ульянова. — А я и не уважаю здесь никого! — огрызнулся Гарольд и устремился дальше по длинной прогулочной палубе космического собора. Несколько раз по пути он натыкался на большую схему этажа, услужливо вываренную на стенах среди вытравленных в металле барельефов с незнакомыми сюжетами. Он шёл в верном направлении. Большая носовая секция очевидно была его целью. Когда он дошёл до места назначения, он оказался перед массивными металлическими воротами, способными на вид выдержать взрыв немалой силы. К удаче Гарольда, в нижней части ворот была небольшая дверь, и она была открыта. Внутри было широкое помещение с высоким потолком, в центре которого был большой иллюминатор, раскрашенный под витраж. На каменном полу были разложены расшитые золотыми нитями ковры и подушки для прихожан, над которыми под стилизованной под мифические тернии гирляндой свисавших с потолка символов располагалась кафедра. Это одновременно напоминало Гарольду церковь, которую он посещал в Сан-Антонио, но притом было и немало существенных различий. В том числе в этом храме не было ни одного изображения святых — Синкретия раз и навсегда искоренила среди своих последователей эту часть христианского культа. В тишине Гарольд слышал дыхание и шёпот нескольких молящихся, вставших коленами на подушки и уткнувшихся лицами практически в пол, отчего в своих одинаковых рясах они были похожи на чёрные камни. Прогнав неприятное чувство вторжения в чужое пространство, он прошёл мимо кафедры к стрельчатой аркаде, за которой разглядел ещё одну маленькую дверь. Когда он только приблизился к ней, он тут же услышал музыку. Печальные струнные переливы, которым подпевал высокий заунывный голос. Он аккуратно толкнул дверь и прислушался, медленным шагом пробираясь внутрь. За дверью висела плотная алая драпировка, скрывавшая кабинет первосвященника от случайно заглянувших. Гарольд одёрнул её, и увидел Сандея Рэткина, сидевшего на красивом кованом стуле и играющего на струнном инструменте столь большом, что стоя на полу он почти доставал Гарольду до груди. — Ушли оковы жизни земной, не связан мир бренный больше со мной, ни голод, ни жажда, только сон, больше нет боли, вечный покой лишь мой… — он пел, на удивление неплохо попадая в ноты, но у Гарольда внутри всё равно всё скрутило от отвращения. — Ты! Поганая крыса! Какого чёрта! — он подошёл почти вплотную, когда Сандей наконец заметил его и отставил инструмент. Он выглядел в полном соответствии тому, что Гарольд ожидал увидеть — сутана с оторочкой цвета тёмной ржавчины, измятое морщинами лицо, наполовину скрытое маской, хитро глядящий из-под белой чёлки вечно прищуренный кроваво-красный глаз. — Гарольд! — приторно протянул он и половинка его губ изобразила самую широкую улыбку, на которую была физически способна. — Ты пришёл ко мне! — Ты назвал меня полным именем? — Гарольд нахмурился. Что-то было не так. Неправильно. Также как и присутствие Ульяновой здесь, облик Рэткина не укладывался в картину мира, который он помнил из мутных обрывков прошлого. Он словно бы вышел из его худших кошмаров, которые Гарольд к несчастью помнил намного лучше, чем реальность. — Тебя это смущает? — Да, чёрт возьми. Только Айзек меня так называл! Так какого чёрта? — Конкретизируй свой вопрос, дитя, — он сложил руки в замок и укоризненно отвернулся. — И без сквернословия. Мы всё-таки в храме. — Это не моя вера. Как я сюда попал? — Тебе некуда было больше идти. И ты пришёл к нам. И хоть ты отрицаешь истинную веру, я великодушно приютил тебя. — Что значит… некуда идти? У меня был дом! — тяжело дыша выкрикивал Гарольд. В мутной памяти восставали образы особняка Свона. Много белого света, льющегося в окна. И лицо супруга, печальное и чем-то обеспокоенное. — Была семья! И я сейчас даже не про те дом и семью, которые ты уничтожил! Где Айзек? — он бросил взгляд на большой иллюминатор, впускавший в мрачный кабинет яркий свет звёзд из туманности, и снова вспомнил о том, что они были очень далеко от Земли. И очень далеко в будущем. — Почему… как… я не понимаю! Как такое могло произойти? Сандей поднялся со стула и обошёл его сбоку так, чтобы видеть единственным глазом. — Сиротка заставил тебя сделать что-то столь гнусное, что у тебя сердце не выдержало. Буквально разорвалось на части. Видит Бог, тебе нужен был знак, чтобы понять, как ужасно ты заблудился, — половинка губ его снова поднялась в улыбке, и он до отвратительного самодовольно прищурился. — Бедный-бедный Гарри. Но ты вернулся, и вот мы здесь. Ад, который ты нёс в своей… душе, остался в прошлом, — он прильнул к нему, приобняв за плечо, и широким жестом указал на космос за окном. — А в будущем нас ждёт земля обетованная. — Почему я должен тебе верить? — У тебя теперь только одно сердце. И один кибернетический протез, — он провёл пальцем по правой стороне груди Гарольда. — Очень хороший и надёжный. — Что-то… гнусное? — переспросил Гарольд скорее сам себя, напрягая память, всё ещё мутную после долгого сна. «Вы освободили мою душу!» — прозвучал в его мыслях женский голос, от которого однако его тут же прошиб пот, и туман памяти сделался почти непроглядным. Он запустил руку под ворот рясы и нащупал на груди длинный рубец. Было похоже, что Рэткин говорил правду. — А что это было? И… что было потом? Что стало с Айзеком? — Души страдания источили тело неумолимо каплями воды. По камню трещина прошла от головы. Атлант упал, и с ним упало небо, — патетично продекламировал Сандей. — Если я потеряю тебя, ущерб будет куда больше, чем просто несколько миллионов потерянных корпорацией эси, — будто эхо продолжил в памяти голос Свона. — Да иди ты к чёрту со своими метафорами! — Гарри, мы в сотнях световых лет от Земли. Сейчас это всё лишь история, которую помним только я и ты. А когда мы умрём, о том далёком прошлом смогут поведать только метафоры. Истина растворится в почве искусства. — Нет, я не верю, — он вывернулся из кольца рук Сандея и отшатнулся. — Это не может быть на самом деле. Это сон! — Это не сон, Гарри. Но ты можешь считать его таковым, если так тебе спокойнее. В конце концов, ты уже потерял одно сердце. А я бы предпочёл иметь тебя живым. У нас осталось не так много учёных. Верю, твои знания могут сделать жизнь моей паствы намного интереснее. — Но постой. Ведь ты… Ты ведь прошёл курс аугментации. Зачем ты носишь маску? Врёшь своей пастве, что ты всё ещё сырой? И никак не освквернял своё богом данное тело? — Негоже обвинять человека моего сана столь голословно. Но тебе я прощу больше, чем многим на этом корабле. — Вот как? А простишь ли ты это? — Гарольд схватился за кожаную маску, пришитую к лицу Рэткина, сжал её и что было сил дёрнул на себя. Крепкий шов не поддался на первую попытку, но в молодом учёном было достаточно злости, чтобы дёргать снова и снова. Сандей мерзко вскрикнул и попытался отстранить его, но в руках старого священника было слишком мало сил. Наконец, нитка поддалась, и маска оторвалась от лица вместе с несколькими кусками кожи. Рэткин сжал зубы, продолжая стонать, и зажал половину лица ладонью. Но Гарольд успел за короткий миг разглядеть — под маской была жуткая истончённая рубцовая ткань, обтягивающая кость, и тёмный провал глазницы. Все изменения, которые он помнил, остались словно в другой реальности, но прямо сейчас этот облик намного лучше вязался с окружением. Достаточно, чтобы не задавать больше вопросов, ведь как справедливо отметила Ульянова — его память действительно была в беспорядке. — Опять… Ох, Г… Господи, дай мне терпения, — прошипел Сандей, продолжая пристально глядеть единственным глазом на собеседника. В лице его не было ни злости, ни торжества — лишь боль. Гарольд сделал несколько шагов назад, почувствовав запах крови, обильно стекавшей по разодранному лицу Рэткина. Это точно не было сном, отчего он одновременно ощущал ужас и радость. Ужас от того, что всё, что он знал и любил, похоже безвозвратно исчезло. Радость от того, что наконец-то смог причинить реальную боль тому, кто был повинен в его потерях. — Что ж, ты удовлетворил своё научное любопытство? — спросил Сандей неожиданно спокойно, отнял руку от лица и попробовал языком стекавшую кровь, после чего размазал её пальцем на манер помады. — О нет. Это лишь малая часть того, что я хотел бы сделать с тобой. Но боюсь то, что удовлетворило бы меня, просто физически невозможно. Я ведь не могу убить тебя больше одного раза. Да и смерть для тебя — слишком милосердно. С другой стороны, если я хорошенько изобью тебя, меня ведь вышвырнут с корабля? — А ты попробуй. — Зачем ты дразнишь меня, уродец? — Хочу увидеть твои настоящие чувства. Давай же. Яви свой гнев, — Сандей принимающе развёл руки в стороны. — Через боль я стану только чище! — Пошёл ты, — Гарольд набрал в рот побольше слюны и плюнул ему в лицо, угодив ровно в пустую глазницу. Сандей на это лишь усмехнулся. — У нас с тобой всё время мира, Гарри. Раздался звук винтажного телефонного звонка. Сандей попрощался с Гарольдом благославляющим жестом и отошёл к своему компьютеру. Оттуда заговорили на незнакомом языке, и первосвященник отвечал на нём же, жестом показывая на лицо и усмехаясь. Среди прочего в его речи промелькнуло чёткое упоминание его фамилии — выглядело так, словно Рэткин делился рассказом о случившемся как очередной будничной байкой. Гарольд выбежал из кабинета и так бежал, пока снова не оказался на променаде под светом звёзд. Он бросился с кулаками на толстое стекло. Решив не доставлять Рэткину больше удовольствия своими эмоциями, он выплеснул их на прекрасный космический вид, и бил, пока собственные суставы не заныли от усилий. Утомившись, он спустился по стене на пол и закрыл глаза, продолжая слышать звуки проходящих мимо шагов и гудение вибрации двигателя, толкавшего корабль вперёд к неведомой высшей цели. Саднящие ступни и бёдра услужливо напоминали, что это был не сон. Он тяжело вздохнул и вдруг почувствовал почти неуловимый запах. Знакомый запах, от которого в мрачную действительность словно упал луч света. Он принюхался, чтобы убедиться, что ему не показалось — в воздухе действительно чувствовался слабый аромат ванили, почти незаметный среди затхлости, пыли и металла. Быстро поднявшись на ноги, Гарольд крутанулся на месте, пытаясь определить направление. Двинувшись по коридору, он продолжал жадно вдыхать. Запах усилился, и тогда он почти побежал, игнорируя боль, пылающую в его изодранных ногах, врезаясь в возникающие на его пути фигуры, обдававшие его возмущёнными возгласами. Вдруг запах резко исчез. Гарольд чуть не споткнулся, развернувшись и тщетно пытаясь найти след. Но он растворился, будто его и не было. Вокруг снова были лишь затхлость, пыль и металл. И немного сырости. — Айзек… — позвал Гарольд, хотя некому было отозваться. Возможно, запах ему и вовсе померещился. Однако он верил, что Айзек был реален. Где-то очень далеко. И очень давно. — Господи, что я наделал… — воскликнул он. И тут же переполнился болью, осознав, что на этом корабле точно некому было напомнить ему, что бога нет.

***

Дни шли. Гарольд засыпал в пустой безликой каюте и в ней же просыпался, просмотрев десяток коротких ярких снов, из которых проснувшись он помнил только свет, пламя и белые крылья. Бодрствуя, он просто болтался по кораблю, часами залипая на космический вид, после чего наконец согласился последовать за Ульяновой в исследовательский отсек «Чистилища». Обстановка там была столь же мрачной, как и на остальном корабле, но по крайней мере там учёный мог занять мысли чем-то, кроме попыток понять, как так вышло, что он оказался здесь. Хотя, несмотря на угнетающий архаичный вид, здесь было достаточно продвинутых технологий и даже имелось в наличии несколько синтезаторов материи без ограничений на использование — как оказалось, в космосе источников энергии было предостаточно, а материи с Земли они забрали с лихвой, пользуясь преимуществами антигравитония. У Гарольда не было конкретного задания, поэтому он закопался в формулы местной пищи и по памяти добавил в синтезатор несколько вкусов — никто против этого не возражал, хотя пассажиры и предпочитали питаться тем, что выращивали в отделе гидропоники и большом аквариуме, находившемся где-то в двигательном отсеке. В их числе был и привкус ванили — тот самый, из-за которого когда-то Айзек Свон познакомился с ним в подвале Санданса. — Что же… что же такого гнусного ты сделал, что я решился… на это… — в который раз спрашивал он сам себя, пробуя получившуюся протеиновую смесь, для которой он даже создал отдельную модель стаканчика похожей на разноцветные образцы из его альма матер. От приторного вкуса ванили почти свело зубы, но он продолжал глотать её с извращённым удовольствием. — Очень вкусно, — сказала Ульянова, тоже попробовав коктейль. Количество рук позволяло ей пить его не отвлекаясь от набора текста на большом монохромном экране. — Райский напиток! Я думать, ваниль только аромат для свечей и есть нельзя. — О. Ты бы удивилась, узнав в какие места некоторые готовы засовывать ваниль, — Гарольд закусил губу и сделал ещё один глоток. Закрывая глаза, он представлял губы Айзека, большие и мягкие, чуть блестящие от прозрачной помады, имевшей тот же сладкий вкус, светлую кожу, пахнущую ванильным кремом, и волосы, вымытые ванильным шампунем и цветом также похожие на ваниль. Гудение, похожее на церковный орган, вдруг наполнило весь корабль. На молчаливый вопрос Гарольда Ульянова тут же ответила: — Полдень! Время для укрепляющей дух песни! — после этих слов высокий заунывный голос Сандея из динамиков затянул мелодию. Все, кто стоял в поле зрения, опустились на колени и присоединились к нему. Блуждая в другие дни по кораблю, Гарольд уже видел подобное, но совсем не ожидал, что даже научные сотрудники участвовали в этом акте единения. Песня каждый день была разной, и каждый раз после неё следовала короткая проповедь. Он не мог работать в такой обстановке, и решил впервые дойти до часовни, чтобы поглядеть, как выглядел этот обряд. Он успел зайти в часовню как раз тогда, когда песня закончилась, и епископ принялся вольно цитировать очередной отрывок из Книги. Это было очень похоже на привычную Гарольду картину католического богослужения. Жители Сан-Антонио считали учение Синкретии ересью, но правда была в том, что в основе своей оно не противоречило ни одной из сплавившихся в нём религий. Скорее оно звучало как их логическое продолжение, порождённое и упрощённое Последней Войной, как и многие другие аспекты современности. И если в прошлом оно существовало на одном уровне с отщепенцами, вне поле зрения Армии Мира, здесь и сейчас Синкретия осталась единственной значимой силой для человечества, устремившегося к звёздам. Если только это всё не было ужасной ложью, призванной усыпить его бдительность. — И увидел Бенедикт, как четыре жутких всадника проскакали по Земле. Война, Мор, Голод и Смерть. И позвал он к себе всех выживших и сказал — истинно говорю вам, над нами царит единый Бог. И веру каждого из нас считает он достойной продолжения, — Сандей вещал с кафедры, одетый в ярко-красные одеяния, из-за которых он казался больше и внушительнее своего обычного хрупкого, жалкого облика. Тем страннее Гарольду было думать о том, как ему вообще хватало сил передвигаться в такой широкой тяжёлой хламиде. Сойдя с кафедры, Сандей подошёл к группе прихожан, которые чуть ли не аплодировали ему. В руках нескольких из них Гарольд разглядел устройства, похожие на популярные в Swan Energetics наручные многофункциональные браслеты. Они разворачивали их, словно снимали голографии, а епископ, в свою очередь, с явным удовольствием позировал то в пафосных надменных позах, то в неуместно фамильярных для служителя церкви. Под конец, отправив в лицо одной из монахинь воздушный поцелуй, он удалился в свои покои. Гарольд последовал за ним. Когда он вошёл, алые одеяния уже были сброшены на гостевую скамью, а сам Сандей стоял у видового окна, созерцая космос и своё отражение в стекле и ровняя маленькой расчёской косо постриженную белую чёлку. — Гарри! Что привело тебя ко мне на этот раз? — Ты единственный из всех, кто знает, как я сюда попал. Я хочу знать… что произошло. Почему я… от всего отказался? — Мне известно только то, что ты сам рассказал мне. Свон довёл тебя до разрыва сердца. Ты нарушил договор и решил расторгнуть ваш брак. После чего сам ушёл от него. Просто больше не хотел ни видеть его, ни слышать, — он принюхался и резко обернулся, уставившись на стакан в руке Гарольда. Затем, ничего более не говоря, подошёл и забрал его, присосавшись к содержимому. Живая половина его лица сложилась в нечто, что Гарольд воспринял как выражение абсолютного счастья. — Ты что… тоже фанат ванили? — А… это ваниль? — спросил Сандей слегка удивившись. — На вкус как… ох. Не могу придумать ни одной приличной метафоры. В общем… бо-жест-вен-но, — его сияющая полу-улыбка снова искривилась, и он подал стакан обратно. — Оу, нет, можешь допить. — Славно, — с неприкрытой радостью он снова засунул трубочку в рот. Гарольда передёрнуло. Он привык слышать это слово чаще всего из уст супруга, и сейчас, произнесённое устами Сандея, оно ощущалось как оскорбление всех его воспоминаний и чувств. Он с трудом подавил порыв снова ударить его, понимая, что так не удастся построить диалога. Его утомлённый неопределённостью мозг требовал более конкретных данных для анализа. — И что же потом… он… просто умер? — его голос задрожал от произнесённого вслух предположения. Он сжал губы, не желая думать о необратимости смерти, и эмоции наполнили его глаза слезами. — Падения грохот по земле разнёсся, — Рэткин снова заговорил стихами, — осколками сминались города, и сгинул в одночасье без следа тот райский сад, что у его ступней разросся… — на концовке стиха он демонстративно разжал ладонь, позволив пустому стакану с гулким эхом упасть на пол. — Просто да или нет! — прорычал Гарольд, нетерпеливо топнув ногой, и тут же зашипел от боли, наткнувшись босой стопой на закатившийся под неё осколок камня. — Нет, — Сандей выдержал долгую паузу, за которую у его ног успел пробежать механический паук и забрать оброненную посуду. Гарольд нахмурился — паук был один в один такой же, каких Айзек заказал для того, чтобы выполнять работу по дому, и совсем не вязался с космическим кораблём Сандея, вызывавшим ассоциации исключительно со ржавым ведром, стилизованным под готику. — Он не умер. — Не умер тогда или не умер вообще? — уточнил Гарольд, продолжая следить взглядом за механическим уборщиком, быстро взбежавшем по стене и пропавшем в бордовых занавесях под потолком. — Он жив. И сейчас он находится прямо здесь. На борту «Чистилища». — Что? Где? Где он? Как его найти? — О, — Сандей приложил ладонь к губам в явно притворном сожалении. — Он вообще просил не говорить тебе, что он здесь, чтобы не смущать своим присутствием, но я, кажется, проболтался. — Если он здесь, я найду его. — И что же ты скажешь ему? — Сандей поднял перед собой обе руки и сложил из пальцев подобие пары говорящих ртов. — «О, прости, Айзек, я не смог разобраться в своих чувствах и обрёк тебя на страдания! Я вёл себя как идиот и заставил тебя думать, что я больше не люблю тебя!» «Не волнуйся, Гарольд, разве я могу на тебя сердиться после того как из-за твоей истерики рухнул весь мой мир!» «О, ты так великодушен!» — Ради Бога, заткнись! — Бога н-н-не волнует то, что здесь происходит, Гарри. — О, тогда он простит мне и это, — Гарольд бросился вперёд и изо всех сил ударил по лицу Рэткина кулаком с левой стороны. После третьего удара тот пошатнулся и не устоял на ногах. Гарольд замахнулся было ногой, но тут услышал покашливание за спиной и резко обернулся. В дверях стояла темнокожая монахиня с большой коробкой в руках, в чертах которой было что-то очень знакомое. — Ох, я надеюсь, я не прервала какой-нибудь важный ритуал, Ваше Преосвященство? — Нет, нет, сестра Муха, ты как раз вовремя, — голос Сандея вновь сделался противоестественно спокойным. Он сел и ощупал нос, окунув указательный палец в потёкшую из него кровь и снова размазал её по губам. — Профессор Мильтон просто проявил характер. — О, а он горячий, — женщина широко улыбнулась, демонстрируя неожиданно белые зубы, и подала своему господину руку, опершись на которую тот кряхтя и постанывая поднялся и отряхнул сутану. Гарольд со злостью плюнул на пол и пошёл прочь из покоев первосвященника. Пусть в нём возникали всё новые и новые вопросы, он наконец-то получил ответ. Каким-то образом, Айзек всё ещё был жив. А значит, запах ванили не померещился ему, и он действительно был где-то рядом всё это время. Вернувшись в исследовательский отсек, он начал поиски. Прошерстив базу данных он нашёл несколько старых рекламных голографий, на которых Свон позировал в разных ракурсах. Всё в нём — и облик, и цветовая гамма — резко контрастировало со всеми и всем, что он успел увидеть на борту «Чистилища». Это были не просто образы человека — это были образы мира, который, судя по тому, как говорили те немногие, кто понимал его здесь, сгинул вместе с ним. Потом, попросив Ульянову побыть переводчиком, ему пришлось потратить немало времени, чтобы объяснить мрачному монаху, следившему за камерами на корабле, что именно он хочет найти. Основным контраргументом, как он понял из перевода, было то, что он бы «точно заметил этого разукрашенного петуха». Но вопреки его заверениям алгоритм нашёл на одной из камер изображение, соответствовавшее запросу. Оно было очень тёмным и мутным, но Гарольду достаточно было лишь контура лица и волос, чтобы убедиться — это действительно был Айзек. Он сидел неподвижно и наклонившись, и одет был так же как и все на этом корабле. — Где это? — Это… покои его Преосвященства. — Он держит его у себя! Так и знал. Ух, поганая крыса, — Гарольд снова сорвался с места. — Но постойте, Его Преосвященство сейчас спать! — крикнула ему вслед Ульянова. Но это лишь подстегнуло его злость, придав ему скорости. Он побежал по переходам корабля. От боли в разодранных ступнях каждый шаг ощущался так, будто он шёл по раскалённым углям. «Чистилище» больше походило на настоящий ад. У покоев Сандея снова не было никакой охраны. Словно он был абсолютно уверен в верности своей паствы. Дверь, ведущая в личную спальню, была приоткрыта, словно приглашая войти и нарушить уединение первосвященника. И Гарольд без сомнений воспользовался этим приглашением. Помещение, в котором обитал Сандей, находилось дальше за его кабинетом, и было такой же маленькой каютой, в которой проснулся он сам. На этой крошечной площади почти негде было ступить — полкомнаты занимал стеллаж, заставленный книгами, средняя стенка которого представляла из себя мутноватое серебряное зеркало, а почти все оставшееся пространство занимал широкий гамак, служивший одновременно креслом и кроватью. Над гамаком висели привязанные на лесках белые бумажные журавлики и украшение из полых металлических трубок и перьев, похожее на те, что он видел на Ямато. Рэткин действительно спал, свернувшись в нем в позе эмбриона и закрыв лицо волосами от света аварийной лампы. В памяти Гарольда шевельнулась ассоциация с той самой ночью, когда он впервые попал в дом Свона и, преисполненный досады и тоски, ощупывал его спящее тело. Он тут же больно ударил себя по бедру за одну лишь мысль о том, что между этими моментами могло быть какое-то сходство. Он огляделся, стараясь найти в полумраке камеру, и наконец увидел одну прямо под потолком, развёрнутую к стене. Из стены торчал клочок чёрной ткани, из чего Гарольд рассудил, что там могла быть ниша, ведущая в тайную комнату. Он ощупал стену в поисках рычага, но безуспешно. Тогда он поочерёдно пошевелил каждую книгу на полках стеллажа. Одна из них оказалась тяжелее, чем он ожидал, приподнимая за корешок, и упала с громким стуком сначала на стол, а затем и Гарольду на ногу. Он приглушенно вскрикнул от прострелившей тело боли и быстро потерял равновесие, попытавшись приподнять повреждённую ступню. Дезориентированный в полумраке, он ухватился за край гамака, но прежде чем осознал, насколько это было непрактичной идеей, гамак перевернулся, и Гарольд оказался на полу, придавленный сверху спящим телом. Сандей сонно замычал, ощупывая ладонью его лицо. — О, ты пришел посмотреть как я сплю. Наши отношения развиваются так стремительно, — пробормотал он, нащупав пальцами бороду. После чего принюхался и резко поднялся, словно почувствовал нечто омерзительное. — Ох, Га… Господи, когда ты последний раз мылся? — Где он! — Гарольд резко сел, схватил его за плечи и встряхнул. — Кто? — протянул Сандей, сонно моргая единственным глазом. — Он здесь! Я видел его на камере! — Камера? Ах, — сонливость разбуженного первосвященника улетучилась, и в его голосе снова появились самодовольные издевательские нотки. — Ты решил поискать его через пост наблюдения. Браво, — он дважды медленно хлопнул в ладоши, и ярость снова переполнила Гарольда. — Где он! — воскликнул он, замахнувшись кулаком, но на полпути рука Сандея вдруг перехватила его и вынудила остановиться, пока он не приобрёл достаточной инерции. Гарольд растерялся от такой реакции и замер. — Секунду, — спокойно сказал Сандей и, прикрыв рот ладонью, протяжённо зевнул. — Ай. Опять порвались, — добавил он меланхолично, глядя на оставшуюся на пальцах кровь, и облизал образовавшиеся на здоровой части губ ранки. — Ладно, теперь можешь бить. Он отпустил руку Гарольда, созерцавшего его поведение в молчании. Было похоже, что ему было совершенно безразлично, сколько ещё ударов он получит. А значит — они не имели смысла в достижении цели. Сандей все равно раскроет свои тайны только когда сочтёт нужным, а Гарольду достанется лишь сомнительное чувство удовлетворённой потребности в насилии. — Это какой-то обман, да? Ты знал, что я первым делом буду искать его лицо? — Гарольд снова повернулся к торчащему из стены темному лоскуту. — Что там? Что видит камера? — У тебя ноги в крови. Почему ты ходишь без обуви? Здесь же такая грязь. — Ты ответишь или нет? — Вставай, — мрачно приказал Сандей, поднявшись на ноги. — Если дашь мне обработать твои раны, получишь ещё одну подсказку. — Но что там? — спросил Гарольд чуть громче, чем намеревался, когда при попытке встать наступил на ушибленную ногу. Сандей усмехнулся, прошёл мимо него и, зацепившись ногой за крепление гамака, приподнялся достаточно, чтобы дотянуться до темного лоскута. Медленно потянув его на себя, в конце концов он забрал из ниши свёрток и снова опустился на пол. Гарольд удивленно вдохнул. В руках Рэткина была кукла, лицом абсолютно идентичная Айзеку. Возможно даже та самая, что он когда-то держал у себя в спальне. Память явила образ того светлого дня, в котором отпечатался ужас ученого перед новым открытием, которое он не в силах был осознать. За картиной супруга, беспечно игравшего с куклами, явилась в ужасе бормочущая что-то голова андроида. В глазах Гарольда встали слёзы, и он потянулся к кукле, бывшей первой настоящей частичкой утраченного прошлого, встреченной им на «Чистилище». Но Сандей отстранился, поднимая куклу перед собой так, что был слишком велик риск выронить ее, пытаясь отобрать. — Правда, искусная работа? — Она тебе не принадлежит! — Тебе тоже. Ты расторг договор, помнишь? — он бережно уложил куклу в гамак. — Нет, я не… не помню. — Идём, — левой рукой ощупывая по пути стены, Рэткин вышел в кабинет, и из-за приоткрытой двери Гарольд мог слышать шорох — он что-то искал. Подавленный неудачей, он зашагал следом, но вдруг наступил на ту самую книгу, из-за которой случился весь шум. Она была крупной и толстой, и больше походила на красивый кованый сундук. Взглянуть на страницы не было и шанса — металл скрывал ее всю от любопытных глаз, и на корешке можно было увидеть замочную скважину. Но более всего внимание Гарольда приковала золотистая фигурная S в виде лебедя, вытравленная на обложке. В нем снова шевельнулась надежда. Он схватил её и выбежал из покоев, но тут же был остановлен властным прикосновением к плечу. — А теперь сядь. И положи это. — Что это? — Сядь, — Сандей продолжал давить на плечо, пока Гарольд не опустился на каменную скамью и не отложил тяжелый том в сторону. После чего первосвященник опустился на пол и, сдвинув подол его рясы, принялся обтирать его ноги влажным полотенцем. Гарольд тихо застонал, почувствовав как тонкие щипцы вытаскивают из ступней крупные частицы грязи, а потом и вовсе почти закричал, когда ссадин коснулся антисептик. — Зачем ты это делаешь? — Не хочу, чтобы ты умер от заражения крови. Это очень мучительно. И долго. К тому же, я вижу, что ты сам о себе позаботиться не можешь. А я... Божьей милостью забочусь о каждом на этом корабле. Понимаешь? — Ты обещал дать подсказку, — прошипел Гарольд сквозь зубы, когда Сандей начал наматывать на повреждённую ступню фиксатор. Похоже, падение книги сломало одну из костей. — И пожалуйста, пусть это не будут очередные хреновые стихи. — Слышал когда-нибудь о регилиуме-13? — Нет. Я не разбираюсь в сортах этой наркоты. У Айзека была зависимость от… тридцать второго, кажется. — А знаешь, почему у него была зависимость? — Потому что он самодур, полностью полагающийся на синтетические костыли даже там, где можно обойтись без них. — В возрасте пятнадцати лет он был отравлен огромной дозой регилиума-5. Эта дрянь вызывает зависимость, иногда с первого применения. Ты просто больше не сможешь заснуть, пока не получишь ещё одну дозу. Я знаю это, потому что то покушение организовали мы. Ему повезло, что это не был регилиум-1. «Сладкие грёзы». Зависимость от них невозможно вылечить. Остаётся только подарить милосердие смерти. Кстати, его прекрасно предоставляет регилиум-0. Изначально, он был придуман именно для этого. Гуманный переход через порог вечности. Без боли и страха. «Харон». — «Харон»… Талиана… — Гарольд сглотнул комок и взглянул на свою руку, с неприятной яркостью вспомнив тот день, когда он впервые отнял человеческую жизнь. Пусть и защищаясь. Пусть и самым гуманным из изобретённых людьми способов. Следом в его памяти вдруг встал сам Сандей, рыдавший над телом своей погибшей сестры — это была вторая смерть, случившаяся на его глазах. И снова Гарольд ощутил несоответствие — Рэткин, которого он помнил, выглядел иначе. Его лицо было целым и молодым, волосы отрасли, алые глаза блестели интересом к новому и непознанному. Даже голос его, хоть и был таким же неприятно высоким, звучал менее хрипло и противно уху. — Ты… — Да, я многим подарил это милосердие. — Я не понимаю. Я… помню тебя совсем другим. Ты… словно не ты. — Так вот, регилиум не всегда был «наркотой», — продолжил Сандей, игнорируя его замечание. — Им убивали. Пытали. Парализовали тело и волю. Вызывали страшные непоправимые нарушения в биохимии и психике. Погружали в смертеподобный сон и хоронили заживо. А тринадцатый образец назвали «колыбелью кошмаров». Он не просто усыпляет так, что человек не сможет проснуться сам. Он оставляет активной зону мозга, в которой рождаются сновидения. И таким образом за одну ночь, имея нужное оборудование, можно внушить человеку вечность адских мук. Ведь во сне время идёт совсем иначе. Такие сны не забываются после пробуждения. Люди после пыток ещё долго не могут поверить, что все пережитое там было нереально. Многие до конца дней боятся засыпать, чтобы не проснуться снова в этом… аду. К счастью, регилиум-32 даёт возможность вообще не видеть снов. Лучшее решение для того, кому снятся только бесконечные кошмары. — Мне определенно не нравится то, куда это идёт. Хотя… я знаю, какие сны снятся Айзеку, — ещё один образ всплыл в его памяти. Взрывы, кровь, жестокость и одиночество, океан боли и холод металла, въедающегося под кожу, и отчаянные попытки лебедя доказать окружающим, что он человек. У Свона и без посторонней помощи в каждом сне был персональный ад, являвшийся лишь логичным продолжением жизненного опыта. — Его непросто впечатлить. Разве что ты придумал для него что-то особенное? Что-то, что даже для него будет слишком? Сандей вместо ответа лишь хмыкнул, отцепил вериги от его бёдер и вытер с них кровь. — И так, — Гарольд закрыл глаза, стараясь абстрагироваться от отвращения к самому факту, что эти руки касались его там, где он точно не желал его присутствия. — Он на этом корабле. Он спит и видит жуткие сны. — Худшие сны в своей жизни, — согласился Сандей и, закончив накладывать повязки, дёрнул подол одеяний Гарольда вниз, отстранился и собрал свою аптечку в аккуратный металлический сундук. — Его нет на камерах. Никто не видел его. И только ты знаешь, где он и что с ним. И что же… что я должен сделать чтобы найти его? — Неузнанный никем и нелюбимый среди живых лежит как мёртвый он, и смотрит самый страшный в жизни сон, и только подвиг истинной любви его разбудит. — Эти дурацкие стихи вообще ничего не проясняют! — Ох, да ладно, — Сандей развёл руками. — Это стандартная механика квеста. Если бы всё было слишком очевидно, было бы скучно! Ты ведь учёный, а не среднестатистический ленивый задрот. Процесс поиска — твоя любимая часть работы, разве не так? — А ты вообще откуда столько знаешь про индустрию игр? — Из учебников истории, конечно. Я дал тебе подсказку, — Сандей снова зевнул и слизал с губ кровь. — Теперь ты дай мне поспать. — Ладно, последний вопрос. Что это? — он указал на книгу. — Ты не сможешь это открыть. Нужен ключ. Но тебе это сейчас не нужно. — Это уж мне решать. Где мне взять ключ? — Гарольд нетерпеливо прищурился. — Ты к этому пока не готов. — Ясно. Ты хочешь, чтобы я тратил все своё время на то, чтобы искать какую-то жестянку по всему кораблю. Очень же ценен я буду тогда как учёный. — Отнюдь. Во-первых эта жестянка из белого золота. Во-вторых… ты просто не сможешь достать его, пока я не решу, что ты готов. — Белое золото? Легко. Я настрою сканер и… — Гарольд прервался на полуслове, заметив, что Сандей делает странные движения челюстью. В какой-то момент вся его фигура содрогнулась, словно от приступа тошноты, после чего его губы приоткрылись и между них блеснул металл. — О Господи милосердный… Решив по-видимому, что показал достаточно, Сандей мотнул головой назад и снова проглотил ключ. Гарольд почувствовал, что он сам бы с радостью расстался с содержимым желудка, но по счастью последние дни он совсем забывал есть. — И что же мне тогда искать? — Ты учёный, Гарри. Так думай. Исследуй. Ищи закономерности. У тебя есть все данные, которые нужны. Все ресурсы. И куча времени, — Рэткин самодовольно выпрямился, прижав книгу к груди. — Ты ведь как-то открыл гравитоний. А тут всё намного проще. — Но какой смысл исследовать и искать, если здесь есть ты, и ты знаешь все ответы, и просто издеваешься и надо мной, и над Айзеком, чтобы потешить своё маленькое крысиное эго! — В этом и проблема, Гарри. Есть вещи, которые можешь знать только ты. И никто другой из живущих. Но пока ты сам до них не докопаешься, дальнейшие шаги бессмысленны, — он провёл кончиками пальцев по фигурной S на обложке, и его лицо резко стало мрачным и серьёзным. — Спроси себя ещё раз. Как и почему ты здесь оказался?

***

Теперь, когда окружающая реальность стала похожа на один из худших кошмаров, сны Гарольда стали напротив очень светлы и спокойны. Чаще всего ему снилось, что он просыпается в белой спальне и видит Айзека, встречающего его улыбкой широких губ. Но стоило ему пошевелиться, как сон рассыпался, белое становилось чёрным, а мягкая постель превращалась в вибрирующую под ним металлическую койку. Но один раз сон будто бы продолжился в реальность, и из темноты каюты прозвучал тихий шёпот: — Я скучаю, Гарольд. Гарольд почувствовал прикосновение тёплых губ к щеке, и готов был поклясться, что оно было реальным. На мгновение он забыл где он, кто он, и как вообще дышать, настолько это мгновение оказалось желанным. Но тревога заставила всколыхнуться внутри множество вопросов, и он заставил себя распахнуть глаза. Он не успел ничего увидеть в полумраке аварийной лампы, кроме тускло очерченного силуэта — чужая ладонь резко легла ему на глаза. Гарольд дернулся, хватая его за плечи и ощупывая, но все, чего касались его ладони, оказывалось лишь грубой тяжелой тканью одежд. — Айзек? — позвал он, и его губы накрыл палец. — Тш-ш-ш. Это сон, Гарольд. Сказочный чудесный сон, — ответил ему тихий шёпот. Затем, словно дуновение, прикосновения к его лицу исчезли. Распахнув глаза снова, Гарольд не увидел никого. Он резко вскочил и выглянул за дверь каюты, но увидел лишь несколько похожих одна на другую фигур, проходивших по коридору. Даже ростом ни одна из них не соответствовала его супругу. В воздухе пахнуло ванилью. — Айзек! — позвал Гарольд, но никто не среагировал. Все будто давно привыкли к чудаку Гарри, искавшему за каждой дверью того, кого никто из пассажиров не видел за годы пути. На мгновение ему показалось, что в полумраке коридора где-то вдалеке мелькнули не прикрытые капюшоном светлые волосы. — Айзек! — снова выкрикнул он и побежал вперёд, расталкивая людей в тесном проходе. Завернув за угол, Гарольд снова увидел те же волосы вдалеке, скрывшиеся за очередным поворотом, и снова последовал за ними. Реальный или иллюзорный, образ уводил его всё ближе к двигательной секции корабля, которой он доселе избегал — ему не хотелось даже думать, на какой адской машине летала эта старая баржа. Но ему всё же пришлось увидеть главный двигатель и поразиться им настолько, что он на несколько долгих секунд позабыл о том, кого преследовал. Прямо перед его глазами, посреди темноты вращались несколько огромных колец в странном танце вокруг ослепительно пылавшей белой точки. Гарольд протёр глаза — это было похоже на результат его экспериментов на Джойланд, только в размерах намного больше, и явно намного опаснее в случае дестабилизации. Каким-то образом приближённые Сандея очевидно смогли сделать из этой смертоносной конструкции источник энергии. Достаточно мощный, чтобы улететь в космос и обеспечить всех жителей корабля. Гарольд спустился к тому, что на вид походило на довольно громоздкий пульт управления двигателем, около которого дежурили двое в защитных очках. Больше никого в округе было не видать, и резкие тени, падавшие от яркого света пылающего сердца двигателя, совсем не помогали осмотреться. — А вы… не видели тут высокого человека с волосами цвета ванили? — спросил он, почти не надеясь, что эти двое его поймут. — Такими… длинными, ниже плеч. — А какого цвета ваниль? — хрипло и с сильным акцентом спросил более высокий из двоих. — Жёлтая… почти белая. Высокий кивнул более низкому, и тот сдвинул капюшон, выпустив копну лохматых светлых волос. — Оу. Да, такие, но… он выше на пару голов, — Гарольд показал отметку в воздухе, вглядываясь в лицо неизвестного, обрамлённое юношеской щетиной. Он не был уродлив, но и близко не походил на Айзека. — И лицо у него… совсем другое. Мягкий овал, широкий нос, губы… просто огромные. И глаза золотые. И бороды нет. — Какое-то чудище, ей-богу, — сказал высокий и засмеялся. Низкий тоже ухмыльнулся и развёл руками. — Нет, мы бы запомнили. А вы тот самый Гарри, который всюду бегает и ищет свой ангел? — Он не ангел. — О, значит это вам мы должны быть благодарны за этот чудо науки! — высокий указал жестом на продолжавшие вращаться огромные кольца, меж которых то и дело вспыхивали молнии, ударяясь о невидимый вакуумный барьер. — Это я сделал? — Гарольд нахмурился. В памяти мутно и неохотно встали далёкие дни работы в Сан-Диего, где им с коллегами почти пришла в голову концепция безопасной и рабочей модели источника энергии на основе взаимодействия гравитония и антигравитония, и столь же дерзкая модель двигателя на этой основе. — Не помню ничего такого. — Вы начинали над ним работать. Потом разработку получили мы. А потом мы получили вас, и вы довели его до ума, — высокий постучал пальцем по виску. — Как раз перед тем, как погрузиться в сон. Его Преосвященство предупреждал, что вы могли забыть. Но мы помним. Это был космический прорыв! Весь наш флот летит благодаря вам! — Вы же в курсе, что малейший сдвиг в этой штуке может всех нас прикончить за доли секунды? — Не вижу большой разницы — что атомный двигатель, что гравитониевый… Смерть — неотъемлемая часть жизни. Её никак нельзя избежать. Но если всё время бояться, то не будет радости. А Господь, — он воздел палец вверх, и его улыбка стала похожа на оскал, — хочет, чтобы мы радовались и любили дарованную нам жизнь. — Это Сандей вам читает такие проповеди? — Мы не называем Его Преосвященство этим именем. — Я плевал на ваши правила. Я здесь не по своей воле, хоть вы и пытаетесь убедить меня в обратном. — Мильтон, — высокий покачал головой и цокнул языком. Акцент из его речи совсем пропал, и в интонациях Гарольду послышалось что-то знакомое. — Вы упрямы и не понимаете, но пока вы будете идти против правил, каждый на этом корабле будет идти против вас. Это точно не поможет вам достигнуть цели. — А какова моя цель? — Гарольд нахмурился. В такие моменты, как этот, ему начинало казаться, что все на этом корабле играют с ним в какую-то затянувшуюся жестокую игру. Словно не только Сандей, но и все остальные на самом деле знали нужные ему ответы. — Вы ведь ищете кого-то. Так упорно ищете, что не замечаете никого вокруг. — Я найду его, — твёрдо сказал Гарольд. Дыхание его сбилось. — Найду и мы… выберемся отсюда. И… вернёмся. На Землю… наверное? — он снова посмотрел на ослепительное сердце гравитониевого двигателя. В самом деле он понятия не имел, что мог бы сказать или сделать, если бы и вправду нашёл Айзека. Он с отвращением зажмурился, вспомнив то, как Сандей пародировал их возможный диалог — если Айзек был жив, был здесь, и был совершенно разбит и уничтожен по его вине, у Гарольда самого были все поводы избегать встречи с ним. Он действительно был не готов. — Вы бы лучше надели очки. Так и ослепнуть можно. — Да, пожалуй, — мрачно согласился Гарольд, заслоняясь от света рукой и опуская взгляд. Несколько раз моргнув, он заметил что-то белое, торчащее из решетчатого пола двигательного отсека. Присев, он поднял его перед собой — это оказался клочок белого пуха. — А откуда здесь это? — Без понятия. Может кто-то случайно принёс из птерятника. — Здесь есть птерятник? — Здесь много чего есть, юноша. — А вы не могли бы провести мне здесь экскурсию, мистер… — Брат Сурок, — представился высокий и кивнул на напарника. — А это — Гусь. Уже два года как взял обет молчания.

***

Несмотря на рекомендации брата Сурка следовать правилам, Гарольд чувствовал лишь неодолимое желание нарушать их. Он не успел столкнуться ни с какими надзорными органами или перечнями наказаний — люди здесь жили так как жили просто потому, что так очевидно было принято, и никто не стремился к иному. Они вставали, работали, слушали полуденную проповедь, молились, обедали, снова работали, славили Господа и отправлялись спать. Каждый шестой день они проводили в тихом уединении, каждый седьмой день ходили побеседовать с первосвященником или кем-то из его помощников. Причём у каждого человека порядок этих дней был свой. Гарольд и не подумал заводить себе подобное расписание. Он работал когда хотел, а когда не хотел — слонялся по кораблю, повторно изучая каждый отсек. Он даже осмелился заглянуть на местную ферму — достаточно крупное помещение, освещённое ярким светом, в котором было достаточно пищи в том числе для трёх десятков травоядных птериц, за которыми ухаживала ещё одна монахиня. У этих маленьких пестрых существ действительно было подобие пуха, но учёный был уверен — то, что он нашёл, было частью большого пера, совершенно точно не принадлежавшего этой маленькой недоптице. Большинство пассажиров «Чистилища» носили одинаковые темные рясы, достаточно долговечные и практичные для большинства видов деятельности на корабле. Однако некоторые, включая Сандея, вносили разнообразие, одеваясь в сутаны разной длины с редкими цветными вставками красных и коричневых оттенков. Проверив доступный синтезатор материи, Гарольд убедился, что спектр доступных расцветок одежды и впрямь был ограничен, но все же среди чертежей были не только облачения Синкретии, и пролистав несколько сотен отдельных наименований, он смог собрать комплект, похожий на то, что было в моде среди элиты Swan Energetics такой, какой он ее помнил. Последний этап преображения оказался самым сложным — на борту напрочь отсутствовали острые предметы, и в списке синтезатора не значилось ничего похожего на нож или бритву. Уже почти отчаявшись найти способ избавиться от бороды, Гарольд наткнулся на некий состав, помогающий устранить любые волосы на теле. Уединившись в душевой кабинке в общем помещении для омовения, он густо намазал им бороду, отросшую сверх всяких приличий и спутавшуюся. Неизвестное вещество неприятно жгло кожу, но от этой боли Гарольд получал противоестественное удовлетворение. Он невольно вспомнил вериги, изранившие его ноги, и спросил себя, как давно в нем проснулась тяга к умерщвлению плоти, ведь раньше он не помнил за собой подобного, и ответом внутри отозвалось мучительное чувство вины. Не успел он опомниться, как уже покрыл составом всё тело, оставив нетронутыми только волосы на голове, и держал его так, пока жжение не стало нестерпимым. Затем он смыл всё потоком холодной воды и чуть не застонал от наступившего облегчения, когда вместе с растворёнными волосами и грязью с тела смылся слой отошедшего эпителия. Отмытый и обновлённый, он надел свежеизготовленное облачение, зачесал волосы назад и отправился в лабораторию. От прикосновений синтетической ткани к бритой коже ему становилось спокойнее, словно он создал островок знакомого мира в море реальности, которую всё ещё не принимал. Некоторые попадавшиеся ему по дороге люди задерживали на нём взгляд, улыбались и одобрительно кивали, другие изображали изумление и посмеивались, но большинство, похоже, даже не замечали перемены в окружающем полумраке. И только теперь Гарольд осознал, что это было неправильно. У корабля был огромный двигатель, способный двигать корабль через космос, но при этом освещение палуб было совсем скудным, хотя у них явно не было причин экономить. — Почему на этом корабле только птерятнику положено нормальное освещение? — спросил он Ульянову, как только зашёл в лабораторию. Она вопросительно посмотрела на него и почти с минуту молчаливо моргала, никак иначе не выражая своего мнения о его новом образе. — Думаю, нам достаточно то, что есть, — она пожала плечами и отвернулась к своим экранам. — Нет. Не достаточно, — уверенно возразил Гарольд. — В лаборатории должно быть светлее. К кому мне обратиться, чтобы решить эту проблему? — Мильтон, то, что вы ценны, не делает вас главным, — возразила она, снисходительно улыбаясь. — Поговорить с Его Преосвященством. Уверена, ваш новый наряд ему очень понравится. — Что? Я… я не для этого его надел! — запротестовал Гарольд. — Вы подсознательно хотите его впечатлить, я уверена! — она улыбнулась ещё шире и засмеялась. Несколько коллег, слушавших их разговор, присоединились к ней, и Гарольд не мог знать, сколько из них реально понимали их язык, а сколько просто последовали за стадным чувством. По кораблю разнеслось низкое гудение, знаменуя условный корабельный полдень. Все резко затихли и опустились на колени, после чего в такой же пугающей синхронии начали петь вместе с епископом очередную песню. Гарольд тяжело вздохнул — это зрелище день ото дня угнетало его всё больше и больше, но сейчас он чувствовал себя лучше. Он выглядел иначе, тем самым отделив себя от остальных, а значит никто не мог требовать от него быть частью этого ритуала. Но ему всё ещё некуда было деться от голоса Сандея, вещавшего из каждого динамика на корабле. Сначала он вёл песню, потом, под продолжающийся стройный гул голосов, зачитал ещё один отрывок из «Книги», опутывая его сотнями метафор и личных интерпретаций, которые должны были каким-то образом вдохновлять всех заключённых в «Чистилище». Гарольд закрыл глаза, силой воображения замещая эту проповедь на одну из многих продвигаемых трансляций Свона, на которых он вещал ещё более далёкие и малопонятные ему вещи. Воображаемый Айзек говорил с теми же интонациями, вторя Сандею низким эхом, и на несколько минут этот самообман сработал. — Вспомним же обо всех тех, кто не дожил до нашего путешествия. Всех тех, кто был несправедливо убит теми, кто считал себя более достойными наследовать Землю. Всех тех, кто погиб в Последней Войне, из чьего праха мы делали свой хлеб. Всех, кто воевал не по своей воле, подчиняясь навязанным им идеалам религии и государства. Каждый из них продолжается в нас, и наш долг донести их память до земли обетованной. Каждый из них был лучом света, осветившим наш путь через тьму, и наш долг — возрадоваться за себя и за них тому, что человечество продолжает жить и умножать свои знания. Мы скорбим за тех, кто до конца жизни был потерян во тьме. Мы скорбим за тех, кто отбрасывал нас назад. Мы скорбим за тех, кто в невежестве своём разбил небеса, оставив нас в безбожном одиночестве. Гарольд невольно вслушался в текст и удивлённо нахмурился. Это не было игрой воображения — Сандей действительно говорил именно эти слова, которые совсем не подходили его положению. — Все мы здесь несём в себе бо-же-ствен-ну-ю искру. Каждая жизнь священна. Нет между нами неравных. Каждый придёт к этой истине. И да не будет вовек между нами споров. Ради мира. — Ради мира, — пронеслось по кораблю нестройное эхо. Гарольд поражённо вздрогнул. Странная проповедь резко обрела в его сознании смысл, отделившись от контекста — если выбросить из неё все упоминания бога, она звучала как типичная вступительная речь Айзека на очередном брифинге. Это было странно и неправильно, но теперь вместо отвращения он почувствовал щемящую тоску. — Айзек… почему, чёрт возьми, он говорит твоими словами, — он сжал кулаки от нового прилива злости. Теперь у него действительно появился повод поговорить с Его Преосвященством. Но в этот раз он намеревался сделать всё по правилам. *** Когда Гарольд пришёл в покои первосвященника к назначенному времени, Сандей сидел за столом, обложенный множеством старых бумажных книг. Многие из них были открыты, из страниц торчали десятки цветных закладок с подписями. Услышав прибытие Гарольда, он не перестал что-то записывать в небольшой блокнот. — Да пребудет мир в твоих мыслях, Гарри, — сказал он вместо приветствия и провёл пальцем по страницам ближайшей к нему книги с текстом на незнакомом языке. Задержавшись на одной из строк он довольно ухмыльнулся и быстро записал несколько цифр, постучав по бумаге большим белым пером, украшавшим его архаичную писчую принадлежность. — Ваше Преосвященство, мне нужно духовное наставление, — заговорил Гарольд как можно спокойнее. Не поднимая головы, Сандей отложил перо и протянул к нему правую руку ладонью вниз, требуя положенный ему по сану почтительный поцелуй. Гарольд сглотнул комок, чувствуя, как от отвращения под кожей словно колются тысячи игл, наклонился и коснулся губами тонкой сухой кожи. — Что беспокоит тебя, дитя? — спросил первосвященник, удовлетворённо ухмыльнувшись. — Один вопрос мучает меня уже очень давно. И, мне кажется, он как-то связан с тем, как я попал сюда, — Гарольд несколько раз нервно закусил губу, словно счищая зубами след от прикосновения. — Что такое душа? — Хм, — губы Сандея растянулись в тонкую линию, и единственный глаз несколько раз медленно моргнул. — Твоя душа — это ты, Гарри. Это… призма, через которую преломляется информация и поступает в твой разум. Нематериальный носитель, в котором она накапливается и остаётся единым комплексом. Опыт этой жизни, всех предыдущих и всех будущих. Память актуальная и скрытая. Очень широкая и многогранная, но притом — очень простая концепция. — Но чем тогда бездушные отличаются от нас? Ведь получается, что они — такие же… призмы? Носители? — возразил Гарольд, удивившись подобному выбору слов. — Бездушные? — Сандей нахмурил единственную бровь и наконец взглянул на собеседника. Бегло изучив мутным взглядом его одежды, он усмехнулся. — Очень странно слышать такое от того, кто прожил среди них больше чем полжизни и наслаждался их бескорыстием. Это очень грубое, некорректное определение, призванное вводить в заблуждение. Человеческая история знает много таких примеров. У них у всех одна цель — заставить одних думать, что жизни других не имеют ценности. Когда-то право называться человеком определяли пол, форма лица и цвет кожи. Последняя Война уничтожила остатки этих предрассудков, но люди… — половинка губ Сандея сложилась в едкую ухмылку и он покачал головой, — тут же придумали новые. — Разве не ты проповедовал мне, что у Свона нет бессмертной души? — спросил Гарольд растерянно, снова мысленно качаясь на волнах воспоминаний. Новые и новые эпизоды всплывали в его мыслях, противореча нынешней реальности, но тут же снова тонули в отрицании. — Что жизнь и опыт таких как он не имеют значения? — Только мёртвые не могут поменять своего мнения. А я, несмотря на все попытки изменить это, всё ещё жив. — А с чего вдруг такая перемена? — перед глазами учёного снова встало лицо Сандея — гладкое и молодое, с двумя глазами и бледными губами, улыбавшимися во всю ширину. Того, который от страха смерти продал душу технологиям Свона и вынужден был постепенно отрекаться от всего, что имело для него значение в прошлой жизни. От такого он не удивился бы услышать эту речь, но тот, что был перед ним, был таким же сырым, как сам Гарольд когда-то давно, до того, как сбежал из Сан-Антонио. Он внутренне содрогнулся, вспомнив о собственном побеге. Об ангеле, который оказался человеком, которого он полюбил. Тоска обхватила горло от неожиданно мучительного желания снова увидеть лицо Айзека. Пусть на экране. Или на фото. Или даже на пластиковой кукле. — Что ж, я надеялся обойтись без этого, но похоже иначе ты не понимаешь, — заговорил Сандей, выдержав несколько секунд молчания, достал что-то из ящика стола и положил в кулаках перед собой. — Давай сыграем в игру. В моих руках два камня. Один из них — алмаз, естественным образом зародившийся в толщах земли под огромным давлением. Другой — искусственно выращенный кристалл. Попробуй понять, кто из них кто. Он разжал ладони. В одной лежал камень идеальной формы, искрящийся множеством полированных граней. В другой — столь же крупный, но мутный и асимметричный. Гарольд нахмурился — это явно была очередная метафора, и неясно было, с чего Сандей решил, что так его объяснения станут понятнее. — Вот тот мутный выглядит более настоящим, — неуверенно сказал он, сходу проассоциировав уродство с естественностью. — Но это ведь вопрос с подвохом, так? — Не торопись. Возьми в руку. Посмотри, как они красиво преломляют свет. — Этот совсем не красивый, — Гарольд взял мутный кристалл и посмотрел через него на настольную лампу. В глубине камня заиграл голубоватый отблеск. — Хотя… — он взял другой. У того внутри никакого отблеска не было, зато его грани преломляли свет столь интенсивно, что на руках, на столе и на потолке словно рассыпались крошечные радужные звёзды. — Они оба по-своему красивы. Но это — точно не алмаз. У него не может быть такого отблеска внутри и щербин. Значит, — он указал на обработанный камень, — это настоящий алмаз. Очень хорошо огранённый. А это — очень плохо выращенный кристалл с кучей примесей. — Научный подход, — половинка губ епископа дёрнулась вверх. — А теперь подойдём с… другой стороны. Души — это призмы, через которые… — он сделал паузу и глубоко вдохнул, — Бог смотрит на мир. Очень разные призмы. Каждая по-своему прекрасна. Каждая даёт ему уникальную картину. Уникальную историю, которую он вплетает в ткань бытия. Как думаешь, считает ли он это — он поднял перед собой искусственный кристалл, — менее ценным, чем это? — он поднял в другой руке алмаз. — Не думаю, что для Господа есть разница между двумя камнями. — А есть ли тогда для него разница между двумя носителями человеческого разума, которые так или иначе состоят из звёздной пыли, и ей же станут в неизебжном конце Вселенной? — Носителями? — переспросил Гарольд, вновь удивившись этому слову. Оно точно было неслучайным. — То есть… ты хочешь сказать, что синтетический носитель тоже может иметь душу? — Если в нём есть человеческое сознание, осознающее себя, уникально воспринимающее мир и способное меняться — не вижу причины, почему нет. — Даже если… даже если это машина? — А разве человеческое тело — не машина из плоти? Ты — это твоя душа, Гарри. Ты — не здесь, — белый палец уткнулся Гарольду в грудь. — Ты — здесь, — он указал на голову. — Ты — миллионы синапсов, пляшущих внутри куска жира, который вполне реально заменить мощным процессором и хранилищем памяти, да так, что ты не заметишь разницы, и будешь думать, что ты всё ещё кусок органики. Гарольд почувствовал, как бешено заколотилось его сердце. Перед глазами снова вспыхнули подавленные воспоминания. — Айзек, если ты здесь, разбуди меня… прошу… — бормотала голова робота, у которой было его собственное лицо. — Меня зовут… Мейлин. Вы освободили мою душу… — снова сказала незнакомая женщина, очнувшаяся в теле Сэры. — Ты просто испугался. Я знаю. Я говорил с тобой. Другим тобой, — присоединился к ним голос Айзека, мягкий и взволнованный. — У машины не может быть души, — повторил Гарольд за своими словами из воспоминаний. Он почувствовал боль в груди и положил руку на то место, где теперь билось синтетическое сердце. Второй раз оно уже не могло разбиться и спасти его от необходимости переосмыслить ещё раз всё, что он знал. — Не может. Нет. Я отказываюсь в это верить! — в глазах его встали слёзы. Сандей тяжело выдохнул, наблюдая за его реакцией, и на бесстрастном до этого момента лице отразилась усталость. — Почему ты теперь плачешь? — Не хочу, чтобы ты был прав… Не хочу… — Печально видеть, как столь живой молодой ум противится новой информации, когда даже такой старик, как я, смог пересмотреть свои взгляды. Мне жаль, что истина причиняет тебе боль, но иного ответа ты от меня не услышишь, — Сандей опустил голову так, что единственный его глаз скрылся за чёлкой, и убрал оба камня в ящик стола. — Но, раз уж я потратил время на эту попытку, я имею право попросить об ответной услуге. — Услуге? — Гарольд нахмурился, но не нашёл в себе достаточно злости, чтобы резко ему возразить. Хоть он и протестовал против этой проповеди, она в самом деле сильно смутила его мысли, и заглядывая в себя он отчётливо ощущал лишь разраставшуюся грусть. — Надеюсь, это что-то из области науки? Снова пошарив в незакрытом ящике, Сандей достал бутылку, на дне которой плескалась прозрачная жидкость, и поставил на стол. Затем открыл, сделал глоток, содрогнувшись всем телом, и передал Гарольду, который со своего места отчётливо почувствовал запах спирта. — Прошу, сделай, чтобы эта дрянь… пахла… как ты сказал… ванилью? — Как скажете, Ваше Преосвященство. Выйдя за дверь, Гарольд столкнулся с идущей навстречу женщиной, в которой узнал сестру Муху. — Эй, поаккуратнее. Ты не один на этом корабле, — сказала она назидательным тоном, поудобнее перекладывая в руках громоздкую технику. — Погодите, — он снова присмотрелся к её лицу — слишком симпатичному, чтобы принадлежать мутанту из пустошей. — Вы ведь… я вас точно где-то видел. — Конечно. Я — ассистентка Его Преосвященства по вопросам организации досуга. Ты мимо меня сотни раз проходил. — Нет-нет. До того, как попал сюда. Вы… — из множества вертевшихся на языке имён наконец всплыло нужное. Его сердце снова забилось сильнее, а в голове вспыхнуло множество вопросов. — Вы — директор Убер! Глава Swan Entertainment! — Вот как, — она широко улыбнулась, но взгляд тёмных глаз оставался холодным. — Ну, допустим. И что же это меняет здесь и сейчас? — Но… как вы сюда попали? И… что произошло? И… где Айзек? Вы знаете, где Айзек? Боже, у меня столько вопросов, почему я не заметил вас раньше! — Это из-за тебя мы все оказались здесь, — её улыбка растаяла, уступив гримасе надменного презрения. — Я, как и многие другие, просто последовала за Айзеком, который так отчаянно хотел быть рядом с тобой. И да, я знаю, где он. Но у меня нет ни одной причины говорить это тебе. А теперь дай мне пройти. — Но постой! Прошу! Ты единственная, кто хоть что-то знает, кроме этой чёртовой крысы! Черты Убер исказила злоба. Она отложила свою ношу подмышку и свободной рукой ударила Гарольда по лицу так сильно, что он не удержался на ногах и рухнул на разложенные на полу молитвенные подушки, чуть не выронив доверенную ему бутылку водки. — Это — за то, что считаешь нормальным безо всякого повода колотить людей, — сказала она тихо и мрачно и прошла в покои Сандея. В этот момент и без того тусклое освещение вдруг замерцало, на несколько мгновений оставив помещение собора освещённым лишь лиловым светом туманности, лившимся с потолка. Потом — Гарольд готов был поклясться — замигала и сама туманность, окрасившись на доли секунды в кровавые оттенки. — Это сон, Гарольд… — эхом произнёс в его мыслях голос Айзека, и когда освещение вновь приобрело обычные оттенки, в ладони Гарольда плавно опустилось большое белое перо. — Самый страшный в жизни сон… — продолжил за ним голос Сандея. — Регилиум-13… усыпляет так, что человек не сможет проснуться сам. Гарольд развернулся и бросился к двери в покои первосвященника, но она оказалась накрепко закрыта. Несколько раз отчаянно дёрнув ручку, он припал к ней лицом и прислушался, но так и не смог расслышать говоривших. Он снова взглянул на перо, но вместо него между пальцев оказался обрывок ветхой чёрной ткани. Гарольд разжал их, и он упал и рассыпался, едва коснувшись устланного алыми коврами пола. Были ли то игры отчаявшегося разума, или же вправду сам Гарольд находился в плену созданного регилиумом кошмара — сейчас он не мог узнать. Но, чем бы то ни было, оно продолжалось и не собиралось заканчиваться. А значит — в данный момент оно было для него единственной реальностью, в которой ему стоило продолжать поиски. С одним лишь допущением, что теперь он не мог до конца верить в то, что видел. — Так может… мы оба в плену этого кошмара? — сказал он тихо и опустился на одну из больших подушек на полу, подняв глаза на прекрасную туманность над потолком. — Господи, я запутался…

***

— Почему вы так хотите найти его? — спросила Ульянова с ленивым любопытством. — Я скучаю по нему. Хотел бы увидеть его живого, а не на голографии. Хотя бы… просто увидеть. Наверное, он не захочет говорить со мной, — рассуждал Гарольд, глядя на подборку старых реклам Свона. Всюду он был очень разным, но притом — единственным неповторимым собой. — А по чему вы в нём скучаете? — неожиданно спросила коллега. — Ну… его лицо. Оно… красивое, — ответил Гарольд неуверенно, проводя пальцем по лицу на голограмме. — А по мне так он уродец, — возразила Ульянова. — Глаза бледные, бровей будто бы нет, в лице ни капли мужественности, огромный нос, а этот рот… больше похож на клюв. Впрочем, вполне под стать его птичьей фамилии. Гарольд удивлённо приоткрыл рот. Впервые он слышал от кого-то столь резкую критику внешности Айзека. Прежде даже те, кто готовы были поносить его как личность, единодушно соглашались с тем, что его внешность прекрасна и уникальна. — Так что же, дело только во внешности? — спросила она, наблюдая его замешательство. — Нет, я… я хотел бы снова услышать его голос. Он такой… как огромное хмурое облако. Никогда не знаешь, будет ли в нём гром или дождь, но в то же время в нём было что-то… надёжное. Умиротворяющее. Мне кажется, если бы Бог говорил с нами, у него был бы похожий голос. — А разве не у всех Свонов одинаковые голоса? — Да, но… не совсем. Они все очень разные. Если бы вдруг все Своны по какому-то волшебству оказались в одной комнате, я бы точно их не перепутал. Хотя… Айзек всё равно стесняется того, что похож на них. Он думал, что я не замечаю, но я… — слёзы снова подступили к его глазам… — я знаю, потому что он открылся мне. Бессердечный убийца-киборг оказался внутри таким хрупким… и видимо, я разбил его. Почему? — Так по чему вы скучаете? — По чувству, которое я испытывал рядом с ним. Он заставил меня увидеть мир и осознать, что я живу в нём. Что вокруг меня люди… живые люди, которым действительно нужно то, что я делаю… что мы делаем. Сначала я думал, что он просто издевается и играет со мной, но потом я понял… я почувствовал, что он верит в меня. Больше, чем я сам когда-либо верил. — Я всё ещё не понимаю. — Я люблю его. Какую бы гнусную вещь он ни сотворил, я хочу снова его увидеть… и я не знаю, что будет дальше, но я хочу попытаться. — Какая трогательная речь. Я обязательно передам ему, — отозвался высокий голос за спиной. Гарольд резко обернулся — как он и ожидал, позади него стоял Сандей, и его губы растянулись в столь широкой ухмылке, что норовили снова треснуть. — Господи, что вы здесь делаете? — Это мой корабль. И раз уж я по-твоему Бог, то мне положено быть вездесущим! Гарольд сделал глубокий вдох, подавляя взволновавшуюся в нём смесь эмоций. Его тоска по Айзеку сталкивалась с неприятным осознанием, что Сандей — этот странный неправильный Сандей — будто бы нарочно воспроизводил самые раздражающие привычки его супруга, от манеры бесшумно приближаться до дурацких шуток про Бога. Из-за этого почти каждый разговор с ним поднимал в нём бурю воспоминаний — каких угодно, кроме тех, что объяснили бы его нахождение здесь, — и прямо сейчас его появление в лаборатории неприятным образом напоминало о первой встрече с Айзеком в Сандансе. — Что ж, вы как раз вовремя, Ваше Преосвященство, — Гарольд гордо выпрямился и сложил руки на груди. — Я закончил вашу ванильную водку. — Замечательно! Я желаю попробовать, — сказал Сандей, зеркально повторив его позу. Гарольд немного смутился — чем бы ни пахла водка, она всё ещё была крепким алкоголем. Настолько крепким, что у него начинала кружиться голова от одного лишь запаха, а так как Рэткин был вдвое меньше него самого, можно было заключить, что токсичная жидкость могла свалить его с ног даже небольшой дозой. — Что… прямо здесь? — неуверенно спросил учёный. — А почему нет? — Сандей снова широко улыбнулся, прищурив единственный глаз, и склонил голову набок. По спине Гарольда пробежал холодок. Он застыл, поражённо приоткрыв рот, пытаясь осознать произошедшее. Если раздражающие привычки Айзека могли быть просто совпадением, то этот свойственный всем Свонам жест заставил его снова сомневаться в реальности того, что он видел. Пока он пытался обработать информацию, Ульянова сама сходила к синтезатору пищи и принесла бутылку и два стакана. — Благодарю, — он взял стакан, наполнил и принюхался, и живая часть его лица просияла. — О, совсем другое дело! Выпьешь со мной, милое дитя? — А, может, лучше Гарри? Он целый месяц делал её, — Ульянова кивнула на Гарольда, и тот тут же вышел из оцепенения, протестующе подняв руки. — Нет-нет-нет. Я не хочу, — залепетал он, тут же столкнувшись со множеством неодобрительных взглядов и возгласов. Очевидно, отказывать Его Преосвященству на виду у стольких людей было плохой идеей, чего бы это ни касалось. — Ох, Боже… Ладно. Только один стакан, — согласился он, принимая напиток, до тошноты сильно пахнущий ванилью. — А что же остальные? Налейте и вы себе! Давайте! — в голосе Сандея зазвучал задор. Он даже перешёл на другой язык, видимо, чтобы донести своё пожелание до большего числа людей. Одобрительный гул усиливался. Все резко побросали свои дела, присоединяясь к неожиданному предложению расслабиться. — Так-то лучше! А теперь — выпьем за науку! — За науку! — отозвались хором все и осушили свои стаканы. Гарольд сделал робкий глоток из своего и чуть не поперхнулся — запах ванили всё равно не мог перебить мерзкий вкус и крепость напитка полностью. — Великолепно! Теперь это действительно можно пить! Благодарю тебя, Гарольд Мильтон, за это сокровище! — Сандей снова наполнил стакан, проговорил ещё один тост на незнакомом языке и выпил под одобрительный гогот. Глядя на скорость и энтузиазм, с которым он потреблял крепкий алкоголь, Гарольд снова задался вопросом, как много могло вынести это слабое старое тело. — Гарольд? — Что? — учёный нахмурился, высматривая путь к отступлению от не в меру весёлого Сандея, прямо сейчас снова вызывавшего ассоциации с Айзеком, каким он бывал на своих транслируемых вечеринках. — Я всё вижу, твой стакан ещё не пуст! — его губы растянулись в широкую полуулыбку и, похоже, снова надорвались, и по бледной коже стекла алая капля. — У вас… кровь идёт, — нервно отметил Гарольд. Сандей ответил сиплым смехом. — Ты такой заботливый! За тебя, Гарри! — он снова поднял стакан над головой и, чуть пошатнувшись, опрокинул себе в рот. Затем пристально взглянул на Гарольда, и тот с неохотой снова сделал глоток из своей посуды. — Ваше Превосвященство, вы бы хоть закусывали, — вмешалась Ульянова, похоже тоже обеспокоенная его скоростью поглощения алкоголя. — Не хочу, — парировал Сандей и, схватив бутылку, в которой оставалось ещё немного на дне, широким жестом попрощался с присутствовавшим в лаборатории персоналом. — На сегодня все встречи отменяются. У меня выходной! — протянул он и нетвёрдой походкой пошёл прочь, чуть не врезаясь на каждом шагу в стеллажи с оборудованием. Гарольд покачал головой, глядя ему вслед, и почувствовал неприятную ответственность. Хотя он был последним человеком на этом корабле, который стал бы всерьёз беспокоиться о здоровье Сандея Рэткина. Но в нём всё настойчивее стучался вопрос — было ли всё это реальностью, и был ли Его Преосвященство тем, кем казался? Словно отвечая на его мысли, неяркое освещение лаборатории заморгало, и скоро погасло совсем, оставив лишь дорожку алых аварийных ламп. Откуда-то словно из другой реальности донёсся шум, похожий на пронзительный ветер, шипящий и кричащий среди скал. Скоро он ощутил дуновение и кожей и не выдержал. — Что это? — Что — что? — переспросила Ульянова, словно не замечавшая странных перемен в окружающем мире. — Свет, звуки, ветер — разве здесь это должно быть? — Не знаю. Здесь многим всякое мерещится, но жить не мешает. От её равнодушия тревога учёного лишь усилилась. К прочим явлениям добавился душный металлический запах и ощущение влаги под ногами. Это точно было ненормально, но все продолжали равнодушно заниматься своими делами и что-то бурно обсуждать на своём языке. — И видит самый страшный в жизни сон, — повторил Гарольд вслух строчку из стиха, снова обретшего смысл. Это всё было сном Айзека с самого начала. Но в то же время это было реальностью, выстроенной кем-то логично и искусно. Слишком жизнеподобно и реалистично для порождения чьего-то подсознания. А значит — это могла быть симуляция. Или же он сам сходил с ума и видел то, чего не было. Гарольд выбежал из лаборатории. В общих коридорах было всё так же темно. На променаде за видовыми окнами туманность стала кроваво-красной. Металлические решётки, покрывавшие пол, вдруг сделались горячими, и из-под них повалил пар, разукрашенный огненным свечением откуда-то снизу. — Айзек… Где ты? — он в недоумении смотрел на проходивших мимо людей, словно находившихся в какой-то другой фазе пространства и не воспринимающих расцветавшего вокруг ада. И чем дальше он шёл, тем ярче становился кошмар. Чертовски знакомый кошмар, полный образов войны и смерти, отчаяния и одиночества. За загустевшими клубами пара отчётливо промелькнуло большое белое крыло, отчаянно отгонявшее пламя, вставшее посреди променада стеной. Вместо людей вокруг теперь были лишь размытые тени, проходившие Гарольда насквозь, никак не касаясь. Он побежал вперёд, снова и снова видя, как из огня взлетают искрами белые перья и уносятся ветром. Он слышал звук удалявшихся шагов, более лёгких и тихих, чем его собственные, но всё же заметных. Вдруг на его пути возникло неодолимое препятствие — дверь часовни, запертая и полностью охваченная огнём. — Это сон! — выкрикнул Гарольд, остановившись перед дохнувшим на него жаром. — Это сон, Айзек, ты слышишь меня? Это сон! — с последним выкриком новый порыв ветра разметал пламя. Гарольд зажмурился, заслонившись рукой, а когда открыл глаза, массивная дверь снова выглядела как обычно. Он ворвался в часовню. Внутри никого не было. Над потолком распротёрлась лиловая туманность, огонь исчез, а в воздухе запахло ванилью. Где-то совсем рядом послышалось тихое частое дыхание. Гарольд огляделся и не сразу заметил тело, лежавшее на тёмном ковре лицом в подушку. Но он узнал его — ни у кого на корабле больше не было таких белых волос. — Ты? — Гарри, — отозвался Сандей, приподявшись над подушкой, продолжая часто дышать, и тихо рассмеялся. — Признаю, я немного перебрал. Это твоя вина. Ты сделал водку такой вкусной, что я просто не мог остановиться! Гарольд хмуро всматривался в его лицо. На бледной коже в ярком свете туманности заметны были покраснения, словно он только что стоял перед огнём. Это не могло быть совпадением. — Ты… ты… — учёный никак не мог подобрать слова, чтобы задать нужный вопрос. — Ничего серьёзного, я просто немного полежу здесь, — пробормотал он, махнул рукой и снова уронил лицо в подушку. — Это ты, — Гарольд опустился рядом на колени и подтянул его к себе, разворачивая лицом. Тело было лёгким и совсем не сопротивлялось. — Это ведь… ты! — он взял бледное обожжённое лицо в ладонь. То ли стресс был тому виной, то ли глоток выпитого алкоголя, но он не чувствовал больше ни ненависти, ни отвращения, глядя на эти черты. То ли оттого, что теперь был уверен, что это всё было маской. В глазах его сделалось мутно от слёз. — Боже мой… — Бога нет… — ответил недовольный шёпот. — Конечно, — он прижал его к груди. — Как я не догадался. Как же я мог не догадаться… Это был ты! Ты даже не скрывал этого! А я не видел в упор! Боже… боже… — Ну хватит, у меня есть имя… — Айзек! — выкрикнул он на выдохе и застыл в ужасе. Все его предположения об этом месте, всё, что он успел увидеть и узнать здесь, собралось в единую картину, и чем больше он всматривался в неё, тем больше чувства переполняли его, начиная страхом и гневом, перетекая в почти экстатическую радость. — Гарольд… — Айзек протянул руку, запуская пальцы в чёрные кудри, — я так скучал… — Но почему? Что… — Гарольд поднял взгляд на космос за потолком, — что это всё? Это сон? — Не совсем. Это одновременно и сон, и не сон. Не думаю, что здесь можно провести четкую грань. То, что здесь происходит — беспрецедентный уникальный опыт. Мы погружены в сон под регилиумом-13 и подключены к сверхпроизводительной виртуальной реальности, способной обрабатывать поток информации с необходимой скоростью, чтобы поддерживать реалистичность происходящего для сотен людей одновременно в условиях ускоренного времени, — пояснял он тихо, но очень спокойно и уверенно. Гарольду даже показалось, что в его интонациях зазвучала гордость. — Это место — рукотворный шедевр множества работников Swan Enertainment. Игра-симулятор, смоделированная так, чтобы помочь тебе выйти из ловушки собственного разума. Но в то же время — это мой сон. Постоянный обмен информацией с сервером сильно нагружает мой органический мозг, и моё подсознание иногда пытается сломать ограничения симуляции и превратить это место в настоящий кошмар. К счастью, обычные пользователи защищены от этого эффекта. Только тебе я позволяю делить со мной мой сон целиком. И… ты поймал меня на этом. Не думал я, что до этого дойдёт. Но похоже, я действительно больше не могу. — Так ты… сам запер нас здесь? Но зачем? — Это всё придумал Сандей. Он написал сценарий, по большей части, и позволил нам сделать точную голокопию своей подлодки, с небольшими корректировками на космос — так, чтобы ты поверил в это место. И это сработало. Хоть и невыносимо медленно. Тебе пришлось начинать заново двадцать шесть раз, чтобы дойти до этой точки. — Двадцать шесть раз? — А может и больше... Как думаешь, сколько ты уже здесь… по исчислению этой реальности? — Я насчитал девяносто восемь дней. — Тысяча двадцать два, — от озвученной цифры Гарольд похолодел. Это было почти равно трём годам. И все эти три года Айзек и все, кто были здесь с ним, поддерживали эту жуткую иллюзию для него одного. — Ты прошёл долгий путь. Бессчетное число раз убил себя. Дважды взорвал корабль. Один раз даже где-то взял пулемёт и перестрелял пассажиров, — речь прервалась сиплым смехом. — А сколько раз ты убил меня, я даже не вспомню. Я и не думал, что у сырого мальчишки могут быть такие крепкие кулаки. Хотя… — Айзек потрогал рубцовую половину лица. — Это тело хрупкое, не нужно много сил, чтобы сломать его. Гарольд медленно моргал, всматриваясь в собственную память, в которой от этих слов поднимались до сих пор забытые образы. Он вспомнил, как просыпался снова и снова, и каждый раз с разными чувствами. Как из первоначального ступора и апатии его вывела незамутненная ярость, как за рассеявшейся яростью пришел страх, как за страхом рождалось множество заблуждений, чтобы потом, вновь очутившись в пустоте, Гарольд чувствовал горечь и боль утраты. Пусть каждый круг стирал воспоминания предыдущих, развившиеся в них эмоции никуда не исчезали. — Я пытался понять тебя. Твою… веру. Пропустить через себя. Даже притвориться, что я сам верю в эту чушь, — продолжал Айзек, нежно проводя рукой по гладкой щеке Гарольда. — Я пришёл сюда намного раньше остальных. У меня было много времени, чтобы привыкнуть, прочитать все эти оккультные книги, научиться делать вид, что я действительно проповедую их, и ты знаешь… я лишь убедился, что все эти мракобесы, вливавшие яд в твои уши, либо идиоты, либо поголовно лжецы. Но я думал о тебе. О том, как я хочу, чтобы ты снова был со мной… Я ненавижу лгать, но для тебя… я попробовал. Пока он говорил, перед мысленным взором Гарольда пронеслась вереница знакомых лиц — теперь никакая иллюзия их не прятала. Там были и бывшие коллеги, и несколько медийных личностей, и уже узнанная им директор Убер, и даже профессор Андерс, скрывавшийся за личиной брата Сурка. Ему открылись картины собственной жестокости, с которой он снова и снова набрасывался на ненавистный ему образ, каждый раз спокойно принимавший все его удары. В одном из воспоминаний Сандей даже предстал перед ним с большими чёрными крыльями — на том круге Гарольд пытался в третий раз шантажировать его взрывом корабля, и тот очевидно от отчаяния или скуки решил припугнуть его, воззвав к глубинным суевериям. — На прошлом круге ты подошёл очень близко. Но тебя сломила вина. Иронично — ты сам однажды подарил мне крылья, но увидев их здесь, даже не подумал о том, что это может быть что-то, никак не связанное с бо-же-ствен-ным. Ты почти узнал меня, но… потом вдруг начал бормотать эту чушь про то, что я — орудие Господа и буквально расшибся, пытаясь загладить вину передо мной. — Умерщвление плоти… — Гарольд взглянул на свои руки, и на мгновение увидел их изрезанными и медленно кровоточащими темной кровью. Явление ангела произвело немного не тот эффект, на который, очевидно, надеялся Айзек. — Я действительно сам надел те вериги. — На этом круге пришлось убрать из общего доступа любые острые предметы и вообще всё, из чего можно сделать оружие. И это сработало. Ты наконец-то перестал быть таким замкнутым на себе. Начал контактировать с людьми. Интересоваться… чем-то ещё, кроме способов убить меня или уничтожить это место. И ты… наконец, увидел меня. — Но если мы оба спим под регилиумом-13, как нам выбраться отсюда? — Ты уже знаешь всё, что нужно. Просто заверши квест. — Ключ. — Сам догадаешься, как достать его? Гарольд наклонился к его лицу и поцеловал окровавленные губы. Запустив промеж них язык, он прошёл через неровный ряд зубов и нащупал металлическую цепочку. Поддев её, он медленно потащил её вверх и втянул себе в рот настолько, насколько смог. Затем, чуть отстранившись, взял её пальцами, осторожно вытянув свободный конец, на котором болтался ключ. Аккуратно уложив Айзека на подушки, он поднялся с места и вбежал в кабинет первосвященника. Быстро отыскав большой тяжелый том на стеллаже в спальне, он вернулся и, с чувством долгожданного удовлетворения вставил ключ в замок. Из-под тяжёлой крышки, украшенной лебедем, вырвался столп бело-голубого света. Он прошёл через потолок, пронзил туманность и исчез в космической дали. Тут же переменились все цвета. Лиловые оттенки сделались желтоватыми и голубыми, красные подушки, ковры и драпировки сделались тёмно-синими, тусклое желтоватое освещение сделалось ярким белым, а коричневый, будто грязный камень стен сделался приятно-бежевым. — Ох, как хорошо видеть двумя глазами, — низкий голос отразился обволакивающим эхом от сводов часовни. Гарольд вздрогнул, тут же отложив сундук и взглянув на оставшееся на полу тело. Вместо маленького щуплого священника перед ним лежал Айзек — почти такой, каким он помнил его. Только волосы стали немного длиннее. Даже сутана на нём уже не выглядела как церковное облачение — скорее как один из многих его затейливых нарядов, подобранных под окружение. — Скоро мы проснёмся. Там время идёт иначе, так что это может занять несколько дней. У нас будет время немного передохнуть прежде чем… — Айзек! — воскликнул Гарольд и бросился к нему, снова целуя его в его уже настоящие губы, упиваясь их мягкостью и ароматом ванили. Айзек сперва отстранился, затем подался навстречу, обхватив его руками и страстно поцеловав в ответ. Некоторое время они просто лежали так, крепко обнимая друг друга, покрывая лица друг друга дорожками поцелуев и вдыхая аромат волос. Ощущения были такими настоящими, что Гарольд успел на время забыть о том, что это всё был сплавленный с симуляцией сон. — Я… практически влюбился в тебя заново, — признал он, смущённо улыбаясь, убирая светлые пряди с лица Айзека. Он впервые видел на этих бледных щеках столь яркий румянец. — Не зная, что это всё это время был ты. Хотя я и чувствовал, что ты — это не он. Это тоже Сандей придумал? — Довольно хитрый способ заставить тебя поцеловать его лицо, согласен. Но нет. Можешь считать это моим капризом. После всего, что случилось, мне хотелось узнать, действительно ли ты всё это время любил меня, а не красивую картинку. Что окажется сильнее, любовь ко мне или ненависть к нему, — он широко улыбнулся. — И сможешь ли ты увидеть за столь отталкивающей внешностью… мою душу. — Так ты всё-таки веришь, что она у тебя есть? — Если я правильно понял все эти книги, я не верю — я точно знаю, что она есть, — лицо Айзека чуть помрачнело, и он отвёл взгляд. Затем отстранился и поднялся на ноги, расправляя плечи. — Ох, как я скучал по своему телу. Мне нужно зеркало, — озвучил он и быстро направился в спальню. Гарольд посмотрел на открытый сундук, внутри которого ничего больше не было. То, что Айзек обозначил, как игру, подошло к концу. Но он чувствовал, что завершил далеко не всё, что от него здесь ожидали. Брошенные Айзеком слова о душе снова всколыхнули его память, вернув его в день, когда он почти до смерти перепугался. Но прямо сейчас его так переполняло счастье от воссоединения, что страх не смог омрачить его. Что бы там ни было, после пережитого здесь это было слишком далеко и незначительно. — Я ведь так и не вспомнил, почему я здесь, — тихо сказал он сам себе. Из кабинета послышались звуки того же большого струнного инструмента, с которым Айзек в теле Сандея приветствовал его на этом круге. Только сейчас мелодия была светлой и радостной, под стать переменившемуся миру этого затянувшегося сна. Гарольд вошёл и сел на скамью, любуясь силуэтом супруга на фоне сверкающего космоса, впуская в себя создаваемую им мелодию, мягкой целительной прохладой наполнявшую всё его существо. Наверняка пугавшие его ответы неизбежно ждали его на другой стороне. И он мог лишь надеяться на то, что его разум наконец-то сможет с ними встретиться. Но здесь и сейчас эта игра была окончена.