Великие открытия

Призыв от бывшего патриарха Руссо быстро разошёлся по флоту из двадцати четырёх подлодок Синкретии. Пришёл приказ стягивать силы к берегам, с которых удобнее всего было бы нанести удар по населённым территориям Swan Energetics. Епископат беспрекословно подчинился, и скоро они все достигли нужных точек и ожидали лишь приказа. Армии Мира больше не было. А даже если бы и была, горстке штурмовиков пришлось бы потратить слишком много времени на обезвреживание субмарин. Но до сих пор они откладывали демонстрацию силы. Патриарх выжидал подходящего момента или знака. И теперь, очевидно, этот знак был получен в виде безвременной кончины Басило, едва успевшего вступить на престол. У «Чистилища» больше не было капитана. Ему не успели найти замену. Все ритуалы были отложены — сейчас ресурсы церкви должны были отправиться на священную войну. Место начальника подлодки занял верный приближённый покойного патер Юсо, более всего посвещённый в его дела. Великану было очень тесно в бывших покоях Басило, такого хрупкого и маленького. Толстые пальцы едва попадали по клавишам персонального компьютера, пока он пытался выдать в ответ на послание патриарха дежурное согласие. Иным его ответ и быть не мог, но часть его этого хотела. Пусть Его Преосвященство никогда не говорил в открытую, что хотел перемен для церкви и для мира, это читалось между строк. И каждый, кто хоть немного прислушивался к его словам и отмечал, как постепенно менялась риторика, оказывался перед выбором — раскритиковать и отвергнуть эти перемены или же попытаться принять их. Поначалу Юсо склонялся к первому варианту и был почти готов покинуть «Чистилище» и вместе с несколькими братьями по вере составить жалобу на впавшего в ересь епископа. Ему противно было видеть, как один за другим жители подводного монастыря впадают в искушение и ступают на берег бездушных, чтобы вкусить их мирских радостей. Но Его Преосвященство не был слеп к своей пастве и заметил его колебания. И скоро раскрыл ему не на словах, а на чётких примерах из священной Книги, что они не нарушили никакого закона. Ибо если закон не записан, то он и не может считаться таковым. А большинство ограничений, которые привыкли принимать адепты Синкретии, были лишь вербальными рекомендациями. И его слова как всегда оказались убедительны. И патер Юсо проснулся уже на другой стороне, когда решился установить церебральный порт. Он, как и многие другие члены экипажа, погрузился на три года в виртуальную реальность, которая с одной стороны почти не отличалась от привычной ему жизни, но с другой включала в себя тесное соседство с бездушными. И за долгое время вынужденного совместного заключения все постепенно забыли о вражде и различиях. И теперь некогда желанная атака на неверных ощущалась как какая-то нелепая ошибка. Ведь они хоть и не принимали всерьёз веру в Бога, в остальном были такими же точно людьми. — Эй, Юсо, — окликнул писклявый женский голос. — Готов уступить трон? — А, Софья, я тебя ждал. Садись, это кресло тебе явно больше по размеру, — он поднялся и отошёл к иллюминатору, за которым вместо привычной черноты сейчас были светлые поверхностные воды — всем подлодкам было велено оставаться на глубине, доступной для быстрой связи. — Вот ведь дьявольщина, никак не перестану скучать по этому розовому космосу. А ты? Служка охотно взобралась на нагретый металлический стул. Затем, чуть посомневавшись, подняла с пола маленькую алую подушечку с вензелями в виде лебедей и положила под попу. После этого высота её удовлетворила. — Если бы только по космосу, — согласилась Софья. — В той симуляции вообще было безбожно хорошо, — добавила она, протяжно вздохнув. Пребывание в виртуальной реальности ни для кого из них не прошло бесследно. В первую очередь из-за того, что в новых условиях им пришлось научиться иначе относиться не только к бездушным, притворяющимся духовными братьями, но и друг к другу. И хотя прошло уже больше года, с той поры Софья из служки, о которую все вытирали ноги, превратилась в уверенную часть экипажа и не собиралась отказываться от приобретённого. Остальным пришлось это принять, и это оказалось проще, чем они ожидали, ведь так её эффективность заметно выросла. — Ладно. В чём проблема? — Много сообщений, а у меня уже мозги спеклись. С последним вот никак не разберусь, как его дешифровать? Это явно кто-то из наших, но на нём даже патриарший код не работает. — Патриарший код? — Ну да. Его Святейшество Руссо конечно ушёл с престола, но шлёт всё ещё под ним. Но это… чёрт-те что. — Ну-ка… — Софья набрала несколько разных команд, судя по громкому щелчку кнопки ввода, но на них код тоже не среагировал. — Я по-твоему совсем дурак? Конечно я эти уже пробовал! — Ну а вдруг и правда дурак? — Ведьма, ты нарываешься. — Пф, напугал. Так, ну-ка, а если… о. Вот это поворот. Юсо наклонился из-за её спины, неверяще глядя на монитор. Бессмысленные строки кода начали складываться в более понятные слова. Но он не успел их проанализировать — как только процесс дошёл до точки, текстовый код исчез, сменившись чёрным экраном с двумя большими белыми нолями. — Что это было? Что ты сделала? — Я ничего не нажимала. Это… это код Пророка!. — Это невозможно. Он уже больше ста лет неактивен! — Ну, мы на пороге новой Войны, это идеальный момент для второго пришествия… — она попробовала несколько комбинаций клавиш, но устройство ввода перестало воспринимать команды. — Я не знаю, кто и как получил этот код, но мы потеряли контроль! — Погоди, не паникуй, я позвоню в машинное, — он подошёл к закреплённому на стене телефону и набрал пару цифр. — Брат Мио! Отчёт! — Все системы в норме, патер Юсо, — прозвучал уверенный ответ с той стороны, но к нему тут же примешались звуки паники. — Что… нет… мы потеряли контроль! Всё выключается! — Что… вообще всё? — Нет… аварийное обеспечение пока функционирует. Мы не утонем и не задохнёмся. Но… больше ничего! — Проклятие… — Юсо, — подозвала его Софья тихим замогильным шёпотом. Великан бросил трубку и снова подбежал к экрану. И тут же икнул от неожиданности, увидев стоящего посреди белого света Пророка — совершенного такого, как в великой Книге. Его волосы были белы, как и его кожа. Его глаза из-под тени густой чёлки сияли алым. Сложением и видом он был подобен ребёнку, а за спиной его простирались два чёрных крыла, подобные ангельским. И заговорил он голосом без пола и без возраста. — Мир вам, мои благословенные дети. Вы занесли меч, но я не могу позволить ему опуститься. Ибо истинно говорю вам, Господь не желает этой жертвы, и послал меня схватить вас за руку и спасти от фатальной ошибки.

***

Патер Руссо заседал в кабинете Патриарха на безопасной глубине главного храма. Замысел Амадея обещал Земле новую катастрофу. Катастрофу, к которой Синкретия готовилась с самого основания. Событие, которое должно было поставить точку в истории смертного человечества и начать историю бессмертного, в которую смогут шагнуть лишь настоящие праведники. Но для этого им нужно быть далеко. Или достаточно глубоко. Связь с поверхности доходила досюда медленно и со множеством помех, отчего старый лидер Синкретии чувствовал себя в большей безопасности, ведь так разъярённые крики Амадея Рэткина звучали не столь устрашающе. Пусть крысиный король и обвинил в смерти сына Армию Мира, его гнев не миновал и церковь, не сумевшую его спасти. А сейчас у него было одним поводом для злости больше. — Руссо? Что с подлодками? — голос отца Семьи хрипло клокотал. — Они перестали выходить на связь. — Я не знаю, Амадей, — честно признался Руссо. — Мой последний приказ был проигнорирован. Они все на месте, но… замерли. Словно кто-то перехватил управление. — Что ты несёшь, Руссо. Ты же говорил, что Армия Мира не способна захватить твои подлодки. — Конечно не способна. Никто не может взломать код Пророка. На это бы ушли годы даже у лучших японских хакеров, а Гренландской базы больше нет! — Что ещё за код Пророка? — Тот самый, который знал и использовал только Пророк. Тот, что основал нашу церковь, — пояснял Руссо, хмурясь на то, что властный дядя перестал даже пытаться изображать хоть какое-то уважение к церкви и вере, используемых им в целях контроля над массами. И хотя он сам привык приспосабливать религию под нужды земного покровителя, в глубине его разума тщательное религиозное воспитание часто протестовало. — Я думал, это просто религиозная байка, чтобы запудрить мозги пастве. — Ты удивишься, Амадей, но мы действительно верим в то, что говорим. И код Пророка… может означать только две вещи. Фатальный системный сбой… или же… — Руссо замолчал в нерешительности. Роковые слова замерли на языке. Его руки будто сами сложились в молитвенном жесте поверх символов веры, и вслед за этим происходило постепенное осознание. — Чудо… чудо воскрешения! — с благоговением прошептал он. — Руссо, сейчас не время для метафизики. Ты обещал, что ресурсы церкви будут на нашей стороне. — …мы были не правы, Амадей, — он говорил всё более растерянно. Конечно, старый крысиный король ничего не знал и знать не хотел о пророчестве, имевшем смысл только для приближённых к престолу Патриарха. — Твой сын не мёртв! — Ты сам доставил мне его тело! — эмоции искажали мимику Амадея всё сильнее. — Он был аватаром Пророка и соединился с истинной сутью! Боже, прости нас! Мы — неверные, заблудшие дети, и позабыли об истинном смысле пророчества! — забыв даже думать о беснующемся на другой стороне вызова родственнике, Руссо вскочил с места и побежал в святая святых храма, где среди покойных патриархов прошлого лежало нетленное тело Пророка. На середине пути он столкнулся со старым глашатаем, хромавшим навстречу. — Святейший отец, свершилось! Руссо схватил его за плечи и посмотрел в мутные глаза. — Скажи… гробница пуста? — Он вобрал душу Басило и пробудился… пробудился, и мы этого даже не заметили! Стыд нам… стыд нам и позор! — воскликнул глашатай изо всех сил осипшего горла. — Он передал свою волю. Мы не должны вступать в задуманное Амадеем кровопролитие! — И мы не вступим, — Руссо глубоко вдохнул. — Передай приказ всем миссионерам покинуть земли RAtom и укрыться в укреплённых монастырях. Если Амадей запросит оружие — не выдавать. Позже мы заберём их в Храм.

***

Громкий продолжительный кашель сотрясал воздух покоев Амадея. Он полулежал в кресле, ударяя кулаком по груди, выплёвывая кровавую мокроту, которую стирала с его губ молодая служанка. Несколько членов Семьи из ближнего круга стояли в ряд перед столом, молча ожидая, пока приступ отца закончится. — Паршивые предатели! — прохрипел он, обретя вновь контроль над голосом. Все родственники вжали головы в плечи — они догадывались, что обвинение адресовано не им, но на всякий случай по привычке боялись. — Отец, — осмелился заговорить Захария. — Уверен мы справимся и без этих старых подлодок. У нас всё ещё хранится третья часть вооружений Синкретии. Этого хватит, чтобы задавить числом. — Чтоб ты знал, Захария. Даже один штурмовик Армии Мира умирая заберёт на тот свет как минимум тысячу простых солдат. Тысячу крепких здоровых сыновей, которые могли бы пахать землю и строить дома. Ядерный удар должен был избавить нас от необходимости прямого столкновения, но теперь выбора нет. Это будет резня. — Может быть тогда и вовсе не стоит начинать? — с сильным акцентом ответил из монитора висевший на вызове рыжебородый Талви Лойк. — Вы отомстили Армии Мира. Они быть опасными убийцами. Но если вы пойти дальше, это может сломать всё, что мы успели построить на благо человечества. — Уничтожение Армии Мира обнулило Гренландский договор и развязало всем руки. Если не нападу я, — Амадей сдвинул брови, хмуро глядя на бесполезного сейчас союзника, — нападут на меня. Это неизбежно. Поэтому я ударю первым. — Мы могли бы делать переговоры. — Переговоры невозможны. Мы уничтожили компьютер, который за них отвечал, а запасного у Армии Мира нет. Я знал на что шёл, когда начинал это. — Отец, зачем вы слушаете его? — встрял в беседу Захария. — Он ведь бездушный. Он не может быть нашим союзником. — Помолчи, правнук. Ты ещё не понимаешь многого. — Я знаю то, чему меня учили. Не может быть с бездушными никакого компромисса! Посмотри, что стало со старшим сыном, когда он сблизился с ними! Лицом и повадками он уподобился блуднице! — Не смей марать его имя своим грязным языком, Захария! Мы все заплатили цену за его ошибки, но я любил моего мальчика и сердцем скорблю о нём! — Амадей жадно втянул воздух и снова закашлялся. В памяти прозвенели слова Руссо, столь жестокие для любого отца, потерявшего дитя. Безумный фанатик бормотал что-то о том, что Сандей был жив. Что он стал аватаром какого-то Пророка. Но даже если это было правдой, разве это не значило уничтожения всего, чем он был до этого? — Отец, — подала голос Весенняя, присутствовавшая на другом экране. — Сандей бы не хотел этого. — Даже я не знал его помыслов, хотя он долго был подле меня. Откуда же вам их знать, дочери? — Его душа прилетала к нам попрощаться, — ответила Осенняя. — Ему не нужна твоя месть, отец. — Не пытайтесь ссылаться на ваши ведьминские наваждения! — Это не было наваждение! Его видел весь наш лагерь! Он желает Семье процветания, и не хотел бы, чтобы кто-то ещё погиб! — закричали разом наперебой обе дочери. Сердце старого отца Семьи вновь сжалось, вынуждая тяжко вдохнуть и закашляться в третий раз. Его взор мутнел и перед ним снова вставало из белого шума переданное Синкретией изображение кого-то, так похожего на его сына. Кого-то, кто очевидно смог обмануть юных девушек своим обликом. Но не его. Вслед за болью его переполнил гнев. Он вспомнил, как касался остывшего тела Сандея, отчётливо пахнущего смертью. Он точно был настоящим. — Амадей. Что вы решил? — вновь подал голос Талви Лойк. — Мы будем двигаться медленно, — он жестом выделил несколько областей в Европе и Африке. — И неотвратимо. И пусть твои корабли будут готовы, когда мы с победой прибудем к берегу.

***

На голоэкране над столом в главном зале возникло изображение гиноида. Позади неё с видом недовольного ребёнка, у которого отобрали сладость, выглядывал Сандей. — Итак. Вам не удалось, — уточнил Айзек, хотя из полученных отчётов уже знал ответ. — Всё оказалось сложнее, чем я ожидала, — пояснила Сэра. — В перспективе сотрудничество со старыми машинами возможно. Не со всеми. Но только после долгой реабилитации. В нынешнем конфликте мы не сможем рассчитывать на их помощь, кроме как заставив их воевать против воли, как того ожидала Линь Линь, — она перевела взгляд на спутника. — Но я против такого расклада. — Я тоже не хотел бы этого. Значит, вы зря потратили время, — констатировал Айзек без злобы и упрёка, с тяжёлым вздохом распрощавшись с надеждой на значительную поддержку. — Или всё это было лишь замыслом прототипа, чтобы убраться подальше от тех, кто может его осудить? — Это вряд ли. Никто не осудит её жёстче, чем я. Однако, она всё же смогла быть нам полезной. Если вкратце — можешь больше не беспокоиться о Синкретии. Они чётко уловили наш посыл, — Сэра довольно ухмыльнулась, в то время как лицо прототипа сморщилось ещё больше. — Должен сказать, что я бы сделал всё то же самое без надзора доктора Су абсолютно добровольно! — проворчал он. — Я бы не хотела это проверять. Ты ведь уже однажды устроил Апокалипсис. — Так значит ты теперь контролируешь все атомные подлодки, — рассудил Айзек, почувствовал волну облегчения. По крайней мере так у них была гарантия, что конфликт не уйдёт за рамки наземного боя. Разве что Сэра поддастся искушению и решит повторить опыт Линь Линь. Но тогда он уже точно ничего не сможет сделать. — Да. Достаточно, чтобы добить всё, что осталось от человечества, — согласилась гиноид, словно прочитав его мысли. — А ещё мы заглушили коммуникации между храмами. На всякий случай. Так что их силы не смогут присоединиться к Рэткину, кроме тех, что уже были в его распоряжении. — Ого. Похоже, этот их Пророк обладал нешуточной властью. — Я здесь вообще-то! — снова встрял Сандей. — И, для истории, извлекать коды из моей памяти можно было и менее грубо! Я ведь готов был поделиться сам! А она вскрыла мне голову! А если бы что-то повредила? Я бы умер во второй раз! — Надо же, — Айзек не удержался от улыбки. — Кто-то перестал делать вид, что смиренно стерпит всё что угодно во имя великой цели? — Знаешь, Айзек, смерть всё-таки немного сдвигает приоритеты. До меня долго доходило, но похоже, наконец, дошло, — хоть интонации Сандея явно говорили об обиде, не было похоже, что происходящее его реально задело. Слишком картинной была его мимика. — Славно. Однако если вам там больше делать нечего, я бы предпочёл, чтобы вы вернулись. Силы Рэткина двинулись через пустоши и через три дня предположительно достигнут прибрежных городов Европы. Пригодится любая помощь. А роботы… они спали больше ста лет. Подождут ещё. Мы непременно вернёмся к ним. Завершив вызов, Айзек устало откинулся в кресле. Как бы он ни готовился к тому, что должно было произойти, не получалось отбросить страх и внутренний протест. Реальность войны постепенно подбиралась ближе, как медленный поток лавы, от которого можно было убежать, но который невозможно было остановить. Рано или поздно он настигал всех. Часы завибрировали, уведомляя о новом вызове. За сегодняшний день их было столько, что он едва успевал уделить время привычным делам корпорации, которые могли подождать, но он до последнего не хотел, чтобы резиденты Swan Energetics заподозрили какие-то нежелательные перемены. На экране возникла фигура, замотанная в светлые одежды, искажённая помехами от взвеси песка в воздухе. — Что у тебя, Рохо? — Датчик движения сработал, — ответил женский голос. — Камера включилась. Вот, посмотри, — Айзек приказал транслировать запись на главный экран. Камеры с нескольких точек показывали группу из нескольких сотен человек, неторопливо и аккуратно пересекающих пустошь. На них были защитные костюмы, на лицах — воздушные фильтры. Но более всего внушало опасение то, что они как дикарскими бусами были обвешаны старым оружием. У каждого на поясе болталась связка гранат, за спиной перекинутые через плечо патроны и проржавевшие автоматы. Помимо этого они волокли с собой тележки с амуницией, а ещё на весь этот взвод набралось целых два бронетранспортёра с орудиями, предположительно способными снести каменную стену. Это войско не выглядело организованным и унифицированным, напоминая скорее армии древности, в которых каждый воин воевал по-своему. Это было неэффективно, и между тем вносило в возможный конфликт неприятный элемент непредсказуемости. При отсутствии явного лидера и общей тактики любой из них мог совершить нечто смертельно безрассудное. — Судя по маркировке противогазов — они из RAtom. Так что это не случайный сброд. Это именно те, кого мы ждали. Передайте координаты. Нужно рассчитать их маршрут и понять, сколько у нас времени. Я хочу, чтобы ты и твои люди были готовы защитить границы в случае моей неудачи. — Будет сделано, Белый Вестник, — Рохо отключилась. Айзек тяжело вздохнул и снова прокрутил нечёткие записи с нескольких ракурсов. Датчики движения и маленькие камеры по периметру питались от местных батарей и выдавали слишком малую мощность для качественной картинки, но для приблизительной оценки этого хватало. Отряд был совсем небольшой, и в иных условиях не вызвал бы беспокойства. Такую неорганизованную группу легко мог обезвредить небольшой отряд даже обычных солдат без вмешательства Армии Мира. Но сейчас расклад был таков, что у них было много людей и оружия, и помимо авангарда позади них тянулись дополнительные силы, а у Свона был только он сам и небольшая группа рейнджеров, до сих пор занимавшихся только наведением порядка среди агрессивных общин отщепенцев. Он добавил новые данные в общую картину. Группы вооружённых людей от ста до пятисот человек — их не поворачивался язык назвать солдатами — перемещались по пяти направлениям медленными пешими колоннами. Их предположительными целями были города средиземноморского побережья, ещё недавно даже не принадлежавшие к территориям Swan Energetics. Движения в сторону Скандинавии зафиксировано не было — очевидно неприкосновенность тех земель обеспечивал договор с Талви Лойк. Казалось, времени ещё было достаточно для подготовки, но Айзек понимал, что это ощущение обманчиво. Их следовало остановить как можно скорее. Пока никто не попался им на пути и не пострадал. Ради стабильности и преемственности, ради покоя людей, которые не должны были вкусить войны. Компьютер известил о долгожданной доставке. Три места. Всего три. И ещё один носитель должны были доставить с Ямато в течение суток. На большее он пока расчитывать не мог. Но если данные были верны — этого должно было хватить.

***

Гарольд направился в особняк Свона после долгого и тяжёлого вечера в компании Эндрю. Если обычно бывало так, что коллега всячески развлекал его и подстрекал на опасные опыты не всегда научного характера, то сейчас было иначе. Мастрэ Зоммер никак не мог перестать думать о том, что произошло с ним на другом континенте, и о том, как невинная интрижка с Сандеем Рэткином переросла в нечто иное. Не было в нём и следа прежней весёлости и беззаботности. Он пил невкусный синтеголь и изливал по десятому кругу одну и ту же историю о том, как он практически без причины убил человека. И так продолжалось, пока он не уснул, после чего Гарольд, не взяв в рот ни капли спиртного, просто ушёл. Но он не хотел оставаться один. Общение с Эндрю взбаламутило тревогу внутри сильнее прежнего. Сандей был мёртв, а Айзек — всё ещё жив, а значит — стоило быть рядом с ним, пока это было возможно. Зрелище открывшееся перед ним, когда он вошёл в главный зал, сильно его озадачило. Айзек был там. В пяти экземплярах, каждый из которых был одет в вопиюще откровенный наряд. Запах ванили в комнате также достигал фантастической концентрации. — О, Боже… — выпалил он, прежде чем вспомнил, что именно происходит. — Бога нет! — ответили все пятеро хором на один лад, повернувшись к нему. Это было странно и пугающе, и одновременно в чём-то завораживающе. Уверенные плавные движения, скрытая за кажущейся хрупкостью сила и уникальная внешность — всё лучшее помноженное на пять. — У меня в голове сейчас ни одной приличной мысли, — признался Гарольд, приложив ладонь ко вспыхнувшему от смущения лицу. Когда он предлагал использовать SR-12 для возможной обороны от сил Рэткина, он представлял что-то более примитивное — безмозглых роботов, в которых вставили бы только боевой протокол, заставив сражаться. Но правда была в том, что работники Swan Robotics не знали, как обойти отсутствие базовой программы, а времени на исследования не было. А значит роботам в любом случае нужна была личность. Айзек не соврал, сказав, что не разделит ответственность за мир с кем-то ещё, кроме себя. Но он был готов пожертвовать собой ради мира, а значит готовы были и его возможные копии. Их не нужно было уговаривать идти на смерть и объяснять ставки, ведь они отлично знали всё, что знал оригинал, и разделяли его мысли и стремления. Но всё же эта идея не могла не вызывать у учёного застарелый страх перед технологией, способной копировать человеческое сознание. Страх, который уже однажды чуть не погубил его. Он медленно сглотнул, блуждая взглядом по лицам копий. — Угадаешь, кто из нас оригинал? — спросили они одновременно. Усиленный унисоном голос будто резонировал с каждой клеточкой учёного. Это было слишком прекрасно и не могло не вызывать неуместных фантазий. Но он быстро отмёл их и сосредоточился на предложенной задаче. — Ты, — заявил Гарольд почти без колебаний, указав на второго слева. — У тебя уставшие глаза. И ты не улыбаешься, — пояснил он, бегло осмотрев остальных. Все копии выглядели весёлыми. Даже слишком весёлыми для тех, кто собирается принести себя в жертву. Это легко объяснялось их способностью частично отключать эмоции, как иногда делала Сэра, когда не могла справиться с внутренним конфликтом. — А ещё роботам не передался твой тик. — Это было быстро, — ответил оригинал и усмехнулся. — Но издалека я бы не разглядел. А уж тем более в условиях боя в тумане войны… — он запнулся, когда Айзек сделал шаг вперёд и мягко обнял его. — Вот и славно, — сказал он. — Но увы, мне всё равно не избежать участия в бою. — Что? Почему? — Нас всего четверо. Этого не хватит чтобы успеть отразить атаку на всех направлениях и защитить поселения на побережье. Времени осталось мало и его придётся потратить на дислокацию. Мы не можем позволить себе ждать производства большего числа роботов. Так что… он тоже пойдёт, — ответила копия с ярко-зелёными тенями на веках, указав на оригинал. — Не-ет, нет-нет-нет, — запротестовал Гарольд. — Увы. Это не вопрос выбора, — органический Айзек дёрнул головой. — Либо я буду сражаться, либо под удар попадут сотни резидентов корпорации. Люди Рэткина не будут колебаться. Они просто перестреляют всех, кто попадётся на пути. Я не могу этого допустить. — И… когда вы выдвигаетесь? — Через час, — озвучил оригинал, и ритм сердец Гарольда на мгновение нарушился. Скоро. Слишком скоро. И не в его власти было сдвинуть момент расставания. — Лукас готовит шаттл чтобы быстро перенести нас через океан. А там мы возьмём по магнециклу и двинемся силам Рэткина наперерез. — Их очень много? — спросил Гарольд, охрипший от переизбытка чувств. — Достаточно, чтобы вспотеть, — ответила одна из копий. — Мы не потеем, забыл? — уточнила другая. — Точно. Но если перегреемся, им же будет хуже, — все четыре копии рассмеялись. Но Гарольду было не до смеха. Зрение помутилось от слёз, пришедших прежде полноценного осознания грядущей трагедии. — Гарольд. Почему ты плачешь? — спросил продолжавший обнимать его оригинал и коснулся сбежавшей по щеке капли губами. — Я знаю, ты очень сильный. Вы все очень сильные. Но… вдруг Рэткин окажется сильнее? — Мы истощим их силы насколько можно, остальное добьёт Рохо со своими рейнджерами. Если и она не справится… — Айзек, мне плевать! Я думаю только о том, вернёшься ты или нет. Мне не важно, сколько других людей там умрёт! — Вернусь, — губы Айзека изогнулись в мягкой улыбке, тут же отразившейся на лицах копий. — С щитом или на щите, — добавил он, чуть помрачнев. — Что это значит? — Это значит да. Обязательно вернусь.

***

Центральная колонна сил Семьи двигалась вдоль Средиземноморского побережья. По левую руку был солёный спуск некогда покрытый водой, по правую — море песка, из которого торчали высохшие чёрные стволы. На их пути в облаке пыли возник высокий силуэт, обтянутый серебристой тканью. Он двигался неторопливо, то и дело останавливаясь и пританцовывая на одном месте. — Стоп! Не стрелять! — выкрикнул в микрофон Захария, ехавший в одном из бронетранспортёров. — Почему это? — тут же зароптали подчинённые. Долгий путь немного притупил их азарт и жажду крови, но между тем скука и однообразность пейзажей успели распалить их обратно в форме паталогического желания пристрелить первого встречного. Оно уже дало выход дважды — солдаты не ожидая команды расстреляли пару камнеедов, наткнувшись на стадо, после чего пришлось остановиться и обработать туши, чтобы присоединить к скудным запасам еды. Второй раз сорвались на харкота, потратив на позарившуюся на падаль ловкую тварь непозволительно много боеприпасов. Но сейчас это явно был человек. Или робот. — Это могут быть свои! — огрызнулся Захария. Войска двигались достаточно далёкими друг от друга маршрутами, но в однообразных пустошах было легко заблудиться. — Это точно не свои! — настойчиво продолжал старик за пулемётной установкой, глядя на потенциальную цель в бинокль. — Наши не носят такой одежды! Этот словно осыпан блёстками! — Блёстками? — Захария приблизил изображение настолько, насколько позволял объектив, и действительно — приближающаяся фигура ярко блестела в лучах солнца, пробивающихся через дымку. Голову неизвестного защищал блестящий шлем с воздушным фильтром и это было единственной очевидной защитой. Остальное тело покрывал костюм, сшитый из металлических нитей, о свойствах которых Захария осведомлён не был, но подозревал, что они были прочнее, чем казались. При этом на теле не было никаких признаков вооружения. — Чёрт, что за? — он снова включил громкую связь. — Неизвестный! Назовите себя! Однако вместо ответа тот лишь изобразил воздушный поцелуй в лицо обескураженных солдат, направивших на него разновидные стволы. — Так стрелять или нет? — Подождите, — правнук Рэткина нахмурился и вышел на связь с другими взводами. — Говорит Захария. У нас тут какой-то ненормальный в блестящей одежде. Агрессии не проявляет, но стоит на пути колонны. — У нас та же картина, почтенный родственник, — заявила группа, идущая с севера. — Подтверждаю, у нас тоже. При попытке обогнуть, он тут же перемещается и всячески мешает. — У нас такой уже полчаса на танке танцует. Мы в него пальнули разок, но ему хоть бы что. Продолжает плясать. Может это робот-разведчик? — Один и тот же? Везде? — Захария помрачнел ещё больше. Неужели Свон решился разблокировать атакующие протоколы старых машин? Он слышал так много историй о похожих друг на друга боевых роботах, что различал разные модели по лицам. Это лицо было скрыто шлемом, но под ним легко мог оказаться Чон, Раванди или Доминик, или даже Марьяно. Для остальных он был слишком высоким. — Это не совпадение. Южная группа, у вас тоже? — У нас… о, чёрт. Да. Серебристый, в шлеме, без оружия. Показывает неприличные жесты руками и… если бы только руками. Вот обнял парочку пехотинцев и втирает им какую-то дичь про… — лидер южной группы сделал паузу, очевидно пытаясь вникнуть в болтовню потенциального противника, — воздействие гамма-излучения на человеческий геном. Захария снова взглянул на экран бронетранспортёра. Серебристый чужак манерно оттолкнул оператора пулемёта и уселся за него, показав пальцами сердечко. Ближайший к нему солдат не выдержал и нарушил приказ, дважды выстрелив ему в спину. Тот лишь обернулся к нему и развёл руками, а пули просто выпали из помявшегося, но не пропустившего их костюма. — Это точно выглядит как ловушка. Возможно это роботы. Но почему-то они не атакуют. Выжидают чего-то. Время тянут. Может, специально нас задерживают, пока Свон подтягивает основные силы? — Нет у Свона никаких сил, — возразил командир северной роты. — Ему Гренландский договор запрещает! — Нам тоже запрещает, но как будто нас это остановило, — возразил южный. — Так чего же мы ждём. Давайте его танком задавим! Вроде как против роботов это работает. Плазменной пушки у него нет… — Погодите! — настаивал Захария, ускоренно перебирая все свои знания о доступных военных технологиях. — Я слышал, у штурмовиков Армии Мира есть ограничивающий протокол. Они никогда не атакуют первыми. И не реагируют на случайные выстрелы. Но если целенаправленно атаковать их несколько раз, они входят в боевой режим, и тогда… — Но Армии Мира нет больше, — возразил офицер северо-западного направления. — Да и стали бы их штурмовики страдать такой хернёй? Эти зомби вряд ли додумались бы до такой пошлой провокации! — Твоя правда. Они бы скорее просто стояли и ждали… — вдруг со стороны северного взвода раздались несколько выстрелов, — стоп, я же сказал, отставить… — воскликнул командир. — Северная группа, что у вас случилось? — спросил Захария, но ответа не последовало. Зарябивший помехами экран погас. — Проклятие. Кто-нибудь может установить связь с севером? — Может, всё-таки подошли какие-то силы? Эй, что… — следом пропало изображение северо-западного взвода. Послышалась ругань и выстрелы. Много выстрелов. Взрыв. Связь прервалась. — Да что такое? — Захария стукнул кулаком по панели. — Так, всем приказ. Не стрелять! Повторяю, мать вашу, не стрелять! Но ответом на приказ стал лишь разрыв связи с остальными взводами. И везде те же симптомы. — Сука! — молодой Рэткин стиснул зубы и зашипел на видовой экран, теперь демонстрировавший исключительно серебристого гостя, заслонившего остальной обзор и стучащего пальцем по стеклу камеры. Он почувствовал, что сам близок к тому, чтобы ослушаться самого себя, вылезти из укрытия и пальнуть в голову этому дерзкому шуту. Казалось, это и было его целью — спровоцировать агрессию, чтобы не быть тем, кто атаковал первым. И либо это был блеф, либо их враг был полностью уверен в том, что сможет одолеть целый взвод. — Даже один штурмовик Армии Мира способен забрать с собой на тот свет тысячу обычных солдат, — тихо повторил он слова отца. Во всей его колонне людей было меньше тысячи, и все они уже были наэлектризованы. Но у Захарии, как у привилегированного члена Семьи, было с собой кое-что, чем обделили остальные взводы. И сейчас оно постепенно набирало силу. Вдруг чужак сорвал гранату с пояса одного из пехотинцев и начал играть ей как мячиком, подбрасывая и пиная ногой. Он играл как виртуоз, с нечеловеческой силой и грацией вытягивая длинные ноги, ни разу не уронив её на землю, но всё же слишком сильный удар мог вызвать детонацию. Солдаты ожидаемо всполошились, отбежав как можно дальше. Послышались крики и ругань, щёлкнули несколько затворов. — Не стрелять! — повторил Захария. Чужак пнул гранату вверх особенно сильно, и та наконец сдетонировала, осыпав его градом осколков. Однако, как и выстрелы, они не нанесли заметных повреждений даже его костюму. Он снова развёл руками и, приплясывая двинулся по кругу вдоль застывших в ужасе солдат, напевая какую-то песенку на давно мёртвом джунго. Нужно было выиграть ещё немного времени. — Семью того, кто выстрелит, я лично брошу крысам! Заживо! Услышав эти слова, чужак прекратил танец и метнулся к бронетранспортёру. Взобравшись на дуло переднего орудия он повис на нём подобно древнему примату и снова уставился в камеру. — Надо же. Неужели мне достался самый догадливый из крысиных командиров? — подал он наконец голос, заговорив на чистом паназике. Что-то очень знакомое было в его манере речи. — Или ты один из наследников и получил какое-никакое образование? Ваш отец будет очень зол, если я тебя убью. Но ты всегда можешь приказать своим людям сложить оружие и убраться обратно в пустоши. Захария стиснул зубы. Кровь ударила в виски от охватившего его гнева. Нет, это был не робот. Это был сам мистер Свон, прослывший практически неуязвимым, вышедший целым из сотен покушений. Только он мог вести себя так. Но кто же тогда были остальные? Молодой Рэткин сделал глубокий вдох, призывая себя мыслить ясно. Стал бы лебедь являться лично на бой, который он мог и не выиграть? Это казалось неправдоподобным. Ещё одна манипуляция, чтобы смутить его мысли. Захария сжал кулаки, нервно поглядывая на индикатор заряда. Ещё немного. — В самом деле, ради чего вы все собрались здесь на этой пропитанной радиоактивным пеплом земле? — продолжал чужак, кувыркаясь на орудии. Затем снова спрыгнул, встав посреди круга закипавших от гнева солдат. — Если вы сложите оружие и просто пойдёте со мной — получите бесплатное вино и тёплую кровать в домах, которые вы хотели разрушить. — А потом вы нас тихонько стерилизуете, да? Вы же так поступаете со всеми! — плюнул беззубый старик со ржавой двустволкой. — Думаешь, мы не знаем про вашу евгеническую политику? Вы только того и хотите, чтобы в мире остались одни стерильные клоны! — Мы лишь хотим комфортной жизни для каждого из людей, — речь чужака лилась сладким ядом, но у приближённых Семьи был против него надёжный иммунитет. Эта речь лишь вновь распаляла жажду насилия. — Нашей энергии хватит, чтобы вы до конца жизни жили в тепле и сытости. И никаких больше войн. Никаких конфликтов. Равные возможности для каждого. Почему вам так хочется нас уничтожить? Захария снова взглянул на индикатор. Вот и долгожданные сто процентов. Он быстро настроил чужака как приоритетную цель и перекрестился, мысленно попросив прощения у Бога и у каждого из солдат. — Потому что у вас нет души! — выкрикнул он в микрофон и ударил по кнопке активации. Верхняя панель кузова бронетранспортёра быстро откинулась, выпуская орудие. Машина дёрнулась, и Захария едва успел отвернуться от экрана, на котором всё залило ослепительной зелёной вспышкой. Она сменилась рябью помех, затем экран погас, и его поверхность изогнулась от давления огромных температур снаружи. Теперь нужно было ждать. Выстрел «Полыни» был способен превратить весь окружающий песок в вязкую массу стекла. Наверняка он мог расплавить и титан. И совершенно точно он сжёг всех людей в радиусе поражения. Он не мог их предупредить — это бы уничтожило эффект внезапности и враг непременно придумал бы, как увернуться, а у пушки был единственный заряд. Когда температура снаружи опустилась до приемлемых значений, Захария рискнул выйти. Его ноги ступили на застывшее неровное полотно стекла, тянущееся вперёд широкой дорогой, с которым сплавились колёса транспортников и трупы. Издали слышались робкие стоны выживших. Но самое главное — цель была поражена. Он узнал её по ошмёткам блестящей ткани на оторванных от тела обугленных ногах. Вторая половина лежала поодаль. — Вот и всё, — тихо прошипел Рэткин сквозь зубы, постепенно приближаясь к ней. Хоть враг и был очевидно повержен, всё ещё была вероятность, что какая-то часть его чудом уцелела и всё ещё могла контратаковать. Но чем ближе он подходил, тем увереннее был в собственной безопасности. Наконец, он пнул обугленный торс и с интересом наблюдал, как из него вываливаются бледные синтетические органы. — Это всё-таки был киборг. Он наклонился, с любопытством поддев то, что осталось от шлема. Однако лицо противника невозможно было опознать — сгорела почти вся кожа. Он наверняка был мёртв, но Захария решил перестраховаться контрольным выстрелом в рот. Но не успел он запихнуть в приоткрытые челюсти ствол, как они сомкнулись, вынуждая выпущенную пулю взорвать оружие в его руках. Резко потеряв остатки самообладания от боли молодой Рэткин разразился руганью, сжимая культю, и через эти крики был слышен синтетических смех. Проклятый киборг притворился мёртвым и всё-таки нанёс ответный удар. Пересилив боль, Захария схватил другой пистолет, но тот тут же оказался выбит — противник, балансируя на одной руке, смог подняться и теперь был готов к настоящей битве. — Глупая крыса, — раздался механический голос из приоткрытых челюстей, а в пустых глазницах блеснули сенсорные зеркала. — Я уделаю тебя одной рукой. Но я всё ещё предлагаю тебе сдаться. Гренландский договор запрещает убивать потенциального наследника корпорации с индексом влияния больше пятнадцати процентов. — Армии мира больше нет! И договора тоже! — Захария попытался отстегнуть от пояса гранату, но прежде обрубок киборга дотянулся до его ноги и лёгким движением переломил кость, затем проделал это со второй, не реагируя ни на крики жертвы, ни на собственные повреждения. Лишившись опоры, молодой правнук Амадея Рэткина рухнул на землю, и следующая атака пришлась рубящим ударом на его шею, разбив позвонки. Многим позже выжившие солдаты, коих было меньше сотни, собрались вокруг погибшего командира и недвижно лежащих половинок врага. Они робко теребили оружие на своих поясах и не знали, что делать дальше. Но словно в ответ на их неозвученный вопрос с неба спустился ангел с белыми крыльями. И больше над пустошью не прозвучало ни одного выстрела.

***

Эфир молчал уже пять часов. Ожидая сообщений с закрытого канала, Амадей успел задремать в своих подземных покоях. Его разбудили почти неощутимые вибрации кровати. Он открыл глаза, и в обступавшей темноте разглядел два размытых красных пятна. Мозг достроил нечёткий силуэт на фоне полумрака комнаты до миниатюрной фигуры покойного сына, на спине которого откуда-то выросли два крыла. — Сандей? — спросил он, едва шевеля отёкшим пересохшим языком. — Мир тебе, отец, — прозвучал негромкий ответ. — Ты пришёл… даровать мне милосердие смерти? — Нет. Живи. Живи и смотри на плоды дел твоих. Сухие и ядовитые. Живи и считай бессмысленные смерти тех, кто доверял тебе и глотал каждое твоё слово. — Захария… — А ты возлагал на него большие надежды. Такой молодой… такой ещё пылкий. Прямо как я когда-то. — Почему нет сообщений… — Он мёртв, отец. Ты послал его с жалкой горсткой неорганизованного сброда против штурмовика Армии Мира. Ты думал, «Полынь» его испепелит? Эта древняя изношенная пушка? Она не выпустила и половины заявленной мощности. И в итоге триста восемь человек сгорели заживо, и ещё сто тридцать медленно умирали от голода посреди пустыни. Бесполезная бойня. Это и есть твой смысл? — Почему ты здесь, Сандей? Ты ведь… умер… — Амадей протянул руку и коснулся его лица. — Или Господь решил вернуть мне тебя? — Господь тот ещё шутник, правда? Но не обольщайся. Это не имеет отношения к тебе. Его замысел куда больше, чем мы. Но я решил, что тебе нужно исповедаться, отец. Ты редко делаешь это, но кто знает, быть может это последний твой час? Загляни в себя, внимательно загляни, и скажи мне правду. Есть ли там хоть что-то, кроме ненависти? Что-то, что ты сможешь положить на чашу весов перед Господом, когда он будет судить тебя? — Мне не в чем раскаиваться. Не о чем жалеть. Я спас и сплотил тысячи людей. Объединил и умножил огромную Семью. Уверен на пороге рая Он пожмёт мою руку и посадит среди пророков. — Я — Пророк. И я не усадил бы тебя у престола. Ты был силён и многого достиг, но твой взор… так ли он ясен, как сотню лет назад? Остались ли в твоих руках силы хоть на что-то, кроме мёртвой хватки, которой ты держишься за власть? У тебя было столько наследников, но зачем? Мандей прожил долгую жизнь, но умер, так и не дождавшись, чтобы ты уступил ему. А потом Тъюсдей и Торсдей… сгорели, как свечки, а ты всё держался и держался. А Сабат? Если бы не чума, уступил бы ты трон любимому сыну? — Неблагодарный, строптивый, гордый маленький крысёныш… — Амадей втянул воздух и закашлялся, хватаясь за грудь. Слова Сандея врезались в неё словно стрелы, пробивая толстую броню из убеждённости старого крысиного короля в собственной правде. Язык всегда был лучшим из орудий самого младшего из сыновей, и часто побеждал там, где грубая сила не справлялась. И сейчас это орудие впервые было направлено на него во всей его жестокой мощи. — Я делал всё на благо Семьи! — он выплюнул протест, хватаясь за единственный тезис, который всегда помогал. — Слишком высокой была цена этого блага. Ты требовал чтобы мы все платили её, а ведь мы не выбирали рождаться. Ты хотел, чтобы Фрайдей сидела дома и рожала внуков от избранных тобой уродов, — Сандей покачал головой. — Ты постоянно требовал от неё покорности, а она… просто сбежала. Туда, куда могла. Вниз со скалы. — Не говори мне о Фрайдей! Я запретил говорить о Фрайдей! — гнев придал голосу старика Рэткина сил, но они быстро иссякли, как огонь, случайно опаливший сухой стебель на голых камнях. — Что ж, хорошо, не буду. У тебя есть ещё одна дочь. Знаешь, Уэнсдей умерла совсем недавно. Я был рядом, когда она ушла. Она лежала в подвале Свона почти сорок лет. Ты хоть раз задавался вопросом, что полоумный Абрахам сделал с ней? Или просто решил, что она мертва, и не стоит больше о ней думать? Так, как ты всегда делаешь, когда кто-то из Семьи совершает смертельную ошибку? Ты ведь и меня так же пытался выкинуть из головы, не отрицай… — Уэнсдей… — произнёс Амадей почти задыхаясь имя любимой дочери. От долгого ли кашля или от глубокой боли слёзы снова смочили пересохшие глаза. Сандей был здесь один, но вместе с ним за спиной словно бы стояли все его погибшие братья и сёстры, с немым вопросом глядя на отца. — Ты ведь мог призвать Абарахама провести… настоящее расследование. Призвать независимую комиссию для выяснения обстоятельств. Но ты убедил его, что она действовала по твоему приказу, и он пытал её. Пытал десять лет… А ты ведь никогда не интересовался, о чём она думала, решив стать женой Абеля Свона. Ты просто вбил себе в голову, что это хитрый план, чтобы убить его, — Сандей наклонился к лицу отца мрачной тенью. — Знаешь, какими были её последние слова? — Прекрати. Прошу, прекрати… — Амадей попытался заслониться рукой, но сил не было держать её на весу, и ночной гость без труда отвёл её в сторону, замерев губами около его уха. — «Мой ангел был прав. Он верил, что мир возможен», — пусть у сына был другой голос, эти слова он произнёс так, что старику на миг показалось, что Уэнсдей и впрямь заговорила с ним из-за порога смерти. — Она хотела мира, отец. Она была рада видеть меня рядом со Своном. Она думала, что мы… прекратили эту вражду. За сорок-то лет… Но как бы она разочаровалась, если бы я успел сказать ей правду? Правду о том, что ты всё такой же. — Она предала нас. Действительно предала, — прошептал Амадей без тени гнева, озвучив то, о чём не хотел думать все эти годы, но что в глубине души прекрасно понимал. Сбежавшая от его воли Уэнсдей не собиралась продолжать его борьбу. Она хотела просто жить. Жить и быть счастливой, не спрашивая разрешения. — Я тоже сперва так думал. А потом понял… что это мы предали её. Ты предал её. Предал нас всех. — Не смей… — Мы — твоя Семья, — сказанные всё так же спокойно слова ударили больнее всех предыдущих. — Те, о чьём благе ты так печёшься, запирая нас под замком мракобесия, культивируя ненависть, восхваляя стойкость перед бедами, которых можно было избежать, поступившись гордостью. Не желая иметь дел с убийцами, ты сделал убийцами нас всех. И мы все мертвы. А теперь и Захария стал жертвой твоей лжи. Подумай. Может быть, Господь даёт тебе знак? Может быть, ты ошибся? Оступился? Может быть, ты всё же не безгрешен? — Я… я не… — протест старика вспыхивал, но тут же рассыпался. После сотни лет борьбы в нём почти не осталось огня. А слова младшего сына как вода падали на старую мельницу, заставляя двигаться его мысли. Всё было против него. И только сейчас, под осуждающими взглядами призраков, Амадей Рэткин впервые допустил, что мог быть не прав. — Скажи это, отец. Тебе зачтётся. — Сандей, сын мой… — он нащупал плечи и притянул к себе хрупкую фигуру, утыкаясь в волосы, бесслёзно и беззвучно рыдая. — Прости меня…