Timeline

Лёгкие потряхивания за плечо становятся достаточно сильными и чувственными, чтобы пробудить Чимина ото сна. Он даже не заметил, в какой конкретно момент провалился в тотальное небытие, вымокший до нитки и замёрзший до того, что с трудом слушаются движений собственные пальцы. — Господин, проснитесь, нельзя здесь спать. Вам нехорошо? Как Вы здесь оказались? Разум концентрируется на встревоженном женском голосе, но взгляд всё ещё мутный, как бы ни пыталась работать затёкшая шея в попытке поднять голову в сторону силуэта, склонившегося над ним. Хрупкие пропорции тела, тёмные волосы, собранные в небрежный хвост на затылке, глубокие морщинки как результат тяжёлого физического труда, несмотря на то, что ей, этой женщине, должно быть где-то под сорок. В голове Чимина гудит, она кажется тяжёлой, а тело ощущается непривычно непослушным, как если бы у него была температура. Он обнаруживает себя сидящим на земле всё в том же месте, у ворот дома, в котором живёт Чон Чонгук. На улице явно светает, возможно, сейчас где-то около пяти часов утра, но солнца не видать из-за свинцовой пелены тяжёлых дождливых облаков. Сколько он просидел здесь? Всю ночь? Он всю ночь ждал его? — Как Вас зовут? — женщина не оставляет попыток его разговорить и помочь подняться на ноги. — Может, мне вызвать скорую? — Со… Со мной всё хорошо, — Чимин голосит негромко, подводясь на неустойчивых коленях под руководством поддерживающих его маленьких, но на удивление достаточно сильных рук. — Я… Я жду Чонгука. — Чонгука? — переспрашивает женщина и отходит от него на шаг, как только убеждается, что незнакомец у ворот её дома способен стоять на ногах самостоятельно, не теряя точки опоры и центр тяжести. Чимин вздрагивает, как только очередная волна ветра прокатывается мокрой улицей. Сейчас нет ничего сильнее желания выпить горячего чая, принять душ и разгрузить спину на кровати с мягким одеялом. Хотя, нет. Есть одно. Если бы не это желание, Чимин бы явно не ночевал здесь, коротая ночь в ожидании. Должно быть, он взаправду поехал крышей на почве привязанности метки. Нужно взять себя в руки и больше никогда не повторять данный фокус. Даже ради Чонгука. О с о б е н н о ради Чонгука. Чимин давно себя таким униженным не чувствовал. Он никогда не ночевал под чужими дверями, даже ради Юнги. — Зачем Вам мой сын? — голос звучит достаточно твердо и сухо, тон полностью соответствует её материнскому статусу; понять её можно, ведь рефлексы срабатывают мигом. Если бы Чимин был родителем, и кто-то неизвестный пришёл бы за его сыном или дочерью, он повёл бы себя с той же настороженностью. С-сын? Чимин даёт себе минутку, чтобы внимательнее изучить женщину перед ним: она невысокая, глаза сосредоточенные, с ноткой подозрения, несмотря на усталость и измождение. Должно быть, она только вернулась с ночной смены на работе. Ни один из двух её сыновей не похож на неё внешне, чего нельзя сказать о чертах характера. Чонгук явно взял от неё жёсткую и непреклонную модель поведения, когда дело касается защиты самых близких и любимых, однако её доброта и небезразличие к проблемам посторонних людей передались Тэхёну. — Я… Я Пак Чимин. истинный Вашего сына, госпожа, — Чимин неуклюже сгибается в робком поклоне перед ней. — Я здесь ради Чонгука. Не так он надеялся встретить и познакомиться с мамой своего предначертанного, но уж как есть. Мгновение — и её взгляд яснеет от прозрения. — Пак Чимин?.. Меня зовут Хван Хисун, я мама Чонгука. Я так рада тебя видеть здесь! Боги, ты действительно здесь ради моего мальчика? — она аж сияет от осознания, внезапно цепляясь за его запястье. — Что ты делаешь здесь ранним утром? Ты спал под воротами нашего дома? Ты же совсем замёрз и промок! Смотри, какая ледышка! Это Чонгук оставил тебя здесь? Попадись мне этот несносный мальчишка на глаза только! — гневно бросает она в добавок. — Ему несдобровать! Скорее пройдём в дом! Чимин не успевает толком ни подтвердить, ни опровергнуть её догадки, пока госпожа Хван торопливо провожает его в дом. — Гук-а! — зовёт она своего младшего сына повышенным и достаточно злым тоном голоса. — Этот мелкий засранец ещё смеет себе сладко спать, пока его соулмейт провёл ночь на улице?! — Госпожа Хван… — сипло и едва различимо просит её Чимин, ухватившись за её тонкую руку, норовя остановить женщину и не дать ей разгневанным вихрем ворваться в комнату заспанного Чонгука. — Прошу… Не стоит. Не будите его, если он… Если он спит. Пусть спит. Всё… Всё хорошо, прошу Вас. Чонгук вряд ли будет счастлив знать, что Чимин не просто перешагнул порог его дома, но и не запланировано познакомился с его мамой. — Ладно, если ты на этом настаиваешь, милый, — она по-матерински тепло оглаживает его ладонь шершавой подушечкой большого пальца, немного смягчаясь. — Но это ему с рук так просто не сойдёт! Держать людей на холоде всю ночь! Отвратительным нравом и характером он весь в своего отца! Подождём, когда он проснётся. Ой, прости за бардак, — Хван Хисун суетливо бросается то в один неприбранный угол гостевой комнаты, то во второй, стараясь наскоро навести там подобие порядка. — С тех пор, как мой старший сын попал в аварию и остаётся в больнице, я являюсь единственной, кто смотрит за домом. Чонгук и «чистота» вещи совсем несовместимые. Чимин улыбается уголками губ, получив новые сведения о своём истинном. Крупицы, но всё же. — Всё в порядке, госпожа Хван. Прошу, не суетитесь и выдохните. Вы, должно быть, тоже устали. А я меньше всего хочу напрягать Вас… Простите, что заявился без приглашения и доставил своим визитом столько хлопот. — Какой вздор, дорогой! — её слова сопровождаются нежным смехом. — Я всегда рада гостям. К тому же, ты не просто человек с улицы. Ты — истинный моего Гук-и, а это уже делает нас далеко не посторонними друг другу людьми. Вот что, почему бы тебе не принять горячий душ, пока я состряпаю что-то на завтрак и заварю чай? Может, ты любишь кофе? — Чай было бы очень здорово, спасибо огромное, — Чимин неловко переминается с ноги на ногу, сцепив руки перед собой в замок. — Тогда скорее в душ, милый, пока ты не заболел! Я принесу тебе сухие вещи, в которые ты сможешь переодеться, — Хван Хисун прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу Чимина. Её забота взаправду напоминает Чимину его собственную маму. Они бы поладили, без сомнений. — Какой холодный! Срочно нужно выпить что-то горячее! Ты же мог переохладиться! Струи горячей воды ощущаются так хорошо, как ничто иное в этот момент. Он отогревается как паром, так и теплом отношения госпожи Хван к нему. Он берёт бюджетный гель с первой попавшейся ему под руки полочки; аромат пенящейся голубой субстанции очень даже свежий и приятный, не раздражает рецепторы. В шкафчике он обнаруживает как чистые полотенца, так и новую зубную щётку. На опущенной крышке унитаза аккуратно сложены вещи, так щедро одолженные ему госпожой Хван. Интересно, чьи они? Тэхёна? Чонгука? Его волосы всё ещё влажные, лихорадочно причёсаны пальцами. Он несмело вшагивает в кухню, наблюдая за тем, как женщина жарит рис с кимчхи и кусочками свиной грудинки. — О, ты уже здесь? — она дарит ему одну из малость нервных улыбок, двигая содержимое сковородки лопаточкой. — Располагайся, милый. Я почти закончила с завтраком, подожди ещё две минутки, ладно? — Мне вовсе не к спеху, госпожа Хван. Может, Вам нужны лишние руки в помощь? — вызывается Чимин, однако его вопрос встречается отрицательным кивком. — Нет-нет, дорогой, у меня всё схвачено. Налей-ка себе пока что чаю, хорошо? Чимин так и делает. На столе стоят две разнокалиберные чашки, и он полагает, что одна из них точно предназначается ему. Температура жидкости оказывает дополнительное тепло на отогретые ладони, приятно обволакивает горло с каждым глотком. Но вместо того, чтобы сесть за стол, Чимин позволяет себе немного ознакомиться с жилищем Чон Чонгука. Ремонт был сделан достаточно давно, тут многое нуждается в замене, но это последнее, что может сыграть для Чимина роль в произведении впечатления. Он и раньше знал, что бюджет семьи, в которой родились Тэхён и Чонгук, был достаточно скуден и вряд ли позволял переезд в дорогие апартаменты ближе к новой части Сеула. Старые деревянные шкафы, просевший диван гостиной комнаты со сломанной ножкой. Уют здесь создаётся отнюдь не вещами, а живущими тут людьми. Стены не в картинах современных художников, а в семейных фотографиях, на которых присутствуют разных возрастов сыновья Хван Хисун. Чонгук и в детстве был озорным мальчиком, это прекрасно видно по тому, как блестят на снимках его глаза. Только молнии в них стали грознее и смертоноснее. С ними нужно быть осторожным. Поражение может стать летальным. — Я… Я слышал о том, что случилось с Тэхёном, — он заводит этот разговор на свой страх и риск, осторожно бросая на женщину мягкий взгляд. Её рука после услышанного имени старшего сына застывает прямо над сковородой. — Мне очень жаль, что всё так произошло, госпожа Хван. Я желаю Вашему сыну скорейшего выздоровления. — Спасибо, Чимин, — грустная улыбка растягивает уголки её губ, как только женщина выключает плиту. — Я очень ценю это. Мой бедный мальчик… Тэхён у меня сильный, он справится. То есть… — она тяжело выдыхает, изо всех сил стараясь не заплакать перед ним. — Врачи не понимают, почему он не просыпается, они не дают гарантий того, что лечение приведёт его к позитивным изменениям и положительному результату. Ему причинили много боли, истерзали его прекрасную душу, надругались и искалечили его тело, пытались убить… Но я верю в то, что мой мальчик справится, он вернётся ко мне и Чонгуку. То, что с ним стало, ни в коем случае не поменяет нашего к нему отношения. Чимин не отрывается от фотографий, продолжительно задерживаясь взглядом на мягких чертах лица истинного Юнги на одном из фото. У Тэхёна красивая улыбка, хоть и весьма застенчивая. Увидят ли они её хоть когда-нибудь снова, когда он придёт в себя? Если. Если он вообще придёт в себя. Очнуться не означает оправиться. — Вы… Вы же знаете, кто я, да? — Чимин молвит осторожно, опускаясь с мамой Чонгука за сервированный стол. — Ты сейчас явно говоришь не о своей публичной личности. Мне нет дела до жизни локальных знаменитостей, Чимин. У меня нет времени следить за тем, что творится в новой части города, тогда когда мне нужно жить свою жизнь, заботиться о двух сыновьях. Однако я слышала о тебе. Обнаружив тебя под воротами своего дома, я немного засомневалась, ты ли это, но всё же я узнала твоё лицо, — её голос остаётся негромким, однако Хван Хисун не отказывает себе в удовольствии хорошенько рассмотреть Чимина и тем самым малость его смутить. — Мой младший сын никогда не был многословен, когда речь шла о таймлайне и истинности, но когда он назвал твоё имя, я всё сразу поняла. Чимин делает маленький глоток чая, смачивая резко пересохшее горло. — Я знаю, кто ты, Пак Чимин. И знаю, кто твой возлюбленный. Кем господин Мин Юнги приходится моему Тэхёну. Удивляться не стоит, наверное. Чимин с Юнги едва ли не одна из самых известных пар в Корее, публично подтвердивших свои отношения перед неугомонными журналистами. Статьи со слухами всё продолжали появляться, и поэтому было принято решение раскрыть их с Юнги связь, чтобы прессе они как предмет повышенного внимания становились всё меньше и меньше интересны. — Если Вы это знаете, почему впустили меня в свой дом? — Я знаю, что ты тут точно не ради любви к Чонгуку. Однако ты что-то к нему имеешь, раз провёл ночь на улице под воротами нашего дома, подвергая опасности своё здоровье. Каким бы романтиком меня ни считал Чонгук, каким бы мечтателем в его глазах я ни казалась, это нормально для матери — желать для своих детей лучшей судьбы. Мне по жизни не везёт, Чимин, но я смирилась со своей участью, если бы это значило, что Вселенная сделала бы счастливыми моих мальчиков. Истинность обошлась со мной сурово, но если в мире есть закон равновесия, я верила, что моя боль должна была стать платой, чтобы только мои дети смогли быть счастливы с теми, с кем им была уготована судьба быть вместе. Я знаю, что ты здесь не для того, чтобы любить моего Чонгука, но зачем-то же ты здесь. Любить Чонгука. Этого хотела для них Вселенная, да? Это было запланировано кем-то свыше. Таков был изначальный план самой Судьбы. — Я тут точно не для того, чтобы как-то навредить Чонгуку, госпожа Хван, — это пока что всё, в чём он смело может её убедить. Всё, в чём он способен самому себе открыто признаться. А копнуть глубже, к чему всё это? — Как мать я не могу сказать, что для меня этого было бы достаточно. Как человек я прекрасно тебя понимаю. Мы все живём свои жизни. Мы все делаем выбор принимать дар Вселенной или нет. Истинность застаёт нас в самый неопределённый, неудобный, нелогичный период нашей жизни, и только мы сами способны принимать решение, отводить ей место в нашей привычной реальности или нет. — Я хочу, чтобы Чонгук был частью моей жизни, госпожа Хван. — Спасибо, что не отказываешься от моего мальчика, Чимин. Это делает меня счастливой. Но что-то мне подсказывает, мой младший сын имеет совсем другое мнение на этот счёт, раз позволил тебе ночевать на улице. — Я… Я сам принял решение подождать его. Он не заставлял меня. — Мой сын не умеет принимать любовь окружающих, несмотря на то, что сам выворачивается наизнанку, чтобы проявить её по отношению к другим. Круг его по-настоящему близких людей очень мал, и в него сложно попасть, — ненавязчиво делится с ним советом мама Чонгука. — Но я точно знаю, что он ценит настойчивость, ценит людей, которые не ведутся на его провокации и пробуют снова и снова найти себе место в его сердце. — Он явно не будет счастлив, если я буду навязывать ему своё общество. Нескольких встреч было для меня достаточно, чтобы понять, что он меня ненавидит. Особенно в свете того, в какой тугой клубок ниток судьбы переплелись их жизни. — Ну, Чонгук никогда даже себе не признается, что любит, когда за ним бегают. Однако я хорошо знаю своего сына. Я знаю его лучше, чем он знает сам себя. Если ты серьёзен на его счёт, если тебя не пугают трудности, которые могут возникнуть на пути вашего сближения, он примет тебя, Чимин. Он найдёт место для тебя и в своей жизни тоже. А какое именно это будет место, решать лишь вам двоим.

***

Пак Чимин. Чонгуку бы хотелось научиться не думать о нём с первых секунд пробуждения. Не видеть под закрытыми веками его лицо, не прокручивать в голове звучание его голоса по памяти. П а к Ч и м и н. Чёртов Пак Чимин, почему нельзя просто вычеркнуть его из своего сознания и жить дальше так, как до встречи с ним? Они же оба этого хотят. Никому из них не нужна эта связь на самом деле. У него есть этот дражайший Мин Юнги, вообще-то, и это был его осознанный выбор. Почему бы не следовать ему? Почему нужно обязательно прибегать к этим насмешливым формам взаимодействия, как простое «общение»? Общаться он хочет. Не отказывается он от него. Чонгука не устраивает, он против. Вчерашняя встреча в клинике была неожиданной, она почти выбила Чонгука из колеи. Однако нужно отдать должное неосторожным и своевольным шалостям Югёма: было что-то особенное в той гримасе, исказившей лицо Пак Чимина, когда он услышал о характере «связи» между ними с Чонгуком. Было неприятно, да? Было больно узнать, что человек, предназначенный тебе этим проклятым миром, не с тобой? То выражение лица стоило всех усилий, но всё же, какого чёрта? Он хватается за свой телефон у тумбочки и принимается писать Югёму сообщение.

это что вчера такое было?

Гём: вчера было много всего Гём: уточни

ты знаешь, о чём я, Гём я о том, что ты сказал Чимину

Гём: так у тебя он теперь просто «Чимин»? Гём: куда подевалось это холодное «Пак»?

зачем ты сказал ему, что мы спим вместе?

Гём: а что? Гём: тебя тревожит его реакция? Реакция тревожит? Чонгук и сам не понимает, почему это становится чем-то очень важным. С одной стороны, в этом нет ничего такого, они с Чимином ни в каком смысле не близки, но с другой… Ложь кажется такой неправильной, неприятной, очевидной. Гём: ему можно спать с другими, а тебе нельзя?

он не спит с другими, только с одним

Гём: не вижу разницы Гём: если у него есть личная жизнь, то и у тебя может быть

я сам разберусь в отношениях с ним, ладно?

Гём: о, так вы теперь ещё и в отношениях? Гём: гм, я не знал

чёрт, ты знаешь, о чём я

Гём: если честно, Гук, то нет, не знаю Гём: ты изменился с тех пор, как встретил его Гём: не ври себе, что сам не замечаешь этого Гём: тебя резко волнует, что он о тебе подумает Гём: как он отреагирует на факт, что мы с тобой трахаемся

мы не трахаемся!

какого чёрта, Гём? к чему всё это?

У него до сих пор есть чувства к Чонгуку? Всё это было актом злости в порыве ревности? Зачем говорить об этом так, зная, что чувства были? Напоминать Югёму о невзаимности последнее, что входило бы в планы Чонгука. Он не назвал бы Югёма человеком со склонностью капризно истерить или психовать, но поведение вчерашнего дня взаправду отличалось своей эмоциональностью. Как будто Югём видел в Пак Чимине угрозу. Гём: к тому, что ему вовсе не обязательно было знать про блеф Гём: я хотел проверить его Гём: и мои догадки подтвердились

какие ещё догадки?

Гём: возможно, он не любит тебя Гём: но ты занимаешь явно не самое последнее место в системе его ценностей Гём: в прочем, разбирайся с этим самостоятельно Гём: ты взрослый мальчик Гём: верить ему или нет, сближаться с ним или нет Гём: полностью твой выбор Гём: смотри только не останься с разбитым сердцем

для разбитого сердца сначала нужно влюбиться

а я делать это не планирую

Гём: да никто не планирует это, Гук Гём: никто не идёт специально искать любовь Гём: а потом внезапно понимаешь, как тебя уже душат чувства Гём: в один момент ты его ненавидишь Гём: а в другой уже не можешь без него жить

я не влюблюсь

будь уверен

Гём: мне не за чем твои клятвы, Гук Гём: себе это говори Себе это говори. Повторяй. Заучи, как чёртову молитву. Запомни. Это же легко, да? Легко контролировать грань, балансировать на ней, не позволять себе упасть в человека. С Чонгуком любовь не прокатит. Он почти уверен, что никогда в своей жизни по-настоящему не влюблялся и вряд ли оно ему нужно. Любовь? Уж точно не с Пак Чимином. Чонгук отворачивает край одеяла, а затем касается облачёнными в носки стопами тёплого пола. Пятерня взъерошивает и так примятые и всклокоченные подушкой волосы, затем кончики пальцев давят на уголки глаз, силясь прогнать дурацкое чувство, словно в глазницы щедро, от души насыпали песка. Сообщения Югёма порядком пробудили его сознание, однако ум яснеет окончательно, как только слух цепляет чужой смех за закрытой дверью его комнаты. — У нас гости? — шёпотом он спрашивает сам у себя. Этот голос… Чонгук точно уверен, что безошибочно знает, чей он, кому он принадлежит. Но, господи, ни под каким предлогом этот голос не должен был звучать здесь, в этом месте. Это просто невозможно. Он не может быть здесь. Даже не так. Его не должно здесь быть. Не может быть, чтобы Пак Чимин сидел на кухне, пил из Чонгуковой кружки горячий зелёный чай без сахара и смеялся над рассказами мамы о детских годах самого Чонгука так, словно у неё в запасе есть как забавные истории о нём, так и в общем-то десятки счастливых воспоминаний. Не может быть, чтобы он сидел за столом над тарелкой завтрака, недавно выйдя из душа и небрежно вороша всё ещё влажные тёмные волосы; наверное, он использовал Чонгуков гель. Не может быть, чтобы он листал пальцами старые детские альбомы и так интенсивно вливался в жизнь Чонгука. Не может быть, чтобы на нём был Чонгуков лонгслив и пара его домашних штанов, в которых он выглядит так уютно, так мило, так тепло, по-домашнему. Так, словно он дома. Так, словно эта картина является константой. Не может быть. — М-мам? — именно к ней Чонгук первой и обращается, не найдя в себе сил от шока даже поздороваться с собственным соулмейтом, к о т о р ы й п о ч е м у - т о з а в т р а к а е т в и х д о м е. — О, я смотрю, ты проснулся, — процеживает мама ровным тоном, но недовольство явно и отчётливо прослеживается в каждом её слове. — Что ж, присоединяйся, милый. — Что он тут делает? Чонгук робко оттягивает подол футболки вниз, прикрывая ткань коротких спальных шортов. Чимин тушуется и алеет в щеках, пристыжённый самим вопросом о причине своего нахождения здесь. — Я, наверное, пойду… — он совсем негромок, однако силы голоса как раз хватает, чтобы его всё равно услышали все. «Да уж, побыстрее», — собирается произнести Чонгук, но мама оказывается быстрее и действует без колебаний: — Ну уж нет, Чимин. Ты не для того провёл ночь на улице под воротами нашего дома — под холодным проливным дождём, — чтобы так просто взять и уйти, когда желаемое наконец-то достигнуто. Чимин что сделал? — Ты ничего не хочешь мне сказать, Чонгук-и? М? Серьёзно? Ты правда заставил своего истинного пойти на это в своей ребяческой несговорчивости? На что он заставил его пойти? — Мам, я ничего об этом не знаю… — Госпожа Хван, — Чимин тут же заступается за Чонгука, силясь унять её гнев и показать, что вины её сына во всём случившемся нет. — Чонгук ни о чём не знал… Это всё я. Я следовал за ним. Я ждал его всю ночь. Это всё моя вина. Чимин… Ждал его? Он ночевал под его окнами? Это правда? — Но ведь именно поведение Чонгука к этому и привело, нет? Если бы не его дерзкий нрав, всего этого могло бы и не произойти. Чонгук чувствует себя каким-то провинившимся щенком. Причём не перед Чимином, который промёрз и продрог под воротами дома всю ночь, а перед мамой, которая сейчас испепеляюще смотрит на него с осуждением. Стыд колет порозовевшую кожу щёк, посылает жар в голову. Чёрт, почему всё так неловко? Ладно, мама ругалась бы на него, когда они были в доме одни, но не при Чимине. Он не должен был этого видеть. Он не должен был наблюдать за тем, каким уязвимым, смущённым, раскрасневшимся от неловкости сейчас выглядит Чонгук. Он в принципе не должен был знакомиться с мамой и находиться здесь. Но он здесь. Стоит в его одежде, пьёт из его чашки, весь такой красивый, тёплый, словно только выбравшийся из-под одеяла их общей с Чонгуком кровати, чтобы приготовить что-то на завтрак. Сейчас он выглядит простым Чимином, без шика, лоска и блеска, присущих ведущему дизайнеру Пак Чимину. Сейчас он выглядит так, что можно запросто забыть о том, что он не Чонгуков. Что у него уже есть другой мужчина. — Мама, можно я поговорю со своим истинным наедине? — Мг, — она согласно кивает, немного погодя. — Я оставлю вас. Только не смей мне обижать этого мальчика, тебе ясно, Чон Чонгук? Да на чьей она вообще стороне? Чья она мама, в конце-концов? Мама выходит через несколько мгновений, тихонько прикрыв за собой дверь. Чонгук дожидается, пока даже её шаги стихнут — для него это будет сигналом, что они с Чимином взаправду остаются одни. Становится неловко. Если у Чонгука была куча возмутительных мыслей, которые хотелось вывалить на истинного, пока мама была тут, то с её уходом улетучивается и уверенность в том, чтобы сделать это. При всём желании, слова из себя приходится вытаскивать клещами: — Что ты здесь делаешь? Зачем ночевал под моими дверями? Зачем завтракаешь за мои столом? Зачем стоишь весь в моих вещах, словно ты мой? — Из-за тебя моя мама считает меня теперь каким-то подонком. — Думаю, это не так… — несмело отзывается Чимин. — У тебя очень добр… — Ты думаешь? Напомни мне, пожалуйста, когда это я интересовался твоим мнением? Чонгук продвигается вглубь кухни и по-хозяйски тянется к ручке холодильника, чтобы добраться до холодного бананового молока. Такое невнимательное и недоброжелательное отношение к гостю, должно быть, заставляет Пак Чимина чувствовать себя в ещё более неудобном положении. Колпачок упаковки молока щёлкает, и жидкость заполняет высокий стакан. — Ты со всеми гостями так груб? — огрызается прохладным тоном Чимин. Он явно не позволяет горьким словам Чонгука как-то себя задеть. — Только с непрошеными, — Чонгук невзначай делает глоток холодного бананового молока, не разрывая с гостем зрительного контакта и возвращая себе чувство владения ситуацией. Чего ему дрейфить? Он у себя дома, на своей территории. Подумаешь, он всего лишь имеет дело с соулмейтом. — И ты так и не ответил на мой вопрос о том, что ты здесь делаешь. — Твои манеры всё так же оставляют желать лучшего, — Чимин роняет тяжёлый вздох, но очень вскоре приободряется. — Ну, по крайней мере, я для тебя больше не отстранённый «господин Пак», что уже победа, я считаю. Чонгук чуть не давится молоком. А и впрямь, куда подевался этот «господин Пак»? Куда подевалась дистанция? Неужели Югём был прав? Ну уж нет. — Не нравятся мои манеры — тебя тут никто не держит. — Скорее, я составляю у себя в голове список того, над чем мне предстоит с тобой поработать, — спокойно заявляет Чимин, добиваясь того, чтобы Чонгук успел обалдеть от его слов. Простите, что? Ему не послышалось? — «Поработать»? — передразнивает Чонгук недоумённо. — Кажется, ты не знаешь слова «нет». Я уже не раз сказал тебе, что мне не нужна наша связь. Ты можешь идти и жить так, как тебе хочется. — Кажется, ты тоже не знаком со словом «нет», Чонгук, — Чимин в точности повторяет его прохладный тон, несмотря на то, что его речь имеет куда более пламенное значение. — Возможно, я сказал тебе, что не оставлю тебя, лишь раз, но сейчас воспользуюсь возможностью сделать это снова. Я. Тебя. Не. Оставлю. Хм. Это интересно. — Да? А как же твой ненаглядный Мин Юнги? Чонгук знает, что делает. Чужое-знакомое имя вбивает нож прямиком в Чиминову грудь и проворачивает рукоять. Реакция выходит именно такой, какую Чонгук и ожидает, хотя, стоит признать: Чимин умело берёт себя в руки и контролирует свои эмоции, несмотря на череду очевидных провокаций. Держится он очень даже стойко и достойно. Но есть что-то в том, чтобы его дразнить, поддевать, выводить на чистый нерв. Есть что-то в том, чтобы открывать в нём что-то такое, чего Чимин сам о себе вплоть до встречи с Чонгуком мог не знать. — При чём здесь Юнги? Почему ты всегда упоминаешь его? — О, а я не должен? — с холодной насмешкой рассуждает Чонгук. — Он же твой возлюбленный. Или я уже что-то пропустил? Вы с ним поссорились, и теперь ты пришёл искать утешение в моей постели? Чимин набирает воздух в лёгкие от возмущения, чтобы чем-то ему возразить. Постель. Вот оно что. Чонгук открыл ту самую неловкую тему, которой, в о з м о ж н о, будет достаточно, чтобы выставить Чимина за дверь. Если надавить на нужные точки, всё может сработать. — Или он тебя больше не удовлетворяет? Решил узнать, каков же секс с соулмейтом, м? Я слышал, это самое непередаваемо чистое и охренительное чувство, когда тебя ласкает истинный. Его как будто создали сами ангелы. Чистый экстаз. Настоящее блаженство. Хочешь проверить, с кем трахаться всё же будет лучше, прежде чем принять финальное решение? Или ты здесь потому, что Мин Юнги не даёт тебе быть сверху, м? Может, мне дать тебе разок, чтобы ты уже отвалил? — Чонгук с напускной опасностью подходит к нему практически вплотную, вынудив Чимина вжаться в кухонную стенку за его спиной. — Того гляди, и вкусовые предпочтения изменятся, господин Пак. — С чего ты решил, что что-то знаешь о моей личной жизни? — Чимин смотрит на него гордо, ни капельки не испуганный и не ошарашенный резкостью и раскованностью Чонгуковых слов. — Особенно то, каков я в постели? — А ты не таков? Ты не «хороший мальчик» у нас? Выдох Чонгука обдаёт жаром мочку уха Чимина, спровоцировав ощутимую дрожь. Чонгук не ошибся — Чимин взаправду воспользовался его гелем для душа. Он весь пахнет им. Сейчас так легко обмануть логику и позволить себе поверить в то, что он больше ничей другой, кроме Чонгука. Так легко… Но Чонгук на эту ловушку не попадётся, он не купится на обманчивые и мимолётные мысли. Он им не поверит. — Господин Пак любит держать контроль в своих руках? — науськивающим медовым голосом продолжает искушать Чонгук. — Как интересно. — Истинность тебя интересует только в плане того, каким у нас, чисто гипотетически, был бы секс? — Разве не это готовила для нас Вселенная? Чтобы твоё тело познало моё. Чтобы кто-то из нас разложил бы другого, скажем, прямиком на этом столе? Чисто гипотетически. А я человек широких взглядов, господин Пак, — новое-старое применение официального обращения теперь звучит ещё более интимно, чем если бы он просто звал его по имени. Чимин почти уверен, что это заставляет его коленки подсечься, телу жарко от парочки горячих слов, произнесённых э т и м с а м ы м г о л о с о м. Чертовщина какая-то. Это не соулмейт, это бес во плоти. — Звучишь так, будто был бы не против проверить эту гипотезу, — они оба делают на этом акцент, выделяют это особой интонацией. — Да хоть сейчас, — подыгрывает ему Чонгук. — С ума сошёл? Твоя мама в доме, Чонгук. То есть, наличие мамы в доме — единственное, что его останавливает, единственное, что его беспокоит? — А что такое? — издевательски сладко протягивает брат Тэхёна. — Разве, ты не трахался с Мин Юнги, когда рядом находились посторонние люди? Необходимость быть тихим, когда тебя доводят до оргазма, м? Важность прикусывания своих костяшек в попытке заглушить свои стоны? Разве это не входит в число твоих кинков? Или твоя сексуальная жизнь настолько скучна? — Осторожно, Чонгук, — практически шипит в ответ Чимин; пушистые ресницы даже не дрожат при лёгком моргании, как будто он боится разорвать зрительный контакт. Может, Пак Чимин — никакой не штиль вовсе? Может, он шторм, смертоноснее Чонгука, который норовит его поглотить? Откуда в нём этот неожиданный мрак, эта глубина? — Осторожнее, иначе я могу подумать, что твоя нездоровая одержимость моей сексуальной жизнью имеет корни в ревности. Чонгук? Ревнует? А Пак Чимин не о многом ли мечтает? Он едва переносит само его существование, какая тут ревность? — Пытаешься выдать желаемое за действительное? — дразнит его Чонгук с насмешливым хмыканьем. — Видать, в твоей жизни взаправду всё стало туго, раз ты впал в отчаяние и переночевал под дверями моего дома, как верный пёсик требуя моего внимания. Так мне тебя похвалить и погладить теперь? В следующий момент щеку резко обдаёт жаром. Чонгук немного отшатывается от пришедшейся на неё пощёчины. Взгляд Чимина делается суровым, ледяным, он режет Чонгука на мельчайшие куски, обращает его в прах, заставляет под ним разлагаться. Он страшен, но в то же время гипнотически прекрасен. Он смерч, он цунами, он же лавина, и он же — землетрясение. — Ты отвратителен, — комментирует Чимин мрачно. — Стараюсь быть таким для тебя изо всех сил. — Почему ты не можешь нормально? Истинность не заключается в одном лишь сексе. — Потому что мне ничего, кроме секса, не нужно. — Мы можем общаться, быть друзьями. Я хочу знать, о чём ты мечтаешь, что тебя угнетает, что делает тебя счастливым… — не отступает Чимин. — Прямо сейчас меня бы сделало счастливым то, если бы наши пути разошлись и никогда больше не пересекались. Мне не нужны друзья, мне не нужен человек для общения. Мне не нужно, чтобы меня жалели. Я сильный сам по себе, так что секс — единственная моя потребность. — Для секса у тебя есть Ким Югём, если меня не подводит память, — перечит ему Чимин. Он взаправду купился тогда на слова Югёма… С ума сойти. — Неужели, ты ничего не хочешь для души? Это не должно быть чем-то каждодневным, чем-то обязательным, но, неужели я так тебе противен и ненавистен? — Для души? У меня нет души, Чимин. Люди с душами в таких местах не выживают, так что от своей Чонгуку пришлось с детства ещё отказаться. — Мне не нужна душа. Не нужны чувства. Не нужен ещё один человек, за которого он будет переживать и о ком волноваться. Ему не нужен соулмейт. Не нужен. Чимин делает то, чего они оба не ожидают, — осторожно прикасается ладонью к его щеке. Да, той самой, которой ударил. К тому самому месту, куда пришлась пощёчина. Два таких разных действия, когда одно отрезвляет, а второе окунает в эйфорию. Удар не был болезненным, а вот нежность поглаживания подушечек пальцев он чувствует сполна, и кажется, что ещё никто до Чимина не был с ним настолько ласков. К этой тёплой ладони хочется льнуть. — Я не верю. Ты лжец, — шепчет ему Чимин, заглядывая прямиком в глаза и отыскивая в нём ту самую душу. Чонгук не справляется с собой, он выпускает на волю одно из тех потаённых желаний, которые и сам перед собой отказывался признавать. Он наклоняется к нему, касаясь губ поцелуем, и готов поклясться, что эти губы ему хотелось бы целовать целую вечность. Они мягкие, нежные, сладкие. И сам поцелуй выходит со вкусом бананового молока. Чёрт. Чёрт! Твою мать! — З-зачем ты меня поцеловал? — заикаясь от накатившего шока и неподготовленности, шелестит Чимин внезапно слетевшим на фальцет голосом. У Чонгука имеется так много ответов на этот вопрос… «Потому что хотел». «Потому что желал». «Потому что ненавидел». «Потому что хотел, чтобы ты ушёл». «Потому что ты мой». «Потому что когда, если не сейчас?» «Потому что твои речи действовали на нервы». «Потому что думал, что это вытащит тебя из-под моей кожи». — Думал, это оттолкнёт меня от тебя. Меня от тебя. Чонгук стоит к нему слишком близко. — Ну как? Оттолкнуло? Нет. Результат совсем не таков, он диаметрально противоположен ожидаемому. — Конечно, — он раскошеливается на остатки лжи, криво улыбаясь. — Лишь ещё раз убедился в том, что ты не нужен мне рядом. — Ты всех людей так проверяешь? Всех целуешь, чтобы определить, отводить ли им место в своей жизни? — с вызовом уточняет Чимин напряжённо. — Могу ещё трахнуть для точности, но в таком случае ничего выше любовников я бы нам не присвоил. Да и спать я повторно не стал бы. Чисто гипотетически. А гипотезу мы, я смотрю, любим оба. — Для тебя это действительно пустой звук? Мы поцеловались, чёрт возьми! Не юродствуй! Это не шутки! — взрывается Чимин раздражённо, скрещивая на груди руки. — Чего ты ожидал от меня? Что я внезапно рассыплюсь и расползусь в потоке резко нахлынувших к тебе чувств? Тебе мои чувства тоже не нужны, Чимин. Мы ничем друг другу не обязаны. А если переживаешь за поцелуй, то вспомни, что твой дражайший и распрекраснейший, святой Мин Юнги тоже, на минуточку, целовал другого за твоей спиной. Будет ему наука, как ходить налево. — Чонгук! Никто так экспрессивно даже по имени его ещё не звал. И вряд ли кто-то назовёт. Этот голос способен вытащить из его темноты, привести к свету. — И, раз ты не убил его на ровном месте за поцелуй с Тэхёном, полагаю, он теперь твой должник. — Чон Чонгук! — А теперь извини, мне пора идти. Надеюсь, мы ещё увидимся… Скажем, никогда, — бросает Чонгук, прежде чем выйти из кухни и оставить Чимина одного.

***

Первая мысль — пойти на поводу у этого бестолкового мальчишки и кинуться за ним вдогонку. Однако Чимин отдаёт отчёт своим действиям. Он знает, кто он: он Пак Чимин, и если уж и играть в эту игру, то только по своим собственным правилам. Единственное, что ему хочется, но так и не удаётся сделать, это по-человечески попрощаться с мамой Чонгука перед уходом. Ничего. Это не последняя встреча с ней. Чимин не намерен отступать теперь, когда ему был дан зелёный свет от самой госпожи Хван. Чонгук думает, он движется к победе, но в итоге он будет обречён на провал. Чимин будет здесь, чтобы окончательно в этом убедиться. Он садится в такси, когда понимает, что на нём до сих пор Чонгуковы вещи. Господи, что за упёртый осёл вообще? Вселенная решила изрядно поиздеваться над Чимином или что? За что ему именно такой истинный? Головной боли он успеет доставить уйму, прежде чем сломается. Но этот слом точно гарантирован. Пусть даже не сомневается! Чимин не понимает, что чувствует: ему и злостно, и стыдно, но вместе с тем он не может никак отвязаться от той нежности, которая накрыла их обоих с поцелуем. Телу всё ещё жарко, губы горят, а в памяти возрождаются воспоминания, случившиеся только что. Контакт инициировал Чонгук, но Чимин рискует соврать себе, если станет утверждать, что что-то в нём не хотело того же. «Потому что думал, это оттолкнёт меня от тебя». Чимину бы хотелось того же. Хотелось бы не видеть в Чонгуке кого-то большего, чем того, с кем можно было бы дружить. Ему ничего не нужно, кроме секса? Что ж, Чимин намеревается заставить его пересмотреть своё решение! Он привяжет к себе Чонгука всем, что останется. И да. Он обязательно придёт по ту его душу, которую заметил в глазах. — Алло, Джин? — Чимин торопливо набирает номер одного из братьев Ким и нетерпеливо дожидается, когда гудки сменятся отвеченным звонком. — Мне нужна небольшая услуга. «Сам Пак Чимин нуждается в помощи? — по ту сторону трубки раздаётся заинтригованный голос. — Что ж, удиви меня». — Ты как-то говорил, что знаешь людей, которые управляют национальной службой доставки. «Так. И?» — Мне нужно, чтобы они перевели одного своего работника в мой офис. Он будет работать исключительно на мой модный дом. «Отправь мне контактные данные этого человека, дорогой. Два дня — и твой каприз будет исполнен». — Я тебя обожаю, Ким Сокджин! — Чимин давит в себе счастливый визг, подпрыгивая на заднем пассажирском сидении. Водитель напряжённо глядит на него в стекло заднего виденья. «Меня нельзя не обожать. Я единственный и неповторимый». — Что есть, то есть. Чимин злорадно улыбается пасмурным видам за окном, рассматривая с высоты спальные районы сеульских трущоб. Пальцы невесомо касаются губ, познавших тепло касания истинности. Теперь он понимает Юнги, но ума не может приложить, как противостоять этому. На это легко подсесть, к этому легко привыкнуть. Это запросто становится на первое место, двигая все предыдущие поцелуи в сторонку. Это захватывает, и в самом моменте так просто можно потерять голову, совершив череду ошибок… Юнги прав, отпираться этому чувству дико сложно, стоит лишь раз попробовать. Но Чонгук нужен Чимину для души. Н е б о л е е. Вызов принят, Чон Чонгук!

***

Юнги опускает взгляд на часы, внезапно заразившись страхом опоздать. Место всё то же, как и в первый раз — простецкое кафе со столиком у окна. Хосока ещё нет, так что он успевает заказать себе кружку крепкого кофе и почти опустошить её, пока в дверях не появляется немного запыхавшийся доктор Чон. — Прошу прощения за опоздание, мне это не свойственно, однако обстоятельства сегодня сами диктуют мне распорядок дня, — он здоровается с Юнги вежливой и ненавязчивой улыбкой, энергично ответив на рукопожатие. — Всё в порядке, — басит Юнги, прочистив горло. В нём ещё остаётся горькое послевкусие ничем не разбавленного кофе. — Всякое бывает. — Я очень признателен, что Вы всё-таки не отказались от моей помощи, Юнги. Понимаю, это очень непросто для Вас, но спешу Вам напомнить, что на этом пути Вы не останетесь одни, — доктор Чон Хосок утвердительно кивает, силясь дать ему хоть какие-то гарантии. — Быть может, меня не будет с Вами в снах, но я всегда буду рядом после них. — Я понимаю. Хосок заказывает себе кусочек яблочного пирога и зелёный чай без сахара, пока их беседа становится чуть менее напряжённой. — Разумеется, в работе с Вами у меня так же есть и научный интерес, так что, если Вы не будете против, я хотел бы вести о Вас записи, описывать Ваше физическое состояние, Ваши эмоции. Но для этого мне нужно получить Ваше разрешение, Юнги. Я ни в коем случае не стал бы делать это без Вашего ведома. Если Вам принципиально, в своих исследованиях я не стану упоминать Ваше имя. Юнги кажется, он в порядке с этим. — Честно говоря, я нахожусь в таком отчаянии, что мне уже абсолютно всё равно, доктор Чон. Я просто хочу домой, к любимому человеку, которому причиняю сейчас огромную боль. Если Вы знаете, когда это закончится, когда я снова стану собой, тогда я буду сотрудничать с Вами. — Я прекрасно понимаю Вашу ситуацию, Юнги. Этому наступит конец. И я буду рядом с Вами, чтобы не позволить Вам рухнуть вниз. Хосок даёт себе время, чтобы проверить уведомления, поступившие на телефон. — Вообще-то, — проговаривает он с оптимизмом, — кое-кто ещё согласился направлять Вас на этом пути. — М? — недоуменно мычит Юнги, поведя бровью. — О чём Вы? — Надеюсь, Вы не рассердитесь, если я скажу, что рассказал о Вас Кико. Мы до сих пор поддерживаем с ней связь. Услышав о Вас, она сказала, что хотела бы поделиться с Вами своим опытом, поэтому она и её муж приехали ради Вас в Корею. Над дверью кофейни шумит музыка ветра, и Юнги оглядывается на вошедших в здание посетителей. Их двое: молодые парень и девушка, что кажутся настолько влюблёнными друг в друга, что наотрез отказываются даже расцеплять руки. Её короткие чёрные волосы собраны в маленький хвостик на затылке. Зауженные штаны вправлены в высокие кожаные ботинки. Его же волосы вытравлены в синий и уложены гелем, а туловище обтягивает тёмно-синяя водолазка. — Добрый день, господин Мин Юнги, — её корейский превосходен, — отмечает про себя Юнги, слушая её приветствующую речь. — Я Такахаши Кико. Рада с Вами познакомиться и мне очень жаль, что при таких обстоятельствах. Юнги тяжко сглатывает ком в горле. Сложно представить, что эта улыбчивая девушка однажды была на его месте, проходила через всё то, через что сейчас проходит он. Она заново научилась улыбаться и быть счастливой… Это… Это дарит надежду на то, что к нормам жизни всё ещё можно будет вернуться. — П-приветствую, — сухо каркает он в ответ. — Это мой муж, Йошимото Катцу. Он не силён в корейском, за что он заранее просит прощения, — она представляет ему своего молодого человека, и его понимания языка оказывается достаточно для того, чтобы поздороваться с Юнги: — Д-добрый день. — Катцу мой муж и мой предначертанный. Губы Юнги приоткрываются от шока, пока глаза пытливо рассматривают Катцу. Он помнит, как Хосок говорил, что истинный Кико выбрал жизнь вместо смерти. И сейчас он здесь, здоровый, ж и в о й. А какой выбор сделает Тэхён?